annihilatio

Спустя несколько дней, потраченных на попытки подловить Феликса и расспросить его про пророчество, Джисон сдался и в каком-то смысле смирился с непримиримым: никто не собирался рассказывать ему правду, углубляться в подробности и что-то объяснять. Это было так же кристально ясно, как и факт того, что это место скрывало в себе что-то, большинству недоступное. В какой-то момент он даже задумался, а все ли знали о существовании пророчества? Если нет, то возникал вопрос — почему? Неужели стоящая буквально на самом видном месте статуя с выгравированной в центре надписью не привлекала внимания? А если да, то почему никто об этом не говорил? Почему никто не пытался докопаться до истины? Или это только у него мозг работал в каком-то особом режиме пятилетнего ребенка, которому интересно все на свете? Он изо дня в день смотрел на неприступные стены своей комнаты и желал, чтобы они начали с ним говорить; чтобы хотя бы они рассказали ему крупицу правды: они ведь видели и слышали так много. Конечно же, этого не происходило. Как оказалось вскоре, все это время Феликса и Хенджина, уехавших к Чанбину на работу, даже не было в Академии. Последней его надеждой оставался Бан Чан, но подловить его было задачей еще сложнее, чем помчаться вслед за троицей неизвестно куда. К тому же все так не вовремя были заняты подготовкой к завтрашнему празднику середины осени, в течение которого по легенде в небе должна была появиться самая яркая за весь год полная луна. Джисон не представлял, как такое могло быть возможно: полнолуние было совсем недавно, чуть больше недели назад. Однако налегать на и без того загруженных Сынмина и Чонина тоже не стал: вдруг это — очередная причудливая традиция, и вместо луны на небе будет подвешенная к потолку картонка, больше похожая на дырявый сыр? Все на этом свете как будто бы встало не на его сторону. В любом случае хотя бы в одном он был прав: Восьмая Луна — это титул, и на данный момент его неофициально присвоили Минхо. Почему? Какая чудовищная или, наоборот, божественная сила была в нем заключена? В первый день Чонин заикнулся о невыносимой боли, которую приносил Минхо его дар. Это из-за него он получал все эти раны и травмы? У Джисона снова было слишком много предположений, и на данный момент помочь ему мог только человек, с которым он предпочел бы не пересекаться, хотя в груди все тянуло и изнывало от нетерпения увидеть его угловатое и худое, но такое привлекательное лицо еще раз. Красота ужасна, и он ненавидел себя за слабость этот ужас познать. Джисон сидел на полюбившемся месте, на подоконнике, завернувшись в плед, с кружкой чая в руке и книгой «Левиафан» Томаса Гоббса на коленях. Стояло раннее, как и всегда промозглое туманное утро. Белая дымка, стелющаяся по земле, была настолько плотной и густой, что больше напоминала выпавший снег. В чтении он далеко не продвинулся, остановившись на восьмой главе, где Гоббс виртуозно рассуждал о достоинствах и противопоставленных им недостатках тех, кто был заинтересован в государственной власти. Стыдно признаваться, но основную часть написанного Джисон не понимал; его мозг отказывался воспринимать предложения, нагроможденные речевыми оборотами и высказываниями, иногда не представляющими из себя никакого смысла. Однако заняться больше было нечем, поэтому он сделал маленький глоток чая и вернулся к книге. «…страстями, более всего обусловливающими различия ума, являются главным образом желания власти, богатства, знания или почестей. Все эти страсти могут быть сведены к первой, т. е. к желанию власти, ибо богатство, знание и почести суть различные виды власти». Джисон остановился, прижав большой палец к недавно прочитанной строке. Ему в голову вдруг пришла безумная мысль: что если никто не хотел рассказывать ему о пророчестве, думая, что он мог каким-то образом претендовать