annihilatio

Когда он проснулся, за окнами, выходящими на центральную аллею, было темно. Желтые сферы уличных фонарей, тянущиеся длинной цепью вдоль каменных тропинок, рассеивали по ухоженной лужайке теплый свет. Джисон протер слипающиеся после сна глаза и, приподнявшись на локтях, разглядел очертания двух пустующих кроватей: Чонин с Сынмином не вернулись и, скорее всего, до сих пор были на вечернем занятии, о котором ранее упомянул Сынмин. Джисон не имел ни малейшего представления, чем они там занимались и в каком формате здесь проходило обучение. Успокаивало одно: его будут чему-то учить. В противном случае вечное и бесцельное нахождение в замкнутом пространстве свело бы его с ума. В комнате витал своеобразный сладковатый запах, от которого кружилась голова. Нужно было как можно скорее передать своим дорогим соседям, что у них определенно что-то гнило. Возможно, даже тот самый кактус, стоящий в шкафу: с самого начала он вызывал некоторые подозрения. Превозмогая слабость и ломоту во всем теле после не совсем удачной позы во сне, Джисон приоткрыл окно, впуская в помещение свежий вечерний воздух, и поплелся в общую гостиную, чуть не споткнувшись о напольное кашпо. Зачем держать пустые вазоны для цветов?.. Однако и в общей гостиной было подозрительно тихо и пусто. В растопленном камине трещали почти догоревшие обугленные поленья, на обеденном столе лежала разобранная шахматная доска с незаконченной партией и стояла пустая тарелка с остатками чего-то, отдаленно напоминающего салат. При виде его желудок подал признаки жизни: за целые сутки в рот Джисона не попало ни крошки. (Нужно было без раздумий брать предложенный шоколад, какое позорное упущение.) Не считая правильным вламываться в комнаты к едва знакомым людям, он по очереди подошел к каждой из дверей и прислушался: ни намека на присутствие остальных; пропали даже злосчастное зеркало и капли крови на ковре. Может, его мозг решил сыграть с ним злую шутку и ему все это привиделось? Он бы уже ничему не удивился. Когда из коридора послышался шум — резкий приводящий в себя звук, будто бы что-то тяжелое упало на пол с высоты человеческого роста, — Джисон последовал ко входной двери и остановился. Пуская сквозняк по полу, она была уже слегка приоткрыта, и откуда-то издалека лилась едва различимая классическая музыка, с каждым мгновением набирающая обороты. Своеобразное приглашение выйти и взглянуть. Точно вор в ночи, он протиснулся в тускло освещенный коридор, озираясь по сторонам. Вместе с единственным источником света, включенным торшером возле одной из низеньких тумб, обстановка заставляла напрячься в жутком предвкушении. Ненавязчивая мелодия доносилась из правого совсем неосвещенного крыла, в котором ему еще не удалось побывать. В той стороне было настолько темно, что сердце ненароком пропустило удар. Сейчас Джисон боялся не столько темноты, сколько того, что он совсем не ориентировался в здешних коридорах и закоулках: вероятность того, что за поворотом его встретит очередная запутанная сеть, заставила задуматься на несколько секунд. Стоило ли оно того? Что бы там ни было, кто-то явно пытался привлечь его внимание, преследуя определенную цель. Он с легкостью мог вернуться к себе в комнату и смиренно дождаться возвращения остальных, а затем, выдержав многозначную паузу — хотя бы ради приличия, — снова наброситься с расспросами. На этот раз Джисон был настроен решительно и элементарно нуждался в ответах: иначе ему попросту снесет крышу от своей же дотошности. И незнания. С каждой минутой оно придавливало к земле все сильнее и сильнее. Взвесив все за и против, Джисон медленным шагом двинулся навстречу тревожной неизвестности. Впереди проскользнула чья-то черная безликая тень, растворяясь в густой темноте. Ускорив шаг, он быстро пересек расстояние до развилки, однако за углом не было никаких других ответвлений, лишь одинокая дверь, ведущая непонятно куда. Теперь стало ясно, откуда доносилась музыка. Джисон перевел дыхание, выбирая между двух зол: войти и увидеть что-то, что ему не следовало бы, или развернуться, нырнуть в темноту и как можно скорее запереться в безопасности. С другой стороны, кто сказал, что конкретно за этой дверью скрывалось что-то опасное? Будучи обладателем живой фантазии, любой мог увидеть опасность там, где ее априори быть не могло. Он взглянет одним глазком и сразу же уйдет. Взглянуть одним глазком не вышло. Как только Джисон толкнул дверь вперед, его тут же ловко перехватили за запястье и не церемонясь затащили внутрь. Ничего страшного здесь и правда не было: раковины, несколько стоящих в