annihilatio

За окном лил дождь. Его тяжелые крупные капли барабанили по оконной раме и неминуемо растекались крошечными ручейками вниз. Между этими струйками вода собиралась в целые колонии из кругляшей и выпуклых овалов, окрашенных в желто-оранжевый, точно огненные брызги на темном небесном холсте. Джисон сидел за письменным столом и равнодушно наблюдал за их молчаливой игрой, подперев подбородок рукой. Кап. Кап. Кап. Эта размеренная дробь смешивалась с криками и сильными, по-настоящему мужскими выражениями на первом этаже: мама снова ссорилась с отчимом. Истошные вопли, битая посуда, заляпанный стакан с чем-нибудь горячительным (обязательно недопитым) и использованный блистер выписываемых по рецепту транквилизаторов на кухонной тумбе наутро — все как обычно. Со временем возникающие будто из воздуха споры стали нелюбимой и оттого страшной колыбельной на ночь; после них безбожно раскалывалась голова и ныло в груди. Сегодняшний день во всем походил на вчерашний, словно кто-то забыл отменить копирование и наделал сотню однотипных страниц его жизненного сценария с карандашной пометкой в углу: «Ничего важного». Однако все же в нем было кое-что особенное — его восемнадцатый день рождения, который прошел по давно заученной схеме. Праздничного настроения от долгожданного совершеннолетия не было, как и не было желания отмечать и радоваться так и не тронутым подаркам. Все закончилось довольно быстро: гости в лице единственной бабушки и маминых подруг, которые, по ее словам, нянчились с ним в детстве, пришли и растворились почти сразу после того, как Джисон задул свечи на торте и поднялся к себе в спальню. У него не было друзей, с которыми он мог разделить веселье. Было ли это его собственным упущением или напутствием (скорее, жестоким извращением) мамы — уже непонятно. Она всегда говорила, что в первую очередь доверять можно только самому себе, а люди — они приходят и уходят. Они могут предать, могут ранить или обидеть. Одному в этом мире живется проще. Так она сказала, а потом привела в дом незнакомого мужчину, чтобы не чувствовать сжирающего одиночества. Джисон никогда не знал своего биологического отца, его присутствие сводилось к нулю, к ничего не значащей цифре. В детстве мама повторяла, что он улетел покорять звезды и не захотел возвращаться, потому что ему там понравилось. Там — на небе. Глупая сказка для сокрытия смерти. Но Джисон ее ни в чем не винил: по большей части он винил во всем самого себя за то, что не мог дать отпор и жить своей жизнью, а не быть марионеткой в умелых руках. Однако когда тебе с самого детства вбивали в голову лишь одну идею — априори правильную, — сопротивляться становилось все сложнее и сложнее. С прошедшим праздником наступивший сентябрь — самый ненавистный месяц в году — ощущался в разы хуже. Для Джисона осень никогда не была красивой, а очередная осень, проведенная в стенах этого роскошного, но бездушного дома навевала лишь подавленность и желание залезть под одеяло с головой. За осенью следовала зима, затем — весна и лето. Такой очевидный и безрадостный круговорот сезонов. Впрочем, ушедшее лето тоже не принесло с собой никаких известий и великих перемен. Наверное, его даже можно было назвать трагичным, что по своей природе противоречило самой сути этого сезона. Словно в ретроспективе Джисон видел самого себя, стоящего на подъездной аллее у железного почтового ящика ядреного красного цвета и вскрывающего белоснежный конверт с печатью университета в углу. Тот августовский день запомнился ему своей беспощадной жарой, арбузным лимонадом в покрытом каплями конденсата графине и, кажется, сломанной жизнью, каким бы громким ни было последнее заявление. Он завалил внутренний экзамен — первое и самое главное, что стоило понять. Дальше