на титул Восьмой Луны? И таким образом защищали нынешний статус Минхо. Это звучало бы логично, если бы он обладал хотя бы небольшими задатками сил, но у него до сих пор не было никакой особенности, которая могла бы подтолкнуть других на подобные мысли. Должно же быть какое-то отличие между обычными особенностями и особенностями того, кто стоит на вершине социальной лестницы в этом мире? Бред-бред-бред. Джисон мучил самого себя сырыми, ничем не подкрепленными домыслами, от которых был готов взорваться мозг. Потерев уставшие веки подушечками пальцев, он продолжил читать, пропустив несколько больших абзацев. «…душевная угнетенность делает человека склонным к беспричинному страху, что является сумасшествием, обычно называемым меланхолией. Последняя проявляется в различных формах, как, например, в частом посещении уединенных мест и могил, странном поведении и в боязни то одной, то другой вещи». На этом Джисон вновь был вынужден прерваться, боковым зрением уловив какое-то движение во дворе, прямо под окнами. Безжалостно загнув уголок страницы, он отбросил книгу на кровать и приподнялся на коленях: черное смоляное пальто, тонкий шарф под самый подбородок, кожаные перчатки — в человеке неуклонно узнавался Минхо. Неужели на улице было настолько холодно? В руках у него был небольшой букет белых цветов. Джисон сразу же подумал: вот он, его шанс поговорить с ним с глазу на глаз, к тому же на нейтральной территории. Именно поэтому, натянув на себя первый попавшийся теплый свитер и ботинки, он выбежал на улицу, утопая в тумане. К этому времени, пока Джисон плутал среди лестниц и нескончаемых поворотов, силуэт Минхо уже превратился в небольшую черную палочку, возле которой бодро прыгала такая же черная точка, и скрылся за трехэтажным зданием библиотеки. Дальше — лишь густая полоса непроходимого леса, распростертая в обе стороны. Ускорив шаг, Джисон в конечном итоге сорвался на бег и, спотыкаясь о все, что попадалось под ноги: ветки, опавшую листву, небольшие камни, — подобрался к ряду густых деревьев, за которым начали виднеться выбеленные перекладины крестов, окружающие статую плачущего ангела. Кладбище. Осознание обрушилось на него с такой сокрушительной мощью, словно кто-то вылил ведро ледяной воды с неба прямо ему на голову. И теперь он стоял, мокрый и продрогший до костей, посреди этого холодного осеннего океана. Могил было не одна и не две — их были десятки. Десятки похороненных судеб молчаливо смотрели на него в ответ. Когда Минхо замедлил шаг и остановился у одного из крайних погребений, Джисон спрятался за ближайшими облезлыми кустами, накрыв рот ладонью, чтобы не выдать своего присутствия. Сердце трепыхалось как подбитая птица, и когда на широкую гранитную плиту, словно бы соединяющую сразу две могилы, опустился небольшой букет белоснежных цветов, Джисон вдруг захотел вырвать его из груди и кинуть следом в знак глубокого отчаяния. Откуда в нем появилась эта боль? Минхо ничего не говорил, не плакал, даже не двигался. Он застыл на одном месте, глубоко задумавшись о чем-то своем. Скорбь не всегда должна быть громкой — так подумал Джисон. То, что он видел здесь, было куда более личным, чем сдвинутые кровати в комнате у его любимой троицы. Сам Минхо был другим. На нем не было той маски безразличия ко всему миру, которая, казалось бы, уже приклеилась к его лицу, затвердев толстой коркой. Сейчас он был спокоен и расслаблен, каким, наверное, бывал только наедине с самим собой. Джисон не должен был видеть его таким — уязвимым, неприкрытым. Нет. Нельзя было находиться здесь ни секунды дольше, нельзя было нарушать личное пространство человека, желающего уединиться. Поэтому он развернулся и на негнущихся ногах аккуратно ступил на проложенную тропу, собираясь уйти. Сейчас — явно не лучший момент, чтобы надоедать скорбящему человеку своими