ряд душевых кабин, узкие прорези окон, похожие на открытые черные пасти. Эта комната — всего лишь душевая, в которую еще утром Чан пытался выпроводить Феликса и Сынмина. Здесь не было бы ничего страшного, за исключением одного жирного «но». С расставленных по углам красных свечей на кафельный пол стекал расплавившийся воск. Насыщенно-бордовый, в темноте он был похож на небольшие засохшие лужи крови. И самым странным была не столько непонятно откуда играющая классическая музыка и эти проклятые свечи (а может, действительно проклятые — Джисон в этом совсем не разбирался), сколько стоящие полукругом люди, облаченные в широкие черные плащи и маскарадные маски, едва ли прикрывающие нижнюю часть лица. В ладонях у одного из них был небольшой плетеный шар с горящим красным огоньком внутри, а у другого, стоящего рядом, — глубокая голубая тарелка. Не успел Джисон и рта открыть, чтобы сказать, что маскировка слишком неестественная и по-детски глупая (ярко выраженный подбородок Хенджина он узнал почти сразу), как его постепенно обступили со всех сторон. Музыка в этот момент достигла своей кульминации, переходя на быстрый и очень бодрый темп. Сынмин — его Джисон опознал по выглядывающему из-под капюшона рыжему клочку волос — вышел вперед и встал напротив, держа на весу тарелку с чем-то очень смутно напоминающим густую кровь. К этому моменту он окончательно успокоился, выдохнув весь воздух из легких: это всего лишь розыгрыш, маленькая детская шалость. Если ему решили устроить проверку на прочность, Джисон с радостью готов подыграть. Когда из-за широкого рукава показался сверкнувший в темноте кончик острого ножа, он в немом крике приоткрыл губы и жалобно нахмурился. Лезвие окрасилось алым, приблизившееся к его лицу острие оставило несколько мелких капель у его нижних век. Тонкими струйками они спустились по щекам и скатились вниз по подбородку, капая на пол. Джисон зажмурил глаза и постарался как можно убедительнее шмыгнуть носом, но затем что-то щелкнуло и зажужжало. Комната в момент залилась светом, общим смехом и радостными воплями. — Ты бы видел свое лицо! — стянув маску, Феликс, в руках у которого был полароид, подскочил к нему самым первым и потряс начинающей проявляться фотографией прямо перед носом. — Посмотрите на него! Все дружно скучковались в стороне, передавая фотографию из рук в руки. Джисон краем глаза взглянул на сделанный снимок и сморщил нос: не лучший ракурс. По его выражению лица было непонятно, страшно ему или он пытался сдержать улыбку. С чего они вообще взяли, что он испугался? — Я вам подыграл, чтобы не расстраивать, — отчасти это было ложью, хотя рассказывать о своей боязни темноты он не спешил. Пускай останется в секрете. — Но вы, конечно, устроили. Долго думали над реализацией? Могли хотя бы предупредить, я бы играл более убедительно. — Если бы предупредили, было бы не так интересно, — улыбнувшись, Чан подошел ближе и потрепал его по волосам. — Это давняя традиция, которую из года в год все стараются соблюсти. Реализация, конечно, хромает, но, знаете, это ведь… — О нет, сейчас он ударится в историю, — Хенджин закатил глаза. — Ты еще хорошо держался. Чонин потерял сознание, как только увидел миску с кровью. — Разве она настоящая? — Мы похожи на сумасшедших? — Сынмин вопросительно изогнул бровь. — Мне сказать честно или соврать? — Успокойся, это всего лишь мед, разбавленный водой и пищевым красителем. На, попробуй, — Хенджин, выхватив у Сынмина миску с ножом, окунул его кончик и поднес к губам Джисона. Тот, поколебавшись несколько секунд, с некоторым скептицизмом во взгляде обхватил рукоятку и, высунув язык, быстро слизал ползущую вниз вязкую каплю. — Цирк уехал, а вы… — усмехнувшись, Джисон облизнулся — сладко — и попытался стереть с лица неприятную липкость, но сделал только хуже, размазав мед по щекам. — Если мы для тебя клоуны, то ты — откровенно плохой актер, — на удивление всех, и Минхо решил вставить свое слово. Он был единственным, кто не посмотрел на фотографию и остался стоять в стороне, прислонившись к одной из раковин. Даже поза у него была нечитаемая: скрещенные на груди руки и слегка склоненная к одному плечу голова. Снятая маска подобно расслабленному узлу галстука небрежно болталась на шее. — Жалко, ты не кричал. Было бы намного веселее, — оттолкнувшись от раковины, он прошел мимо остальных, молча наблюдающих за их первым за сегодняшний день разговором, и, остановившись возле выхода, добавил: — Теперь ты один из нас, Хан Джисон. Не разочаруйся. — Меня сложно разочаровать, но спасибо за заботу, — Джисон выдавил до приторного едкую