annihilatio

— Академия для одаренных людей, ранее известная как «Братство дарованных», была возведена в тысяча восемьсот семьдесят третьем году и служила укрытием для всех людей, обладающих теми или иными способностями, а также тех, кто столкнулся с тяготами внешнего мира, — стук небольших каблуков и мерный, четкий голос эхом раздавались по пустынному коридору. — Раньше она принимала всех, кто нуждался в помощи, однако за последние десятилетия были внесены некоторые корректировки. Теперь Академия является новым домом для ста шестнадцати молодых людей, включая тебя, показавших свою одаренную и, к нашему огромному сожалению, не одобряемую обществом сторону. Стоит отметить, что… — Одаренный — значит умный? — Попрошу не перебивать. Джисон быстро пробормотал извинения и поспешил догнать удаляющуюся спину Пак Чесоля (так он представился пятью минутами ранее) — нынешнего управляющего Академии. Сразу же попросив отбросить формальности и обращаться к нему по имени, Чесоль повел Джисона по петляющим коридорам и проходным комнатам, параллельно проводя небольшую экскурсию и рассказывая об истории этого места. И, хоть Джисон правда старался вникать в услышанное, время от времени его внимание перетягивали на себя попадающиеся по пути вещи и, что более удивительно, люди. Настоящие живые люди. Совсем не похожие на вундеркиндов или, наоборот, отбросов общества, они ловко и практически незаметно маневрировали среди безлюдных коридоров. Джисон не причислял себя ни к одной из перечисленных групп, но до этого момента почему-то ожидал увидеть здесь кого-то, напоминающего затравленную серую мышь. Однако получив несколько заинтересованных (скорее, вгоняющих в краску) взглядов от пробегающих мимо девушек, он сразу же изменил свое мнение. — Как ты можешь понять, история этого места весьма длинная и нудная… — Чесоль продолжал свой долгий монолог. За очередным поворотом их поджидала узкая деревянная лестница с лакированными перилами и примостившимися под ступенями папоротниками в горшках, стоящими рядом с вычурной кушеткой. Настоящий живой уголок. Джисон не без усилий поднял свой чемодан и практически вприпрыжку взобрался на самый верх. — У тебя будет достаточно времени, чтобы ознакомиться с ней в нашей библиотеке и в течение предстоящих занятий. Не хочу загружать тебя информацией в первый день, — остановившись, он развернулся к опешившему Джисону лицом. Лестница вывела их в полукруглое сквозное помещение, из которого ответвлялся очередной коридор-змейка. — Однако, пользуясь случаем, хочу тебя попросить не вестись на провокации других и никогда, — Чесоль серьезно посмотрел Джисону прямо в глаза, — никогда не рыться в книгах, которые находятся в колокольне. Все их дубликаты есть в библиотеке, — вежливо улыбнувшись, он развернулся на пятках и прошел вглубь коридора. Его последняя просьба или, скорее, приказ пустил по загривку ледяной холод. Будучи абсолютно дезориентированным и уставшим, в ближайшие несколько дней Джисон в принципе не планировал высовываться из своей комнаты (она же у него будет?..) и тем более не собирался шастать по территории и копаться в запрещенных, как он понял, книгах. Нетрудно было догадаться, что эта тема была поднята намеренно: чтобы подогреть интерес или, наоборот, отпугнуть — непонятно. Тем не менее его все это мало интересовало. На данный момент единственной горячо желанной вещью был отдых. Джисон чувствовал себя так, словно его пропустили через эмоциональную мясорубку несколько раз подряд, хотя понять и вспомнить, почему ему было так дурно в моральном плане, он тоже не мог. Колесики чемодана покатились дальше. Несмотря на обветшалый вид здания снаружи, внутри все было совсем иначе. Стены, выкрашенные в светлый оттенок, и множество старинных зеркал создавали иллюзию пространства. Выполненная в одном стиле мебель из темного дерева была