вопросами. Однако, как только он сделал несколько робких шагов вперед, его окликнули. — Даже не поздороваешься? У Минхо были другие планы. — Привет, — Джисон против воли вышел из своего укрытия и подошел ближе, незаметно утерев слезящиеся глаза рукавом свитера: наверное, от ветра. Хотя ветреной сегодняшнюю погоду назвать было сложно. Неловко. Они еще никогда не оставались наедине. — И тебе привет, предатель, — опустив взгляд на землю, он обратился к переминающемуся с лапы на лапу ворону. Джисон должен был догадаться раньше, что тот каким-то образом был связан с Минхо: взять хотя бы белую деталь на левом глазу. — Ты за мной следил, — Минхо надменно вздернул подбородок, сунув руки в карманы пальто. — Нет. — Это не вопрос. — Я увидел тебя из окна, — Джисон недовольно нахмурился. Он действительно за ним не следил: так сошлись звезды. — Хотел с тобой поговорить. Минхо удивленно округлил глаза, и на мгновение Джисон даже проликовал внутри, заметив некоторое замешательство. Впрочем, которое вскоре сменилось привычным холодом. — Поговорить? О чем же? — тон у него был издевательским. Насмешливым. — Тебя что-то волнует? — Включи мозги, — Джисон накуксился, выпуская иголки в ответ. С Минхо это получалось в разы легче: все же он его по-прежнему раздражал. Наверное, ему стоило почаще напоминать себе об этом. — Я единственный, кто ничего не знает о пророчестве. Вы постоянно уходите от темы, мне нужны ответы. Минхо снова сделал это — смерил его таким отчужденным взглядом, словно он, сам того не подозревая, был виновен во всех грехах этого мира. В своих мыслях Джисон внаглую переложил всю вину на него: это каким недальновидным нужно быть, чтобы не догадаться, о чем зайдет разговор? — То, о чем ты просишь меня рассказать, может плохо для тебя закончиться, — в следующую секунду ворон недовольно каркнул, расправив крылья, и Минхо приподнял согнутую в локте руку, чтобы тот в несколько взмахов взлетел и опустился на нее. — Я знаю, о чем говорю. Не суй свой нос куда не положено. Джисон разозлился: не положено? Его вынужденно запихнули сюда, сделали одним из них, и после всего этого он не заслуживал хотя бы размытого объяснения? — Почему положено остальным, но не положено мне? — он сделал несколько шатких шагов вперед, чтобы показать серьезность своих намерений. Наверное, все его попытки казаться взрослее и умнее со стороны выглядели нелепо. Тем не менее он продолжил: — Боишься, что займу твое место? Или, может, беспокоишься обо мне? Минхо улыбнулся, по-настоящему, оголяя ровный ряд зубов. Улыбка на его лице смотрелась как инородная эмоция, выбивающая землю из-под ног. Чертовски красивая. — Забавно. Не думал, что когда-нибудь это скажу, но твое рвение докопаться до истины… — похлопав ворона по крылу, он отпустил его в небо и, подойдя к той самой могиле, на которой покоился скромный букет цветов, небрежно стер перчаткой налипшую пыль и осеннюю грязь. — Мне нет до тебя никакого дела. Всего-то не хочу каждый год приходить сюда и чтить память очередному отпрыску твоего семейства. Несмотря на противоречивый тон, эти слова не были наполнены ядом: от них веяло опустошенностью. Апатией, ледяным покоем. Они не имели цвета и грубого подтекста. Возможно, Минхо хотел, чтобы они такими казались, но голос его подвел, сорвавшись к концу на обессиленный шепот. Джисон не видел его лица, теперь тот стоял к нему спиной, но даже так он смог уловить все, что было сокрыто, словно губка впитав в себя каждый изгиб напряженных плеч, каждый судорожный вздох и трепет тела. — Тебе больно? Он не знал, что подтолкнуло его сказать что-то подобное, да еще и Минхо. Возможно, эта удушающая обстановка, это раннее осеннее утро, холод которого забрался под неподходящую одежду. Возможно, нетипичное поведение Минхо и то, что, несмотря на все обстоятельства их встречи, он продолжал держать