следовало официозное и до безобразия бездушное: «Нам жаль сообщать Вам, что…» и «Благодарим за потраченное время и приложенные усилия…» Конверт тут же полетел в мусорный бак, мамины руки, ухоженные, с крупным рубиновым перстнем на указательном пальце — верх безвкусицы — обвили плечи в неумелом и непривычном утешительном жесте. Возможно, это и стало точкой невозврата. По крайней мере, тогда это казалось настоящим концом света; его личный армагеддон, в котором все мечты и надежды, сожженные божественным пламенем, пали навзничь. С течением времени на место разочарованию пришла злость, жгучее тягостное чувство, которое, подобно смертельному урагану, сметало остатки внутреннего самообладания. В какой-то момент Джисону начало казаться, что все подстроено, что его собственная некомпетенция и, вероятно, нехватка умственных способностей были вытеснены чьим-то горячим желанием ему насолить. Ободряющие слова мамы и отчима, эти бесполезные фразы по типу: «Не получилось в этом году — получится в следующем», — и постоянно подбрасываемые буклеты разных университетов страны делали лишь хуже. На фоне внутренних переживаний развилась паранойя и бессонница, изо дня в день голова гудела так, будто она была пустым металлическим барабаном, в который засыпали железную труху и хорошенько взболтнули. Даже сейчас Джисон смотрел на очертания своего едва заметного отражения в оконном стекле и не знал, куда деться от навязчивых мыслей, вызванных чужой ссорой. Вдруг на первом этаже послышался треск разбивающегося стекла и последующий истерический плач: с невысокой тумбы упала любимая мамина ваза. Джисон нахмурился и, захлопнув до краев исписанный блокнот, поднялся с места. Слово «жалкий», обведенное в жирный овал несколько раз, плыло клеймом перед глазами. В коридоре было темно. Он щелкнул выключателем, включив верхний свет, прошел в самый конец к широкой лестнице, ведущей на первый этаж, и застыл на месте возле кончающейся стены. Отсюда можно было увидеть, как мама сидела на кожаном диване в просторной гостиной и трясущимися руками смахивала слезы белым носовым платком, в то время как отчим мерил комнату широкими шагами, без остановки бубня себе что-то под нос — точно Джимми и Элисон Портер в разгар очередного бессмысленного семейного скандала. Джисону никогда не нравился его новый папа. Несмотря на семь лет, прожитых под одной крышей, назвать его настоящим отцом у него не поворачивался язык. Он был слишком правильным, слишком дотошным, слишком… не родным. Чужая кровь на то и чужая, поэтому, когда мама невзначай бросала выводящее из себя: «Вы чем-то похожи, оба упертые и приверженные одной идее», — ему хотелось пустить в ход кулаки, хотя он никогда не умел драться, а мама никогда не умела слушать и поддерживать. Во всяком случае, с выбором подходящих слов у нее были проблемы. Более того, она ничего не знала о его интересах и жизненных стремлениях: наверное, эта тема ее просто не интересовала. Ведь иногда так случается. Единственное, что у нее отлично получалось, — делать замечания по поводу беспорядка в комнате, читать дешевые бульварные романы и восхищаться подборкой цитат на латыни из интернета. (Ими она была просто одержима, а летом и вовсе сметала все латинские антикварные издания с полок букинистического магазина и расхаживала по дому а-ля самопровозглашенный философ, цитируя строчку за строчкой. У нее был ужасный акцент, и Джисон сильно сомневался в том, что она улавливала суть произносимого.) Отчим же, хоть и тайный приверженец учтивых взглядов, около ласковых слов и советов ни попадя, был огромной ледяной глыбой с едва торчащим над поверхностью воды острием. Дотронься — поранишься. Остальная часть была сокрыта и расколоть лед не смог бы даже нос Титаника, идущего напролом. Нередко