относительно новой, но никак не выбивалась из общего вида. Тут и там висели часы в виде лунных фаз и различные картины: портреты незнакомых ему людей, натюрморты, живописные пейзажи, пугающие своей реалистичностью. На встречающихся пузатых комодах стояли свежие цветы, свечи в массивных подсвечниках и разные мелкие побрякушки, добавляющие уюта. Это место источало изысканность. Однако Джисон чувствовал: еще один поворот — он окончательно потеряется в этом огромном запутанном лабиринте. Словно прочитав его мысли, Чесоль наконец-то остановился перед одной из двух дверей, расположенных по обе стороны коридорных стен. Прямо в ее центре висел обычный белый лист бумаги, на котором кривым пляшущим почерком было выведено:

«Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Наткнувшись взглядом на написанную от руки жирную надпись, Чесоль лишь поджал губы и укоризненно покачал головой. — Сколько раз им ни говори — они снова за свое, — разочарование на его лице подкрепил тяжелый вздох. — Вперед, Хан Джисон. Надеюсь, ты с ними подружишься. С ними? Он будет жить не один? Силуэт Чесоля растворился за поворотом, оставив после себя только шелест удаляющихся шагов и миллион неозвученных вопросов, на которые поскорее хотелось получить ответы. Желательно такие же развернутые, как проведенная лекция. Не зная, что ему теперь делать, Джисон обернулся: чуть дальше по коридору располагалась еще одна идентичная дверь, которую он приметил ранее. Наверняка очередная комната, и это значило только одно: капитулировать было некуда. Бессмысленно уставившись в написанную фразу (конечно же, знакомую, Божественную комедию он знал чуть ли не наизусть), он перебирал в голове варианты того, как лучше представиться и что вообще говорить. Джисон был готов признаться хотя бы самому себе, что ему было не столько страшно, сколько нервно. А нервничать ему и его организму было категорически противопоказано, если он, конечно, не хотел оказаться в уборной и насильно выворачивать себя наизнанку. Спустя несколько минут мысленных терзаний, он уверенно дернул ручку и, закусив щеку изнутри, смело шагнул вперед. Когда позади послышался хлопок и его чемодан наткнулся на препятствие в виде ковра, на него уставились шесть пар любознательных глаз. Ноги Джисона приросли к одному месту. Некоторое время в комнате — судя по всему, это была общая гостиная — висело молчание. Неуютная, звенящая тишина. Джисон чувствовал на себе взгляды сразу всех присутствующих, и от этого почему-то становилось еще противнее. Когда атмосфера безмолвия начала нагнетать, он неловко прочистил горло, но ему не позволили вставить ни слова. — И ради этого мы встали в такую рань? — один из парней, устроившийся в глубоком кресле подальше от остальных, оглядел его с ног до головы и презрительно фыркнул. — Сынмин, успокойся. Мы чтим традиции, — из-за приглушенного света Джисон не увидел, кто из оставшихся пятерых говорил на этот раз. — И не думай так громко, я все слышу. — Так не слушай. И вообще, хватит копаться в чужой голове. — Прекратите, вы его напугали, — в разговор вмешался новый голос. Настолько глубокий и густой, что по спине заскользила волна дрожи. — Джисон, не обращай на них внимания, в полнолуние у всех сносит крышу. — Теперь ты напугал его еще сильнее, придурок. Мы должны были делать вид, что не знаем его имени. Стоящий у входа Джисон наблюдал за разыгравшейся сценой со слегка приподнятыми бровями и не знал, за что зацепиться. Цитата на двери, по всей видимости, оказалась провидящей: теплая гостиная, конечно, не была похожа на Ад, описываемый Данте, но эти парни определенно выглядели как те, кто мог стать его головной болью. — У тебя милые штаны и отличная талия, — тот, что с глубоким голосом, попытался исправить ситуацию. — Откуда ты такой взялся, pulcher? Вышло скверно. Смутившись, Джисон рефлекторно одернул слегка