лицо, как будто бы боялся сломаться перед кем-то, боялся показать настоящую версию себя — более беззащитную и ранимую. А возможно, причиной была внутренняя боль, которая, вспыхнув как спичка, уродливо горела и плавилась внутри самого Джисона. Минхо слегка повернул голову в сторону: взгляду открылась его белоснежная, незапятнанная сторона, и среди этой сияющей белизны виднелась едва заметная красная паутинка. Он плакал. — Ко всему можно привыкнуть, Хан Джисон, — поправив шарф, Минхо ступил на тропу между могилами и скрылся за деревьями, больше не проронив ни слова. Джисон снова стоял совершенно один, мокрый и продрогший до костей, посреди этого холодного осеннего океана. Время растянулось и, перестав иметь какое-либо значение, превратилось в длинную темную ленту без всяких единиц измерений. Взгляд, заплывший от собравшихся в уголках глаз слез, неохотно потянулся к могиле, которую до этого он посчитал безымянной. И лучше бы он этого не делал; лучше бы он остался в своей комнате и продолжал бездумно пихать себе в голову то, что ему никогда не подвластно понять, потому что с гранитной плиты на него смотрело имя.

«Хан Менсин

05.04.1981 - 04.05.2006».

Оно ни о чем ему не говорило, тем не менее грудь прострелило новой горячей волной. Немое оцепенение — вот что он чувствовал. Чужая скорбь, которую он принял слишком близко к сердцу, смешалась с собственной. Наверное, Минхо был прав: ко всему можно привыкнуть. «Но только не к боли», — осталось неозвученным. // К празднованию середины осени были украшены центральный холл и внутренний двор, где еще задолго до этого установили импровизированную деревянную сцену с декорациями и широкой полупрозрачной ширмой, освещенной сразу с нескольких сторон. Даже статуя богини Чан Э приняла более праздничный вид: какой-то шутник решил накинуть на ее плечи черный плащ и накрасить губы ядрено-красной помадой. Как это осталось не замеченным Чесолем — загадка. С коридорных карнизов свисал блестящий серпантин, отделанный золотыми звездами и лунными кругляшами; на низких вечнозеленых пихтах висели небрежно разбросанные гирлянды, а в пробелы между ветвями были вложены закрытые бутоны светлых цветов с бледно-желтой остроугольной сердцевиной, по своей форме напоминающие те, что Минхо приносил на кладбище. В суматохе событий и круговороте общей беготни сгрызаемый любопытством Джисон незаметно ускользнул в комнату и откопал на одной из полок тяжелый томик по ботанике, пролистывая страницу за страницей. Спустя несколько минут он нашел то, что искал. Под идентичной черно-белой фотографией красовалось лаконичное: imopoea alba — лунный цветок. Это многое объясняло, но никак не приближало к разгадке пророчества. Джисон уже в какой-то степени привык к тому, что в этом месте полагаться можно было только на себя и собственными силами копать все глубже и глубже до тех пор, пока среди рыхлой земли ты не наткнешься на чудо, этакий ящик Пандоры, после открытия которого чудо превратится в трагедию. Разве не это имел в виду Минхо? За подобные знания, секретные и запрещенные, можно поплатиться. И Джисон сильно сомневался, что эта плата не обернется ценой жизни. За разглядыванием фотографии его застал Чонин, вошедший в комнату с небольшой картонной коробкой в руках — наверное, там лежали оставшиеся украшения. Отставив ту в сторону, он молча присел на кровать рядом и забрал книгу у него из рук. — Они живут всего несколько дней, — его длинные пальцы, возвращающие растениям жизнь, ласково провели по черно-белой картинке, оглаживая каждый лепесток. На долю секунды Джисону даже показалось, что те зашевелились в ответ, подставляясь под ласку. Жуть. — И распускаются только ночью, не пропусти. — Что они означают? — он с замиранием уставился на цветок, хотя особой страсти к растениям не питал. Полюбовавшись фотографией в последний раз, Чонин