он налегал на стакан, оправдывая эту слабость смертельной усталостью и пресыщением жизнью. Их возрожденная семья казалась образцовой лишь снаружи, но внутри царил полный разлад. С низкого кофейного столика на пол полетела стопка книг. Вздрогнув от громкого звука, Джисон снова сфокусировал внимание на происходящем. — Я не могу поступить иначе! Как ты не понимаешь? — мамины плечи тряслись с такой силой, словно она сидела в их прачечной на давно не используемой старой стиральной машине, поставленной на отжим. — Это ради его безопасности, ради нашей безопасности. — Тогда вытри, наконец, слезы и сделай то, что от тебя требуется, — голос отчима — серьезный и грозный — заполнил большую, но скудно обставленную гостиную, отражаясь от стен. — Ты прав, — в ответ на его слова она судорожно закивала головой. — Так будет правильно. Джисон должен… Он должен… Джисон так и не услышал, что он должен на этот раз: словно почувствовав его любопытный взгляд, отчим поднял глаза прямо на него и свел брови на переносице — недобрый знак. Шустро скрывшись в своей комнате, он прислонился к закрытой двери спиной, вслушиваясь в наступившую тишину и бешеный ритм сердца. Кажется, в этом звуке растворился даже дождь за окном. Джисон ничего не понял из подслушанного разговора; о какой безопасности шла речь, оставалось загадкой, а задавать лишние и глупые, как ему всегда говорили, вопросы ему не хотелось. Каждый их разговор заканчивался хорошей взбучкой и потерянными нервными клетками. Надоело. Ему все это по-человечески осточертело. Однако в сердце закралось дурное предчувствие. Боясь того, что к нему в комнату кто-нибудь зайдет с очередной воспитательной беседой, он быстро ретировался в душ, а когда вернулся, весь дом окутала темнота и практически зловещая тишина. На письменном столе горела включенная до этого лампа, рассеивая вокруг тусклые тени и обрисовывая пространство шероховатыми образами: заваленный снизу доверху книжный шкаф, подвесное кресло с мягкой коричневой подушкой, пушистый ковер с длинным ворсом. Его комната была единственным местом в доме, в котором было приятно находиться. Вдруг снаружи что-то приглушенно лязгнуло и будто бы запищало. Джисон скорее по инерции взглянул на широкое окно и тут же ужаснулся: со стороны улицы, на оконном отливе, сидел крупный ворон. Он нахмурился. Странно. К ним никогда не залетали птицы, уже как несколько лет по периметру двора были расставлены ультразвуковые отпугиватели — прихоть отчима. Не придумав ничего лучше, Джисон осторожно подкрался ближе и, склонившись над столом, взглянул на его лоснящиеся черные перья. Что-то было не так. Ворон не пугался человеческого присутствия и с гордо поднятой головой смотрел в ответ, любопытно моргая глазами-бусинами. Вокруг левого глаза выделялось ярко-белое пятно, мощный клюв был плотно сомкнут. По спине побежали холодные мурашки, дурное предчувствие не покидало ни на секунду. — Кыш! Он постучал по стеклу несколько раз, но ворон даже не встрепенулся. Стиснув зубы, Джисон одним рывком задернул плотные шторы и упал ничком на кровать, накрывшись одеялом с головой. Несмотря на то, что в доме было тепло, все тело била крупная дрожь, словно холод исходил не снаружи, а изнутри, сковывая сознание. Теплое пуховое одеяло не помогало, он продрог до костей. Полночи Джисон метался по постели, пытаясь угнаться за обрывками сна. Сначала его тревожили кошмары: темный коридор с широкими арочными окнами, лунное затмение, собственные окровавленные руки с вложенным в них сверкающим ножом. И зов. Чей-то отдаленный зов, похожий на взмах крыла. Кто-то звал его. Ему нужно было идти. А затем из беспокойных сновидений его выдернул ослепляющий свет и чьи-то грубые руки, хватающие подмышками. Джисона тащили вниз по лестнице как