улыбку. Присутствие Минхо его раздражало: он понял это всего лишь спустя несколько крошечных и ничего не значащих взаимодействий. Колючий холодный выскочка — вот таким человеком он показался на первый взгляд. Услышав эту наполненную издевкой фразу, Минхо замер там, где стоял, и слегка повернул голову в его сторону. Воспользовавшись моментом, Джисон решил рассмотреть его получше и поближе — внаглую и ничего (никого) не стесняясь. Неудивительно, что Минхо вел себя как человек, знающий себе цену: с такой привлекательной внешностью любой бы задирал нос. Ровный и до невозможного острый нос с небольшой родинкой на крыле. Казалось, она — единственная деталь, смягчающая его угловатый и в то же время утонченный профиль. Заскользив взглядом чуть выше, Джисон ошарашенно застыл, задержав дыхание. У Минхо были пушистые и чуть трепещущие черные ресницы — только на правом глазу. Потому что слева они были белоснежными, выжженными не солнцем, а самим арктическим льдом. Эта особенность, эта необычная черта что-то смутно напоминала. Что-то… знакомо незнакомое, как бы некрасиво это ни звучало со стороны. Минхо так ничего и не сказал. Посмотрев на Джисона в последний раз, он лишь снисходительно приподнял уголки губ и скрылся в темноте коридора, зашуршав подолом своего плаща. Словно знал что-то, чего не знал сам Джисон. Словно был более чем уверен в том, что разочарование — единственная и неизбежная реакция на пребывание в этом месте. Или, быть может, это была лишь проекция своих же ощущений. После его ухода Джисон еще некоторое время стоял и отрешенным взглядом смотрел в стену, выложенную белоснежной плиткой. Но даже она не шла ни в какое сравнение с яркой и донельзя пушистой белизной, отпечатавшейся на сетчатке. — Кажется, кто-то попал, — присвистнул Феликс. Выходящий в этот момент Чанбин довольно хмыкнул и, хлопнув Джисона по плечу, бросил сочувствующее «крепись». — Полнолуние, — одними губами произнес Джисон и на ватных ногах подошел к одной из раковин, чтобы, наконец, умыться. Желательно ледяной водой. // В общей гостиной стоял аромат недавно приготовленной еды. Над тарелками тонкой змейкой вился полупрозрачный пар, стол был заставлен посудой и бокалами с недавно разлитым красным вином: еще одна чудная традиция. По словам остальных, им было не положено есть вне столовой на первом этаже (вынос посуды и, на удивление Джисона, столового серебра тоже был запрещен), однако сегодняшним вечером это мало кого волновало. Как только Чонин с Чанбином внесли в комнату два прямоугольных подноса и Джисон увидел дымящуюся еду, он даже не хотел думать, что это не совсем практично: тащиться вниз, а потом обратно. Сейчас мысли были заняты животным желанием поскорее набить живот. Еще ни разу в жизни он не чувствовал себя таким голодным. За исключением нескольких ламп, расставленных по углам, свет был выключен, и если бы не ремарка про столовое серебро, Джисон бы начал думать, что поселился с вампирами: постоянно задернутые шторы, бледная кожа, умение кусаться — хоть и словесно. Последнее замечание было адресовано лишь некоторым людям. Над белоснежной скатертью возвышались тонкие красные свечи в резных подсвечниках, наверное, те, что остались после не совсем удавшегося обряда посвящения. В их ласкающем пламени прятались лица, сидящие напротив. И если бы не расслабленная обстановка и обычные бумажные салфетки вместо тканевых, можно было бы подумать, что они все — гости роскошного светского ужина. Никаких пафосных речей не было: Бан Чан всего лишь еще раз поздравил Джисона со становлением официальным членом Академии и, похоже, заметив, насколько часто дергался его кадык от сглатывания слюны, предложил, наконец, притронуться к еде. А может, снова прочитал мысли, хотя Джисон до сих пор воспринимал утренние слова как шутку. Непринужденный разговор завязался сам по себе. Слово за слово — каждый по очереди вставлял что-то свое, дополняя рассказ. Джисон получил огромный пласт новой информации, но все поднятые темы: увлечения, книги, местные традиции, очень (по нескромному мнению Чанбина) симпатичные девушки из противоположного крыла никаким образом не касались того, что на протяжении целого дня вертелось у него в голове. Закончив с едой быстрее остальных, Джисон смаковал остатки вина со дна высокого бокала и, пока остальные громко переговаривались о чем-то своем, то и дело на что-то отвлекался: то ему боковым зрением мерещились мелькающие черные тени и образы, то мешала своим карканьем сидящая у оконного выступа ворона (или ворон — орнитолог из него был никудышный), то нервировал внезапно зашедший в гостиную