захлопнул книгу, отложив ту на прикроватную тумбочку. Затем он встал и, подойдя к окну, устремил свой взгляд на серое небо, застланное обыденной дымкой. Он часто мог стоять вот так, не двигаясь, смотря в одну точку и думая о чем-то своем. Иногда он обнимал себя за плечи, иногда его ладони машинально проделывали одну и ту же схему: порезаться-возродить, уколоться-тронуть — и так снова и снова, пока все мертвые цветы не распускали свои бутоны. Джисон мог только гадать, что происходило у того в голове в моменты, подобные этому. — Они означают любовь, — произнес он после долгого молчания. Джисон уже было открыл рот, чтобы сказать, насколько это банально — присваивать каждому второму растению это чувство, но Чонин продолжил: — Любовь, чистую привязанность и скорбь. Подготовка к празднованию шла полным ходом. Ближе к обеду в Академию вернулась любимая троица и Джисон сразу уловил что-то неладное: Чанбин выглядел слишком довольным для того, кто горбатился на работе две ночи подряд, а Хенджин с Феликсом — по-хитрому притихшими. Он думал об их отношениях практически все время, пока таскал стулья к сцене, выстраивая те в ровные ряды. Его об этом не просили, но сидеть без дела, когда все остальные были чем-то заняты, показалось ему не совсем правильным. В последнее время Джисон пребывал в еще более подавленном состоянии, чем в роковой день приезда в Академию. Ничего плохого не произошло, хорошего — тоже, но он все равно чувствовал себя призраком: с ним редко кто заводил разговоры первым, никто не предлагал куда-нибудь сходить. Все были заняты своими делами, в которые его, конечно же, не посвящали, и лишь мимоходом появлялись в общей гостиной. Единственным местом, где они могли собраться хотя бы половинчатым составом, была столовая. Отчасти он находил в этом нездоровое удовлетворение и некий флер загадки, такой вот он: неприступный, практически сакральный. Однако спустя время Джисон начал сравнивать себя с надоевшей игрушкой: новая, она как сам собой разумеющийся факт привлекала внимание и вызывала чистейший восторг, а затем в какой-то неопределенный момент времени произошло переосмысление ценностей и, ранее обожаемая, она стала как будто бы не такой интересной. Где-то потрепалась, где-то выцвела на невидимом солнце. Джисону нравилось находиться в центре внимания, однако на данный момент он проживал дни в роли пассивного наблюдателя; всегда в тени, всегда актер заднего плана. В этом было некого винить, он сам заперся на сто замков и подпер невидимую дверь крепким засовом. Надежда с кем-нибудь по-настоящему подружиться с каждым днем становилась все тусклее. Наверное, глупо было надеяться, что, попав в уже давно сформировавшийся коллектив, его сразу же примут с распростертыми объятиями. Конечно, это вовсе не значило, что другие относились к нему предвзято, однако иногда Джисону казалось, что в их компании он — черная овца. Без каких-либо особенностей, без интересных историй за плечами, словно чистый, никем не тронутый белый лист бумаги. Остаток дня прошел в подобных размышлениях и самокопании. Когда он расправился со стульями, его подловила у сцены какая-то девушка: высокий пучок, большие кольца в ушах, теплый голос — и слезно умоляла притащить несколько огромных колонок из подсобного помещения на первом этаже. Джисон нехотя согласился, потому что посчитал ее просьбу отчаянной, к тому же это то, чего он так желал. Быть полезным. И только по пути в кладовую ему вспомнилось, что в ней, согласно сплетне, между делом рассказанной Феликсом в один из обедов, некоторые безбашенные личности предавались любовным утехам. Самое смешное, что он так и сказал — любовные утехи. Сынмин тогда еще взболтнул, что прошлогоднее изучение философии пошло ему на пользу: увеличило словарный запас, и в ответ на это остался с подожженной салфеткой. Однако по прибытии, кроме