безвольную тряпичную куклу. Босые ноги скользили по обшитым ковролином ступеням: глухое протяжное тук-тук-тук затмевало удары сердца в висках. На первом этаже его уже ждали мама с отчимом, две грузные тучи с ничего не выражающими лицами. Пренебрежение — вот какую эмоцию Джисон все же успел считать. На диване лежала зачем-то подготовленная стопка вещей однотонного черного цвета, на полу, у кофейного столика, возле которого совсем недавно разворачивалась драма, стояли осенние ботинки и объемный чемодан, тот, что отчим обычно брал с собой в дальние командировки. — Джисон, тебе пора уезжать, — несмотря на напускное безразличие, мама выглядела до нездорового бледной. — Одевайся, я уже все подготовила. — Куда уезжать? — Джисон с облегчением выдохнул, когда двое бритоголовых мужчин наконец-то отпустили его руки. Глаза только-только начали привыкать к яркому освещению, но мозг все еще не проснулся. — Это какая-то праздничная шутка? — Одевайся и не задавай глупых вопросов, — в разговор встрял отчим. Джисон его не боялся. Никогда не боялся, но сейчас его слова имели по-особенному тяжелый вес. — Я никуда не поеду, пока вы мне не объясните, что происходит. — Прости меня. Это все, что сказала мама, прежде чем Джисона снова схватили под локоть и потащили к выходу. Если до этого ситуация походила на неудавшийся розыгрыш, то теперь стало по-настоящему страшно. Он уперся пятками в отполированный паркет — кажется, это был французский Chevron, — пытаясь вырваться, но один из мужчин ловко перехватил его за запястья и сжал так крепко, словно желал стереть его кости в мелкую крошку. — Это какая-то ошибка, — Джисон со всей силой, которая была в его не таком уж хрупком юношеском теле, задергал руками и ногами. Бесполезно. — Вы не можете никуда меня отправлять, не спросив моего мнения. Куда меня забирают? Прислушайтесь ко мне хотя бы один раз: я никуда не поеду! — Так будет лучше для тебя. Мы с твоим покойным отцом сделали все, что в наших силах. Видеть безразличие на родном лице — хуже самого жестокого предательства. От него хотели избавиться, пока непонятно как и зачем, но факт оставался фактом: Джисона бросала собственная мать, самый дорогой человек во всем мире. Хоть между ними никогда и не было крепких и нежных взаимоотношений, на душе все равно скреблись кошки. — Зачем? — по щеке скатилась первая горячая слеза. — Зачем ты так поступаешь со мной? Мама лишь грустно покачала головой и уткнулась лицом в плечо отчима. Плакала. Это стало последним, что он увидел. Массивная входная дверь закрылась с глухим хлопком, вынося приговор: ему здесь больше не рады. Его насильно затолкали на заднее сиденье черного автомобиля с тонированными стеклами, небрежно бросили вещи следом и захлопнули дверь. Когда машина тронулась с места, Джисон свернулся калачиком и заплакал от безысходности. Так, как не плакал никогда. // За окном один за другим сменялись однотипные пейзажи. Черные поля переходили в непроходимые леса и болотистые низменности. Неизменными оставались только затопившая окружение серость и густой туман, стелющийся по земле. Джисон не помнил, в какой именно момент его одолела сонливость, но когда он проснулся и понял, что это не очередной ночной кошмар, снова всхлипнул, хотя плакать уже было нечем. Запас слез истощился, оставив после себя лишь бесконечную пустоту и зияющую дыру в груди. Его везли в неизвестном направлении непонятно куда. Не так он представлял себе свою жизнь после восемнадцати лет, прожитых в тепличных условиях. В машине стояла гнетущая тишина, изредка нарушаемая шмыганьем заложенного после истерики носа. Двое безымянных мужчин, сидящие спереди, на протяжении всей поездки не произнесли ни слова. Джисон пытался их разговорить, пытался выпытать хоть какую-нибудь ценную