Минхо. Во всей этой цепочке раздражителей конкретно он надоедал ему лишь одним своим присутствием и извечно каменным выражением лица. Точно ледышка. Джисон был непреклонен, даже несмотря на его очевидную привлекательность. Таким, как Минхо, как правило, было опасно доверять. Возможно, он просто плохо разбирался в людях. На данный момент Джисон не мог сказать точно: все социальные взаимодействия из прошлого подтерли жестким ластиком, оставив одну труху. Это несомненно задевало, расстраивало и раздражало. В большей степени, конечно, именно раздражало, хотя он прекрасно понимал, что в данной ситуации был бессилен. Когда Минхо подошел к своему месту за столом, садясь напротив нетронутой тарелки с уже остывшим ужином, Джисон непроизвольно на него покосился из-под нахмуренных бровей и упавшей на глаза челки. Похоже, кроме него одного, никого больше не волновало его присутствие, словно Минхо здесь был на правах призрачного гостя, постоянно уходящего и приходящего. Джисон пытался себя одернуть и отвернуться, но взгляд точно магнитом тянуло обратно. Какая-то чертовщина. Несомненно, доверять таким, как он, было опасно, но от этого желание залезть в чужую голову лишь возрастало. Джисон взглянул на его глаза, боясь вздохнуть лишний раз. Смесь черно-белого, столкновение добра и зла, жизни и смерти — вот, какие ассоциации приходили на этот раз. Взгляд Минхо, ледяной и черный, обрамленный белыми ресницами, завораживал и заставлял внутренне дрожать, в каком-то смысле даже поддаваться. Никогда раньше Джисон не видел чего-то настолько необычного. Из-под широких рукавов майки выглядывали худые, но в то же время крепкие предплечья, усеянные сетью тускло-зеленых вен. Однако, когда Джисон заметил одну шокирующую деталь, по всему телу расползся липкий страх. Открытые участки кожи Минхо были изуродованы — катастрофически. Мелкие царапины, нарывы, длинные глубокие порезы и засохшие кровяные корки. Несколько багровых синяков на шее по цвету напоминали позднюю осеннюю листву, уже опавшую и начинающую подгнивать. Джисон не видел внутреннюю сторону его запястий и то, что было скрыто одеждой, но был уверен: там дела обстояли еще хуже. Кто с ним это сделал? С первого взгляда Минхо не был похож на человека, умышленно причиняющего себе боль. Наоборот, он выглядел как тот, кто мог постоять за себя и в случае чего дать отпор. К тому же такие раны и гематомы не могли появиться по случайной неосторожности или неуклюжести. Здесь был замешан кто-то еще, но тогда возникал вопрос: почему другие вели себя так, будто все это — вполне себе обыкновенная вещь? Почему никто не пытался ему помочь? А врачи? Здесь же наверняка должны были быть врачи. Тогда почему Минхо не мог обратиться за помощью к знающим людям? Джисон не понимал, почему его так сильно волновало состояние едва ли знакомого человека, особенно учитывая тот факт, что этот человек пробуждал в нем необузданную ответную неприязнь. Он не был альтруистом и точно не страдал синдромом спасателя (как можно спасать кого-то, когда у самого в голове полная неразбериха и несоответствие?), однако все внутри тянуло и изнывало от невыносимой боли, которая ему даже не принадлежала. В конце концов, если ты не видишь проблему, это не значит, что ее нет. Именно к такому выводу он пришел. Возможно, чужая жизнь была далека от понятия «радостная». Когда Минхо поймал его за подглядыванием, он отложил столовые приборы и, скользнув языком по нижней губе, вопросительно выгнул бровь. Джисон тут же отвернулся, прислушиваясь к разговору остальных: кажется, они обсуждали предстоящий вечер в соседнем крыле. Сегодня там планировалась то ли вечеринка, то ли локальный турнир по шахматам. А может, и то и другое, Джисон особо не вслушивался, что уж говорить о желании присоединиться. Он не хотел влезать в их беседу и перебивать, однако терпеть шквал вопросов, яркой пульсацией оседающий в районе висков, уже был не в состоянии. — Так чем вы тут занимаетесь? В его сторону тут же повернулось несколько голов. — Ничем, — Чанбин засунул в рот целый лист салата и с набитыми щеками как можно более беспечно добавил: — Живем и выживаем. Подобная формулировка озадачивала, особенно если учитывать тот факт, что Чесоль назвал это место новым домом. Однако Джисону почему-то казалось, что его будут чему-то учить, что-то показывать, просвещать, в конце-то концов. Слово «Академия» в названии сбивало с толку, заставляя думать совершенно не в том направлении. — А занятия? С утра Сынмин говорил, что сегодня у вас должно что-то быть, — Джисон непонимающе нахмурил лоб. Ему же не послышалось? — Какое