задравшуюся спальную майку, даже не обратив внимания на незнакомое обращение. Чесоль настолько его загонял своим быстрым шагом, что он, весь потный и со сбившимся дыханием, снял куртку еще в первые несколько минут их своеобразной экскурсии, не вспомнив о том, что все это время был в пижаме. Почему — хороший вопрос. — Какие же вы омерзительные, — Сынмин — кажется, его звали именно так — поднялся с кресла и прошел мимо не растопленного камина в сторону одной из комнат. — Кто разбудит меня до вечернего занятия, тот труп. — Ты хотел сказать овощ? Или ты из садовника решил переквалифицироваться в убийцу? — Феликс, еще одно слово… — И что? Скормишь меня москитам? — Так, хватит! — в их перепалку вмешался сидящий посередине парень. Джисон видел в нем либо негласного лидера, либо человека, которому все остальные уступали по возрасту. — Идите выясняйте отношения в душевые. Там вас хотя бы никто не услышит, — поникнув плечами, добавил он. — С ним опасно оставаться наедине, Чан. Мало ли снова дыру прожжет, а потом будет всем говорить, что он случайно, — Сынмин поднял ладони и выставил по два пальца вперед, заключая последнее слово в невидимые кавычки. — У кого-нибудь есть попкорн? Я даже не жалею, что проснулся, — теперь новый бодрый голос раздался со стороны второго кресла, стоящего к Джисону ближе всего. Показав средний палец всем присутствующим (интересно, а к нему это тоже относилось?), Сынмин скрылся в самой дальней комнате, оглушительно громко хлопнув дверью. С нервюрных сводов, отделанных деревянным ажуром, мелкой крошкой посыпалась белая пыль, а Феликс, не сдержавшись, бросил тому в ответ обиженное «псих», что заставило Джисона тускло улыбнуться. Похоже, отношения у этих двоих были, мягко говоря, натянутыми. — Чанбин, давай хотя бы без твоих подколов, — Чан устало прикрыл глаза. — Джисон, извини за этот цирк. Проходи, чего ты там застыл? Джисон отмер спустя целую вечность. К этому моменту он еще не определился, что смущало больше: то, что все знали, как его зовут, или сам факт того, что ему придется сосуществовать с шестью крикливыми парнями в замкнутом пространстве неопределенное количество времени. Его же отправили сюда не навсегда, так ведь?.. А если и навсегда, то на это должна быть какая-то веская причина. Что он тут, собственно говоря, вообще забыл? Попытка напрячь мозг и вспомнить ожидаемо обернулась провалом. Ладно. Оставалось надеяться, что такие ссоры — редкое явление. Отчего-то именно они вызывали в нем приступ ответной агрессии. Помедлив еще мгновение, он прошел к освободившемуся креслу и, утонув в его мягкости, позволил себе расслабиться. Общая гостиная, расположенная в одной из башен, представляла собой небольшое помещение с камином, несколькими жаккардовыми диванами, детализированным темно-синим орнаментом, и широким обеденным столом, пристроившимся рядом с высоким стеллажом, что сверху донизу был заполнен книгами. Хаотично стоящие громоздкие шкафы и серванты перекрывали собой несколько узких окон. Повсюду были расставлены свечи в бронзовых подсвечниках: снова не зажженные, как будто все здесь панически боялись яркого света. Благоустроенность комнаты боролась с ее поразительной схожестью со склепом — к такому выводу пришел Джисон. Закончив с беглым осмотром, он вернул внимание к своим будущим (или уже нынешним) соседям, которые с прежним интересом смотрели на него в ответ. — Может, заварить тебе чай? Когда Чан доброжелательно улыбнулся, на его щеке появилась очаровательная ямочка, и Джисон окончательно успокоился, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. На данный момент общение с людьми доставляло ему чувство наполненности. Он сильно изголодался по непринужденной болтовне и проявлению эмоций, но так и не смог вспомнить, когда разговаривал с кем-то в последний раз. Конечно, не считая Чесоля: его лекцию Джисон запомнит