информацию, но все его тщетные старания разбивались о молчание: казалось, даже со стеной можно было построить куда более конструктивный диалог. И если в машине стояла тишина, то в голове было все с точностью до наоборот. Там вертелись и клубились черным дымом мрачные, уродливые мысли. Джисон раз за разом прокручивал все возможные варианты маминого поступка, некоторые из которых доходили до полного абсурда, но ни к чему толковому так и не пришел. Повлиял ли на их с отчимом решение подслушанный разговор или все было предрешено заранее? Он не знал. Единственное, что он понял, — его бросили. Вышвырнули из дома как ненужную вещь, даже не потрудившись ничего объяснить. В их семье всегда все происходило именно так: любое мнение, хоть каплю отличающееся от установленной нормы, не имело никакого веса и смысла. Джисон осознал это еще в подростковом возрасте и, сдавшись, перестал сопротивляться. А, как всем известно, то, чему ты сопротивляешься, остается. Навсегда. Поежившись от прохладного осеннего воздуха, просачивающегося со стороны дверей, Джисон потянулся к лежащей на сидении куртке и, надев ее, спрятал подбородок в высоком воротнике. Никаких трогательных прощаний — лишь холодный расчет, и вот он сидел и мерзнул в тонких спальных штанах и обутых на босые ноги ботинках, хотя, помимо куртки, на сидении валялся брошенный ему прямо в лицо чистый комплект одежды. Сунув окоченевшие руки в теплоту карманов, он удовлетворенно выдохнул, прикрыв глаза, и тут же замер, потому что внутри подушечки пальцев наткнулись на что-то шероховатое. Джисон с неким опасением достал сложенный несколько раз лист бумаги и медленно его развернул, любовно расправив по краям. Сердце екнуло: это была написанная от руки записка. Мамин витиеватый, однако стройный почерк, буква к букве, он узнал почти сразу и, затаив дыхание, принялся читать. Хотя прекрасно знал: то, что он увидит, ему, скорее всего, не понравится. «Дорогой сынок! Сейчас мне очень трудно собраться с мыслями, но я должна попрощаться с тобой достойно. Как мать прощается с тем, кому она подарила жизнь. Ты можешь думать, что я поступаю неправильно, можешь злиться и ненавидеть. Ты имеешь на это полное право. Первое и единственное, что я хочу тебе сказать: я тебя люблю. Так же сильно, как луна любит солнце. Ты — моя луна, Джисон. Я тебя родила, вырастила и теперь отправляю в лучшую и безопасную для тебя жизнь. Дальше ты должен двигаться без меня. Моему поступку нет прощения, и все же я не хочу расставаться на печальной ноте. Это — моя тебе благодарность за то, что ты спас меня своим рождением. Теперь настало время мне спасать тебя. Когда ты переступишь порог Академии, ты забудешь о своей прошлой жизни. Пожалуйста, не выкидывай это послание. Пускай оно будет напоминанием о том, что ты никогда не был и не будешь одинок. Хорошо питайся, не пренебрегай здоровьем и находи радости в каждом прожитом моменте. Я очень надеюсь, что ты наконец-то встретишь настоящих друзей и правильного человека, который сможет полюбить тебя сильнее жизни, даже если будет стоять перед лицом смерти. Извини меня и передавай привет отцу в Зале Славы. Скажи, что я безмерно по нему скучаю и прощаю за все, что было сделано и сказано. С любовью, твоя мама». Джисон со злостью смял листок и засунул обратно в карман. Из глаз снова полились непрошенные слезы. Академия, отец, Зал Славы — поток новой информации кружил голову, отравляя мысли своими ядовитыми парами. Если до этого он надеялся, что жалкий клочок бумаги сможет дать ответы на все волнующие его вопросы, то он глубоко ошибался. Его просили о прощении. О том, чего он больше не мог дать. Наверное, это — один из немногих случаев, когда мама показала свои настоящие эмоции, пускай даже через ручку и самый обычный нелинованный