удивительное рвение к учебе, — на этот раз голос подал Хенджин, в его интонации Джисон почему-то уловил издевку. Утерев губы салфеткой, он поднес кулак ко рту и, откашлявшись, с невозможно претенциозным лицом продолжил: — Scientia potentia est, да? — Джисон посмотрел на него, неловко улыбнувшись: не понимал. — Извини, не мог не пошутить. Не волнуйся, в лучшем случае учеба начнется только в октябре, а у Сынмина сегодня было назначено индивидуальное занятие, — Джисон подозрительно прищурился: что за индивидуальное занятие и почему это касалось только Сынмина? Однако Хенджин все говорил: — Академия практически ничем не отличается от обычного университета, у нас есть обязательные предметы и элективы. Как ты наверняка успел заметить, к обязательным предметам относится язык на выбор, но так совпало, что все мы здесь учим латинский, — после этой фразы Чанбин подавился вином, начав кашлять. — Мировая история, литература… — не обращая на него никакого внимания, Хенджин задумчиво постучал указательным пальцем по пухлым губам, пытаясь ничего не упустить. — Еще философия, — тут же добавил Феликс, звучно причмокнув. — Полная скукотища, pulcher. Советую там даже не появляться: последняя извилина и та засохнет. — Не преувеличивай, — Сынмин раздраженно вздохнул. — Если у тебя не хватает ума, чтобы понять Великих, — на этом слове был сделан очевидный акцент, — то это только твои проблемы. И прекрати называть Джисона этим пошлым прозвищем. Не нужно втягивать его в свои игрища. — Какой же ты душный, — сложив руки на груди, Феликс окинул Сынмина незаинтересованным взглядом. — Иногда мне кажется, что ты просто завидуешь. Если захочешь отвлечься от своих пестиков и тычинок, заходи к нам вечерком, — в свете свечей его глаза наполнились нездоровым хаотичным блеском. — Я покажу тебе, как выглядит настоящее веселье. Джисону показалось, что этот разговор — то, чему ему не следовало становиться свидетелем. От утреннего светлого образа Феликса осталась одна лишь оболочка, и теперь в его поведении и словах прослеживалось что-то зловещее. Обаятельный и несомненно красивый, он манил к себе добротой и широкой улыбкой, а потом был готов расправиться со своей жертвой самым изощренным способом. Слова — оружие, доступное каждому, но не каждый мог воспользоваться им по назначению. Феликс же делал это с исключительной филигранностью. Разговор явно зашел не в то русло, поэтому Джисон вновь попытался сменить тему: — Получается, нам нельзя выходить за пределы Академии? — Тебя здесь никто не держит, — Минхо, сидящий практически напротив, посмотрел на него таким ядовитым взглядом, словно Джисон собственными руками вырезал всю его семью. Да что он ему сделал? — Хочешь — уходи, не хочешь — оставайся. Только хорошо подумай, Хан Джисон. Вдруг ты окажешься… — Минхо, — Бан Чан прервал его одним движением руки. Его резкий тон не предвещал ничего хорошего. — Успокойся. — Не хочешь ему говорить? — Минхо опустил локти на поверхность стола, вытирая губы салфеткой. Одна из особенно глубоких царапин с внутренней стороны его руки начала слабо кровоточить. — Ты знаешь, как я отношусь к тебе, Чан. Но сейчас я с тобой не согласен, — ножки стула прошлись по мозаичному паркету, надрывно скрипя. — И не копайся в моей голове, не выйдет. Все присутствующие выразительно молчали, скромно потупив головы. Выразительно, потому что тишина была искусственной, взращенной заинтересованностью и в каком-то роде легким испугом; скромно — из-за нежелания попадать под горячую руку. Так ведь проще. Джисону тоже было немного не по себе. Минхо поднялся с места и в один глоток допил содержимое своего бокала, небрежно вытерев рот тыльной стороной ладони. Сочащаяся из пореза капля крови скатилась вниз и тонкой линией обвилась вокруг его запястья. Сам не зная почему, Джисон уделил этой незначительной детали особое внимание. Больно — видеть чужую боль, чужие раны, злость и агрессию. Сырые эмоции, они такие: всегда идут из самых дальних глубин души. Однако больнее всего было наблюдать за очередной стычкой и ничего не понимать. — Abi tuam viam, — напоследок бросил Минхо, обращаясь к Джисону. К этому моменту он уже успел пересечь гостиную и подойти к двери своей комнаты, поэтому издалека было непонятно, какой эмоцией были наполнены его глаза. В приглушенном свете Джисону показалось, что как будто бы разочарованием, о котором тот говорил в душевых. Острой, практически отчаянной горечью. Сжав челюсть, он развернулся ко всем спиной и ушел, положив ссоре конец. От услышанного у него дернулся глаз: наверное, сдавали нервы. Ненавистный латинский решил