беспорядочно раскиданного хлама и нескольких дохлых крыс, Джисон не нашел никаких следов осквернения. Стоило задуматься, можно ли было доверять подобным байкам. Как оказалось впоследствии, колонки нужно было не просто принести, но еще и подключить. Джисону всучили в руки два спутанных кабеля, отвели к компьютеру, стоящему сбоку от сцены, и, похлопав по спине, оставили одного. Пока он их распутывал и сетовал на самого себя (это же надо было так влипнуть), внутренний двор опустел, а на Академию опустился прохладный вечер. В сгустившейся темноте мерцали включенные гирлянды, оставляя блики на колышущихся на слабом ветру украшениях. Золотой, изумрудный, красный глянец — все словно бы кружилось в разноцветном танце, а статуя Чан Э в вечернее время казалась безликой темной фигурой, охраняющей свои владения. Когда Джисон выполз из-под стола и, смахнув налипшую грязь с ладоней, обессиленно упал на стул, его сердце чуть не ушло в пятки: на одной из установленных колонок сидел пернатый предатель, с любопытством вытаращив на него свои черные глаза. — Ты меня напугал. Ворон подпрыгнул несколько раз на одном месте. Возможно, Джисон сошел с ума, но ему показалось, что он его понимал. — Что ты здесь делаешь без своего хозяина? Или он тебе тоже надоел? — не получив никакого ответа (удивительно ли?), Джисон осторожно вытянул руку и пригладил чуть взъерошенные перья. И правда ручной, не то что Минхо. От собственного сравнения на губах появилась насмешливая улыбка. — Скажи, он со всеми такой колючка? — ворон склонил голову вбок. — Что, не знаешь? Вот и я не знаю. Вдруг с громким карканьем птица слетела на землю и вальяжно поскакала по каменной дорожке вглубь двора. Наверное, даже ей наскучила его болтливая компания. Может, ему нужно было перестать задавать так много вопросов и люди сами к нему потянутся? Он поднялся на ноги и только сейчас заметил, что на улице не было ни души. Достав из кармана телефон, Джисон взглянул на время: восьмой час — еще чуть-чуть и он бы остался без ужина. В последний раз проводив забравшегося на голову богини ворона взглядом и бесцельно махнув ему ладонью на прощанье, под громкое возмущенное карканье он свернул к непримечательной двери в углу и скрылся в темноте коридоров. В столовой стояла суматоха — обычное явление. Столы ломились не от еды, а от количества занимающих их людей. Кто-то и вовсе приходил сюда для проведения спиритических сеансов и гаданий на картах — естественно за дополнительную плату. Несколько дней назад Бан Чан объяснил это фразой про бесплатный сыр и мышеловку, а еще сказал что-то про удобство и плохую энергетику в некоторых комнатах, из-за которой у него начинались жуткие мигрени, но Джисон так и не понял, что тот имел в виду. Судя по слухам, которые он успел собрать за жалкое количество дней (хотя обещал себе ни на что не вестись), большинство здесь собравшихся обладали либо абсолютной памятью, либо считали себя великими провидцами — в его понимании называть это даром было чересчур громко. С другой стороны, кто он такой, чтобы судить остальных? Под неодобрительный взгляд Шарлотты, одной из поваров, Джисон взял себе сразу две порции: растущему организму нужна энергия — и как самый настоящий канатоходец засеменил к дальнему столику, где уже сидели все остальные. — Куда ты пропал? — заметив его еще издалека, Феликс любезно отодвинул стул. — Запара с колонками, — Джисон неуклюже на него плюхнулся и сразу же запихнул в рот огромную ложку овощного рагу. — А из-за чего вообще такой кипиш? Разве это важное событие? — Ты знал, что говорить с набитым ртом называется моветоном? — Сынмин укоризненно на него посмотрел, продолжая отделять морковку от спаржи в своей тарелке. — Ничего ты не понимаешь, — угрюмо пробурчал Джисон. — Это называется многозадачностью, — быстро проглотив все, чем были набиты щеки, он