лист бумаги, вырванный из блокнота. Однако уже сейчас он твердо решил: этому посланию осталось жить недолго, при первой подвернувшейся возможности он скормит его огню. Джисон не знал, были ли подобные мысли вызваны его пошатнувшейся душевной организацией и детской обидой, больше похожей на отторжение правды, но если он действительно все забудет, если в этом мире есть место, способное влиять на память, способное стереть все, что он так сильно ненавидел и в то же время любил, он согласится и начнет жизнь с такого же чистого нелинованного листа. Может, так будет лучше. Когда машина притормозила у обочины, Джисон выглянул в окно: кроме одинокого двухэтажного дома, стоящего на пустыре, вокруг ничего не было. Темное небо затянуло густыми серыми облаками, вот-вот готовыми снова разломиться пополам и напитать землю живительной влагой. По одной погоде было непонятно, день сейчас или ночь. Или его личный круг Ада. Это и есть так называемая Академия? Маленький, доживающий свое дом на отшибе? — На выход, — тучный мужчина за рулем обернулся. Джисона передернуло от звучания его твердого голоса: значит, не немой. — Уже приехали? — он в который раз огляделся по сторонам и не увидел ничего нового. Слабо верилось, что это — его пристанище на всю оставшуюся жизнь. — Куда мне идти? Ожидаемо, ответа не последовало. Джисон практически вывалился на пустую проезжую часть. У обочины его поджидал ярко-голубой чемодан, вытащенный из багажника, хотя, кроме него, из машины никто не выходил: наверное, показалось. Подтянув постоянно сползающие пижамные штаны, Джисон обернулся, но не увидел ни автомобиля, ни хотя бы намека на его черную удаляющуюся точку вдалеке. Теперь он был совершенно один, брошенный собственной мамой, оставленный на произвол судьбы посреди абсолютно незнакомой дороги. Время для выпрыгивающего ассистента режиссера с хлопающим нумератором в руках уже пришло? Сцена снята? Потому что все это до сих пор походило на чью-то глупую шутку. Бессмысленно побродив из стороны в сторону, Джисон задумался: и что теперь? Словить попутку и вернуться в место, где ему не рады? Судя по лесистой местности, до города был десяток, а то и сотня километров. Может, стоило попытаться дойти до ближайшего населенного пункта и попросить позвонить? Если мама над ним сжалится и попросит прощения в жизни, пускай даже по телефону, Джисон сможет ее простить. Через какое-то время, но сможет. Бросив растерянный взгляд на стоящий впереди дом, он сделал несколько глубоких вдохов подряд, а затем один длинный выдох. Не помогло. Этот дом — его единственная надежда. Ему ничего не оставалось делать, кроме как пойти ему навстречу и мысленно продолжать себя жалеть — хотя бы в этом он преуспел. Но, как только Джисон спустился вниз по небольшому пригорку, отделяющему трассу и бескрайнее поле, что-то произошло. Что-то, не поддающееся никаким объяснением. Колесики чемодана запачкались влажной после дождя землей, однако это — меньшее, что могло волновать. Вместо поля перед глазами появилась асфальтированная дорога, как будто кто-то взял и подменил картинку, пока Джисон моргал. По бокам от дороги простиралась линия густых деревьев, уходящая вдаль. Оставив чемодан и скинув на его ручку одежду, которую он, как спасательный круг, крепко сжимал в ладонях, Джисон сделал несколько шагов назад — впереди снова показалось поле и бездонный пласт сереющего неба. Неужели он медленно, но верно сходил с ума? Ступив обратно на асфальт, Джисон поудобнее перехватил ручку чемодана и со всей решимостью, на которую был сейчас способен, пошел вперед. Дорога была прямой и как будто бы никогда и никем не тронутой, такого идеального асфальта он нигде не видел. Даже пахло здесь по-другому: к запаху мокрой листвы и еловых иголок примешивалось