загнать его в ловушку, обступив со всех сторон. Конечно же, Джисон снова ничего не понял. По прибытии сюда и по прошествии целого дня он успел смириться с собственным состоянием некомпетентности во многих вещах и аспектах. Непонятный ему язык, недомолвки, серьезные секреты, в суть которых его очевидно не хотели посвящать. Внутреннее чутье подсказывало, что эти парни не представляли никакой серьезной угрозы, однако это место, эта Академия вполне себе могла являться чем-то… нехорошим. Чем-то темным, без единого проблеска света. Однако это были всего лишь мысли. Глупые, никчемные мысли, которые безостановочно генерировало его обеспокоенное сознание. Джисон не знал, как с ними справляться, и оттого ощущал себя до невозможного беззащитным. — Не принимай слова Минхо близко к сердцу, — сидящий сбоку Феликс похлопал его по плечу, успокаивая. — Иногда он бывает сам не свой. Джисон, все еще находящийся в прострации, незаметно для самого себя качнул головой. Почему-то ему начало казаться, что нужно было поступать с точностью до наоборот. — Так на чем мы остановились? — Бан Чан сместил внимание на себя. — Выходить за пределы можно, это же не тюрьма. Чесоль тебе ничего не рассказал? — Прочитал нудную лекцию по истории, — Джисон откинулся на спинку стула, снимая часть напряжения с плеч. В голове безумной каруселью вертелась фраза Минхо. Abi tuam viam. Интересно, в местной библиотеке были учебники по латыни? — На этом все. — Очень на него похоже. Тогда повторюсь: спрашивай все, что хочешь. У нас есть, — Чан кинул взгляд на антикварные наручные часы с позолоченным ремешком и пожелтевшим циферблатом, — целых семнадцать минут. Джисон сразу же поник: жалких семнадцати минут будет недостаточно для раскрытия всего, что накопилось за целый день. Казалось бы, как сильно могла перевернуться жизнь человека за двадцать четыре часа. Время — всего лишь социальный конструкт, созданный для удобства, так почему же сейчас оно летело так быстро, словно прошел не день, а целая вечность? Тщательно перебрав все волнующие вопросы, неизменно начинающиеся со слова «почему», Джисон выделил один — самый главный и важный, нарушающий его внутренний порядок: — Почему я здесь? Все переглянулись. Видимо, это происходило на каком-то особом рефлекторном уровне. Бан Чан, как настоящий аристократ, сделал небольшой глоток вина из до блеска начищенного бокала и, отставив тот в сторону, положил ладони на стол, сцепив пальцы в замок. — Ты решил начать с необъяснимого, — уголки его губ слегка растянулись, но не вверх, а в стороны. — Очевидно, по той же причине, что и мы. В тебе есть… — он задумчиво замолчал, тщательно подбирая правильные слова. — В тебе есть особенность или дар — называй как хочешь, — который подарил тебе билет сюда. — Я ничего не умею, — Джисон нахмурился, хотя очень хотелось рассмеяться. В лицо, причем каждому. — Дар? Что это вообще значит? Умный человек? Начитанный? Образованный? — начал тараторить он. — Я правда не понимаю. — Чесоль вообще ничего ему не рассказал, — в разговор снова вмешался Феликс, с донельзя умным видом констатируя очевидное. — Джисон, посмотри на камин. Чанбин, а ты заканчивай с едой и помоги мне. Джисон с недоверием перевел свой взгляд на потухший камин. Ничего необычного: обугленные дрова, перемазанные в саже, куча серого пепла, стандартный каминный набор в железной стойке рядом. Но спустя мгновение в темноте что-то мелькнуло, и, словно из ниоткуда, возле сожженных в труху поленьев появились совершенно новые, еще не тронутые огнем. Джисон перевел взгляд на профиль Феликса: сосредоточившись, тот смотрел куда-то в сторону; его щеки и скулы были усыпаны мелкими солнечными поцелуями — занимательная деталь. А потом практически незаметно он дернул маленькой округлой ладонью под столом, и комнату наполнило теплое рыжее свечение огня и треск древесины. — Хватит выпендриваться, — Сынмин громко цокнул языком, обращаясь к довольному своей работой Феликсу. — Иди дальше копайся в своих корешках. Если бы не Сынмин, Джисон бы даже не понял, что произошло. Его снова решили разыграть? Решили окончательно довести до ручки? С приоткрытым ртом он по-глупому уставился на разожженный камин, перевел взгляд на Феликса, который как ни в чем не бывало мило улыбался ему в ответ. Как будто бы это не он только что сделал невозможное: породил огонь силой мысли и легким движением руки. Они сумасшедшие — теперь Джисон был в этом уверен. С ним же все было в полном порядке: он, как и любой другой нормальный человек, не верил в магию и способности, не поддающиеся общепринятым законам. Это ведь так по-детски