на всю жизнь. Кажется, у него начала развиваться серьезная амнезия. Пока Бан Чан, как он сам представился, делал ему чай, Джисон успел узнать имена остальных и зачем-то снова назвал свое. Мало ли. По правде говоря, у него была отвратительная память на лица, названия, цифры — в общем, буквально на все. Однако эта компания парней была настолько разношерстной, что в голову сразу же полезли подходящие для каждого ассоциации, а мозг начал подмечать самые незначительные детали. Чонин, например, носил брекеты и высокие вязаные гольфы отвратительного болотного цвета. Мысленно Джисон прозвал его лягушонком — в хорошем смысле. От Хенджина, парня с очень длинными ногами и плавными чертами лица, веяло знаниями и термоядерным кофе. На кончике носа у него болтались очки в круглой оправе. Джисон думал, что они для зрения ровно до тех пор, пока тот не ткнул пальцем в самый центр отсутствующей линзы, почесав веко. Феликс изначально показался холодным и слегка отстраненным — только до первой широкой улыбки, из-за которой вокруг глаз собрались крошечные морщинки, а Чанбин выглядел как человек, способный по-настоящему развеселить: от него исходила легкая, уютная энергетика. Делать поспешные выводы насчет ушедшего Сынмина пока что не хотелось, вдруг тот просто встал не с той ноги, всякое бывает. Когда Чан вернулся с дымящейся кружкой зеленого чая (как он догадался, что Джисон любит именно зеленый — загадка) и целой шоколадкой, отложив ту на журнальный стол у кресла, Джисон уже успешно прошел устроенный Чонином блиц-опрос на знание их имен. Запомнить всех не составило огромного труда; возможно, ему стоило пересмотреть предвзятое отношение к собственной памяти. Однако сейчас его интересовало несколько другое. К этому моменту в его голове уже собралась новая порция вопросов, которые он непроизвольно перебирал один за другим. С чего лучше начать? — Спрашивай все, что захочешь, — словно прочитав его мысли, Чан понимающе улыбнулся, за что получил косой взгляд от Чанбина. Джисон в один миг забыл все, о чем думал и спросил первое, что пришло на ум: — Откуда вы знаете мое имя? — Ты слишком громко думал, стоя перед дверью, — Чан легко пожал плечами. Джисон почему-то смутился, вспомнив, как он долгие минуты мялся у входа и мысленно проговаривал варианты того, что нужно говорить при знакомстве. Конкретно в тот момент в голове из стороны в сторону покачивалось перекати-поле. — Я думал вслух?.. — Нет, — зачесав свои темные волосы назад, к разговору подключился Хенджин. — Я ничего такого не слышал. Это Чан залез к тебе в голову и подслушал, а потом рассказал уже нам. — Залез в голову? — Джисон нахмурился. Ситуация начинала его напрягать. — Это такая метафора? — Он любит читать чужие мысли, — Феликс произнес это так просто, словно каждый второй на этой планете умел залезать другому человеку в голову. — Дурная привычка. Да, Чан? Однако ни удивленный Бан Чан, ни сбитый с толку Джисон никак не смогли отреагировать на слова Феликса: ровно в этот момент со стороны дальней комнаты послышался шум и через мгновение в гостиной появился Сынмин, одетый в уличную одежду. Молча их миновав, он с недовольным лицом прошел к выходу и с оглушительным лязгом закрыл за собой дверь. Снова. Джисон вдруг подумал, что, будь тот актером, ему обязательно стоило примерить на себя амплуа обозленного на весь мир отпрыска каких-нибудь богатых родителей. Ему бы наверняка подошло. Совершенно позабыв, что они обсуждали до этого, он тут же обратился к Феликсу: — Вы с ним не ладите? Лица всех остальных сразу же омрачились, а Феликс и вовсе стал серее грозовой тучи. Потупленные вниз взгляды и поджатые губы говорили сами за себя. Очевидно, Джисон был верен в своих догадках, и чужие отношения в действительности не были гладкими. В любом случае, это его не касалось, и он не хотел лезть не в свое дело в первый день