что-то отдаленно напоминающее пряничную сладость. Джисон не знал, куда шел и зачем, но он снова слышал его — этот зов, похожий на шелест пожухлых страниц, на звук потрескивающих в камине поленьев и шуршание плаща, путающегося между ногами. Неизвестность тянула вперед. Он чувствовал себя очарованным, будто чья-то прохладная невидимая рука вела его все дальше и дальше до тех пор, пока прямо перед носом не появились мощные резные ворота с острыми треугольными пиками, разрезающими небо. «Академия для одаренных людей», — гласила металлическая табличка, висящая на одной из колонн. Не позволив ни одной ненужной мысли просочиться в голову, ворота тут же протяжно скрипнули, приоткрывшись. Джисон в который раз огляделся по сторонам и вступил на территорию Академии, испещренную каменными дорожками-змейками. Вмиг поднявшийся сильный грозовой ветер перелистнул перед глазами десятки образов: завернутый в пеленки младенец, дом, в котором он жил, ненавистная школа, соседский бульдог, добродушная женщина с серьгами-полумесяцами в ушах… Мама — самый родной человек. А потом, словно кто-то захлопнул тяжеленный книжный том, все прекратилось. Так же резко и неожиданно. Когда грудную клетку обожгла нестерпимая волна боли, вниз по щеке устремилась одинокая слеза. Последняя. Равнодушно стряхнув ее рукавом куртки, Джисон покатил чемодан дальше по широкой каменной дороге. Его окружало несколько величественных зданий: огромные возвышающиеся корпуса, связанные длинным арочным переходом; маленькие пристройки с широкими окнами, украшенными витражами; заброшенная на вид колокольня, каменные беседки. И все они — старинные, как будто украденные с картинки или праздничной открытки. По идеально постриженному газону, вокруг таких же идеальных пышных кустов, скакал ворон-одиночка. Остановившись, Джисон присел на корточки и взглянул на него поближе. Вокруг любопытного левого глаза пестрело броское белое пятно. Где-то далеко на подкорке сознания начала пульсировать глупая мысль: он его уже видел. Однако вспомнить, где и когда, не получалось, как будто часть мозга, отвечающую за память, набили толстым куском ваты. Это место, это окружение — все здесь было незнакомым, но почему-то ощущалось таким родным. Как приводящий в чувства глоток свежего воздуха после удушающего дня. После удушающей жизни. Миновав высокий уличный фонтан и оставив позади своего новоиспеченного друга с лоснящимися перьями, Джисон двинулся дальше. Что-то ему подсказывало, что здание в самом центре, выполненное в готическом стиле, — то, куда ему было нужно. Он никогда до этого не видел чего-то настолько могущественного и будоражащего, заставляющего внутренности трепетать. И, хоть он до сих не понимал, что он здесь делал, как он тут вообще оказался и что означало слово «одаренный» в названии Академии, внутреннее чутье подсказывало, что он больше не будет чувствовать себя одиноким. Никогда. Центральное здание с высокими острыми шпилями пронизывало сгустившийся вокруг туман. Его тяжелые, обнятые мхом каменные блоки создавали яркое присутствие небывалой мощи и непререкаемого авторитета. Несмотря на обветшалый со временем фасад, дизайн по-настоящему завораживал. Ни на секунду не переставая восхищаться, Джисон протащил увесистый чемодан по влажным ступеням и в ожидании замер перед громадной деревянной дверью, надеясь, что та, как и ворота, откроется сама по себе. Однако этого не произошло. Мысленно собравшись с силами, он нажал на ручку — в лицо тут же ударила волна тепла, а посреди просторного холла, залитого тусклым светом, словно из воздуха появился мужчина в костюме тройке и со смешными залысинами у висков. — Добро пожаловать, Хан Джисон, — его губы с тонкой сетью морщин у уголков приветливо приподнялись. — Мы тебя заждались.