глупо — верить в существование чего-то, выходящего за рамки восприятия. — Что это было? — риторический вопрос, заданный скорее самому себе для того, чтобы убедиться, что он не спятил, повис в напряженной тишине. Тем не менее ответ он получил. — Особенность Феликса, — Хенджин с гордостью приподнял подбородок. — О чем мы тебе и говорили. — Это невозможно, — Джисон покачал головой: бред. Он был готов унизительно расплакаться прямо здесь, доказывая свою правоту. — Магии не существует. Еще скажите, что Земля плоская. — Не плоская, но и не полностью круглая, — серьезно парировал Сынмин. Ходячая энциклопедия на ножках — вот он кто. — Если рассматривать с научной точки зрения, Земля имеет форму эллипсоида. Поверхность искажена… — Сынмин, закройся. Когда Феликс злился, расставленные на столе свечи начинали коптить и колыхаться. К этому моменту Джисон уже понял одну вещь: на то, чтобы объяснить происходящее, было необходимо как минимум семнадцать часов, но никак не семнадцать минут, подходящих к концу. Особенность! Он истерично усмехнулся про себя. — Никто и не называет это магией, — Чан снова кинул взгляд на часы. — Скорее, профнепригодностью. Таких, как мы, нигде не любят. Но здесь ты можешь чувствовать себя в безопасности. Тебя никто не тронет, Джисон. Самому Джисону слабо в это верилось. Может быть, его и не тронут в физическом плане, зато он точно тронется сам — умом, например. В голове двигались шестеренки. Ему было боязно, странно и, что не поддавалось никаким объяснениям, очень любопытно. Что есть человек без желания узнать этот мир лучше? — Ладно, — он в защитном жесте сложил руки на груди. Любознательность победила, будь она неладна. — Насколько я понял, Феликс может что-то поджигать, Чанбин — двигать, ты, — он обратился к Бан Чану, — залезать в голову. Чем еще вы меня удивите? Кто-то умеет летать, останавливать время или поднимать мертвецов из могил? — Эти двое, — не заметив сарказма, Феликс указал на Сынмина и притихшего Чонина, — целый день торчат в теплицах, ковыряясь в навозе. — Это называется садоводством, — Джисон продолжал гнуть свою. — Что особенного в выращивании травы? — Она растет быстрее, — Сынмин одарил его уничтожающим взглядом. — Для этого существуют удобрения, нет? — скептично подчеркнул Джисон. У Сынмина был такой вид, словно он был готов задушить его голыми руками. Или превратить в растение: в венерину мухоловку, например, чтобы Джисон открывал зубастый рот-лепесток только по делу. — Ладно-ладно! Я понял, насколько это важно, — он перевел взгляд на Хенджина. — Что насчет тебя? Хенджин кривовато улыбнулся уголками губ, со слабым скрежетом отодвинув бокал в сторону. Его движения были плавными, в каком-то смысле даже грациозными. Поправив выбившуюся из-за уха прядь волос, он чуть склонился над столом, упираясь в его край грудью. — Не боишься? — над ним точно издевались. Джисон закатил глаза и покачал головой из стороны в сторону: этот день его уже ничем не удивит. Если и ехать крышей, то окончательно и бесповоротно. — А сейчас? — Джисон подпрыгнул от испуга, когда его плечи легонько сжали. Еще мгновение назад Хенджин сидел за противоположным концом стола, а теперь — стоял позади, уложив подбородок на свою же руку. Повернув голову, Джисон наткнулся на его довольную улыбку. — До сих пор не веришь? — У меня есть два варианта, — он нервно облизнул губы. — Либо я сошел с ума, либо все вы — чокнутые. Гостиная залилась громким смехом. Вскоре все начали разбредаться кто куда: Чанбин, Феликс и Хенджин отправились в душ (втроем, что показалось Джисону немного странным); Сынмин с Чаном и вовсе ушли в другое крыло — очевидно, на свою шахматную вечеринку; Чонин — единственный, кто никуда не собирался, сидел на полу в дальнем углу и о чем-то шептался с растущим в вазоне плющом; а Минхо, закрывшись в своей комнате, больше не выходил. Наверное, это было даже к лучшему: как только тот появлялся где-то поблизости, что-то постоянно шло не так. Джисон не знал, какие взаимоотношения связывали семерых парней, не знал, при каких обстоятельствах они сюда попали. Однако если мотивы и характеры остальных были в той или иной степени прозрачны (даже перепалки Сынмина с Феликсом с большой вероятностью имели хоть какое-то основание), то понять Минхо он был не в состоянии. Он сеял хаос и раздор — после сегодняшнего инцидента с Чаном, увиденного собственными глазами, сложилось именно такое впечатление. Минхо был либо отшельником, либо непризнанным человеком. Либо же знал чуть больше остальных. Джисон вернулся в свой зеленый пустующий Ад. Убрав несколько горшков с низкого