среди чужих людей. (Не то чтобы он собирался заниматься подобным в будущем — при его желании влиться в их компанию злые пересуды делу не помогут.) Почувствовав себя виноватым за поднятую тему, он уже приоткрыл губы, чтобы извиниться, но входная дверь снова отворилась. В гостиной появился еще один незнакомый парень с огромным винтажным зеркалом в руках (точно не Сынмин), и вокруг воцарилась гробовая тишина. Один только Джисон, который ближе всех находился к выходу и ничего не понимал, вперил в его чуть размытую из-за слабого освещения фигуру свой излучающий любопытство взгляд. И тут же об этом пожалел. Когда их глаза пересеклись в самый первый раз, внутри что-то изменилось. Как будто бы зашевелилось и со страшной силой потянулось навстречу. Однако это было уловкой, потому что в ответ на него смотрели не с интересом, удивлением или безразличием. Эти глаза были полны животрепещущей ненависти. — Минхо, — бодро окликнул Чонин. — Знакомься, у нас пополнение. — Я занят. С зеркала упала одна крупная капля, насыщая ковер гранатовым цветом. Только сейчас Джисон заметил треснувшую глянцевую поверхность, которая пошла крупной паутиной. Как и то, что руки упомянутого Минхо тоже были перепачканы кровью. Ярко-бордовая, уже запекшаяся в некоторых местах, она полыхала алым пятном на его бледной коже. Он прошел вглубь гостиной и, облокотив зеркало на край обеденного стола, поспешил скрыться в одной из комнат, напоследок бросив короткое: — Потом заберу. Если продолжать начатый ассоциативный ряд, к Минхо было бы применимо слово холодный. Морозно-ледяной, возможно, в каком-то смысле даже опасный. От одного только зрительного контакта исходила такая мощная энергетика, что Джисон непреднамеренно осознал: с ним определенно будут проблемы. — Он всегда у вас такой? — Джисон и сам не знал, что имел в виду: его до сих пор потряхивало от пережитых эмоций. Все переглянулись между собой и, пожав плечами, почти в один голос загоготали: — Полнолуние. Тяжело вздохнув, Джисон сделал большой глоток уже остывшего горьковатого чая. Шоколад так и остался нетронутым. Посмотрев в сторону комнаты, куда минутой ранее ушел Минхо, он невольно поежился. А потом заметил одну странную деталь: стоящее у стола разбитое зеркало было направлено ровно на его кресло. И на секунду — лишь на одно короткое мгновение — он увидел в нем не свое покореженное отражение, а мутный сгусток черного цвета, обрамленный пушистым инеем. Он ничего не понимал. // После чаепития (пускай и одиночного), ему наконец-то выделили комнату. Джисон был безмерно этому благодарен, но вместе с ней он получил сразу несколько отягчающих факторов. Во-первых, ему придется жить вместе с Чонином и Сынмином, и если первый показался ему достаточно дружелюбным, то со вторым у них не заладилось с самого начала. Во-вторых, эта комната была больше похожа не на жилое помещение, а на небольшую оранжерею — или теплицу. Повсюду были расставлены цветочные горшки и вазы: на полу, на одиноком столе рядом с окном, на подоконнике, возле двери и у подножья кроватей, на верхушке платяного шкафа с резными выгнутыми ножками и, что самое удивительное, в самом шкафу, на одной из полок, тоже. На стене висело несколько декоративных лиан, сплетенных с гирляндами на батарейках, а над комодом — парочка плакатов (обязательно в зеленом цвете), вырезки из журналов по садоводству и небольшое медное зеркало в виде луны. Опять. Видимо, оно было обязательным атрибутом. В общем и целом все эти, казалось бы, несущественные мелочи создавали атмосферу, балансирующую на грани аляповатости. Пахло тут тоже отнюдь не как в гостиной: если там комнату заполнял аромат древесины, то здесь — земли и мешков с удобрениями, скорее всего, выглядывающих из-под кровати Сынмина. Джисон не знал, радоваться ему или совсем неиронично плакать. Будь его воля, он бы взял и переместил