подоконника, он стащил с кровати плед и, накинув тот на плечи, устроился напротив сводчатого окна. Эта комната его угнетала. Не столько удушливым запахом растений и земли, сколько своей удрученной, практически мертвецкой атмосферой, даже несмотря на количество живых растений вокруг. К этому времени за окном стояла глубокая холодная ночь. Между облаками висел круглый диск ледяной луны, небо подернулось сероватой дымкой. Вдалеке виднелись смутные очертания старой, полуразвалившейся колокольни, куда Джисону путь заказан. Он был уверен: Чесоль упомянул о ней не просто так; тот хотел, чтобы он туда сходил и что-то там нашел. Зачем и что? Особенности, эти не имеющие объяснений силы тоже не облегчали его положение и не уменьшали количество проблем. Почему нельзя было предупредить обо всем сразу? Поставить перед фактом, связав по рукам и ногам. Конечно, первое время Джисон бы пытался сопротивляться, но в конце концов он бы смирился. Иногда смирение — единственный доступный выход. Дверь в комнату скрипнула, в проеме появилась взлохмаченная макушка Чонина. Он засеменил ногами в вязаных гольфах прямо к окну и плюхнулся на пол, взяв в руки один из горшков. Подушечки пальцев любовно прошлись по зеленым лепесткам. — Ты напуган? — Чонин зачем-то протянул ему горшок, заняв свои руки следующим. — Нет. Скорее, озадачен, — Джисон не соврал. Даже вероятность быть зажаренным Феликсом или пригвозжденным к стене силой Чанбина не вызывали в нем того страха, который вызывала неизвестность перед собственным будущим. Ведь как ни старайся, невозможно принять существование чего-то свыше человеческих сил за один вечер. Растение, название которого он даже не знал, отправилось к своим сородичам в стороне. — Ты тоже ничего не помнишь? — Никто не помнит. В руках у Чонина оказался новый горшок с кактусом. Фиолетовый цветок на толстом стебле, растущий из середины, уныло склонил свой одинокий бутон к земле: завял. Чонин бережно приласкал его большим пальцем и, намеренно наткнувшись на длинную острую кактусовую иголку, надавил на подушечку и оставил несколько капель крови у основания цветка. Колыхнувшись, тот медленно поднялся и распустил лиловые лепестки, наполненные новой жизнью. — Красиво, — Джисон нетерпеливо заерзал. Способности Чонина удивили его намного сильнее, чем владение огнем или умение быстро перемещаться. Они хотя бы приносили пользу. — Как ты этому научился? — Сынмин научил меня, — Чонин осторожно отставил кактус на прежнее место и, взяв следующий горшок, проделал ту же процедуру. — Знаю, что это неправильно, возрождать то, чему было суждено умереть. Сынмин увидел, как я плакал над плющом в гостиной. Когда я приехал, он был в отвратительном состоянии, — Чонин слабо улыбнулся воспоминаниям. — Мне больно смотреть, как умирают растения. Конечно, это не может сравниться с болью Минхо, но… — оборвав себя на полуслове, он испуганно поднял голову и прикрыл рот ладонью, как будто бы понял, что сболтнул лишнего. — Забудь, я не должен был этого говорить. Джисон пожал плечами: ладно. Он не собирался лезть не в свое дело до тех пор, пока оно не коснется и его. Однако то, что ситуация опять крутилась вокруг Минхо, пускай и косвенно, его заметно раздражало. — Видишь, я не такой, как вы, — Джисон устало набросил сползающий с плеча плед и обнял себя поперек коленей. Этот бесконечный день его утомил. — Наверное, произошла какая-то ошибка, мне не место среди вас. — В нашем мире не существует ошибок. Если ты по какой-то причине оказался здесь, то ты один из нас, — Чонин опустил ладонь на его выглядывающую ступню, легонько сжимая. — Твой талант обязательно раскроется. Иногда это приходит не сразу, тебе просто нужно захотеть, понимаешь? Подумай, что бы ты хотел сделать на данный момент. Внутреннее желание тоже важно. Чего бы он хотел? Джисон задумался, прикрыв глаза. В темноте тут же всплыл расплывчатый образ израненных бледных ладоней с бокалом в руках. Царапины, синяки, крупные гематомы. Разыгравшееся воображение лишь подкидывало новые картинки того, что могло быть скрыто за слоями одежды. Хотел ли он действительно избавить Минхо от боли или то была его внутренняя эмпатическая жилка, которая не могла терпеть чужих страданий? — Сложно, — Джисон приоткрыл веки, уперевшись взглядом в коричневый плед. Только бы не покраснеть. — Ничего не приходит в голову. — Не расстраивайся, — Чонин широко улыбнулся, оголяя металлические скобы. — Придет со временем. Джисон кивнул, хотя прекрасно понимал, что в ближайшем будущем ничего такого не произойдет. Потому что проблема была в том, что он не хотел. Ничего не хотел.