листок со входной двери на дверь, ведущую сюда, в этот зеленый Ад. Конечно, во всей ситуации присутствовал один жирный и перекрывающий многое плюс: например, то, что его не подселили к Минхо. Он был счастлив услышать, что и у Минхо, и у Чана были отдельные комнаты, рассчитанные на одного человека. Такого удара под дых он бы по-простому не пережил, хоть и считал их привилегию капельку нечестной. Наконец-то переодев успевшую надоесть и, благодаря Феликсу, смутить пижаму, Джисон принялся копаться в разложенном на полу чемодане. Первой странностью было то, что он не помнил, как и когда его собирал. Как бы он ни старался выцепить этот эпизод, в голову как назло лезли лишь размытые образы, которые он никак не мог собрать во что-то цельное. Подобные провалы в памяти начинали заметно беспокоить. Второй странностью стал абсолютно новый, упакованный в заводскую коробку телефон и такой же новый блокнот в твердом переплете, к которому был прикреплен желтый стикер. «С днем рождения». Аккуратно подцепив его пальцем, Джисон поднес тот ближе к лицу и зачем-то перевернул. Словно почувствовав, что здесь должно быть сокрыто что-то еще, он не прогадал: на обратной стороне тоже была витиеватая надпись. «Veritas odium parit». В написанном узнавалась латынь — до сих пор живой язык мертвых философов и поэтов. Джисон ненавидел его всей душой. Эта ненависть шла откуда-то из далекого прошлого, подкрепленная полным непониманием и отторжением. Он не мог перевести написанное и оттого злился еще сильнее. Злость достигла своего апогея, когда он бросил взгляд на стену: на висящем над комодом маленьком календаре виднелось число пятнадцать. Пятнадцатое сентября. Вчера у него был день рождения. Телефон с блокнотом, по всей видимости, были его преподнесенными с небольшим опозданием подарками. Как он его отметил? Где он был? С кем? Кто отправитель? А главное — почему в его голове не хватило места для такого, казалось бы, значимого события? Почему в последнее время в его голове не хватало места практически ни на что? Организм давал сбой, и наружу постепенно вылезало эмоциональное истощение. Джисону стало настолько обидно и досадно из-за положения, в которое его загнал собственный мозг, что он, быстро раскидав оставшуюся одежду по свободным полкам, упал на заправленную кровать. Чонин куда-то ушел, как только показал ему спальное место, и сейчас, лежа в полном одиночестве, он был невыносимо уязвимым в своих чувствах. Жалкий — единственное слово, приходящее на ум. Чистое постельное пахло порошком и стерильностью. Точно так же он ощущал себя внутри: идеально чистым и незапятнанным, будто бы в него залили банку хлорки и промыли всего, от головы до пят. Спустя столько времени к нему наконец-то пришло осознание, что никаких провалов в памяти нет и никогда не было, потому что он забыл — забыл абсолютно все, что было до того, как он оказался здесь. От воспоминаний о прошлом остались лишь одни уродливые ошметки, которые ничего больше не значили. Ни для него самого, ни для всех остальных людей, с которыми он их создавал. А были ли они вообще, эти люди? Голова раскалывалась от боли в висках, словно что-то внутри него, какой-то крошечный осколок сознания до сих пор отстаивал свои права на прошлое. Ведь так нельзя. Была ли человечность в подобном поступке — лишать кого-то целого куска жизни? Неважно, какой она была; неважно, сколько в ней было черных полос, а сколько белых. Цифры непостоянны, так же как и люди. Константой оставалось лишь то, что давно ушло. Можно было переписать историю, но теперь это не имело никакого смысла. Отныне Джисон даже не мог отличить правду от лжи. Свинцовая тяжесть, вызванная усталостью, придавила его тело к матрасу, заставляя себе поддаться, и уже спустя несколько минут его накрыл тревожный сон. С ним у него всегда были проблемы — хотя бы это он помнил. Хотя бы это.