переспросил: — Так что там с праздником? — Изначально в этот день чтили память усопших, — Чан ласково улыбнулся, так, как обычно улыбаются маленьким детям, объясняя простые истины этого мира. — Конечно, сейчас он стал пережитком прошлого, все это прекрасно понимают, но соблюдать традицию не перестают. Джисон понимающе хмыкнул, оставшись удовлетворенным ответом. Хотя бы Чан не был против его нескончаемых вопросов. А что если прямо здесь спросить у него про Восьмую Луну? Будет ли он таким же учтивым, когда речь зайдет о нежелательной в их кругах теме? Оглянувшись на остальных, он оценил обстановку: Хенджин с Чанбином о чем-то шептались в самом углу; у Чонина, похоже, снова не было аппетита, поэтому он нашел занятие куда интереснее — витать в облаках; Феликс, расправившись с едой, уткнулся в телефон; Сынмин продолжал вести избирательную войну со спаржей и морковкой (его неприязнь к овощам была такой предсказуемой), а Минхо вновь уничтожал его своим ядовитым взглядом. Если бы Джисон не знал, что тот питал к нему неоправданную ненависть, он бы подумал, что Минхо в нем заинтересован — настолько часто в последние несколько дней он ловил на себе косые взгляды. Нет, время для расспросов было и правда неподходящее. — Я пошел, — Сынмин встал из-за стола первым, взяв с собой свою минималистичную картину на тарелке. — Если вы и в этом году опоздаете и устроите балаган в середине представления, я попрошу Чесоля заставить вас выдергивать мох между плит. — Интересная мера наказания, — Джисон не удержался от очередного комментария. — Это так кажется, — Феликс поднялся следующим, лениво потянувшись. — Адские муки, в последний раз я корячился целую неделю, спина потом отваливалась, — наморщив лоб, он потер поясницу, как будто бы до сих пор чувствовал фантомную боль. — По-моему, вполне заслуженно, — голос Минхо — как гром среди ясного неба. — Нечего было соваться туда, где черным по белому написано об обратном. Все недоуменно повернули головы в его сторону. Обычно сидя за столом он всегда придерживался молчаливой политики, и сейчас у Джисона было только одно объяснение его поведению: фраза Феликса либо как-то его задела, либо напомнила о не совсем приятном прошлом. За свое недолгое пребывание здесь он успел надколоть часть скорлупы, в которую тот прятался. Минхо хоть и был колючим, но щетинился только в качестве защитной реакции. Феликс резко выпрямился. Как натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть, он всем своим видом показывал, что данная реплика ему не понравилась. На мгновение Джисону даже померещилось, что россыпь солнечных поцелуев на его щеках вспыхнула багряным пламенем. — Не тебе мне об этом говорить, Минхо, — едко выплюнул он. — Nolite judicare et non judicabimine, так у вас говорят? Если до этого Минхо источал холодное спокойствие, то сейчас что-то на дне его зрачков опасно колыхнулось. На его лбу проступила крупная пульсирующая вена, на напрягшейся челюсти заиграли желваки. Взглядом и правда можно было убивать — Джисон в этом самолично убедился. — Когда-нибудь мы снова встретимся там, — выражение лица Минхо вновь сменилось на безразличие. — И на этот раз спасать я тебя не буду. — Ну и ладно, — Феликс как ни в чем не бывало смахнул зацепившуюся за бровь прядь волос, широко улыбаясь. — Объявляю перемирие. Пойду занимать места и надоедать Сынмину — не пропустите шоу! Джисон устал удивляться происходящему и цепляться за каждое произнесенное слово. Любопытство распирало, но он затолкнул его куда поглубже. Вниз, вниз, вниз, пока оно не превратилось в застрявший в горле комок, мешающий говорить. Это не его дело. Не его — их. Это их общие секреты и тайны, в которые его не желали посвящать. Черная овца — пора было смириться со своим новым клеймом. Подождав пока все закончат с едой, они все вместе отправились во внутренний двор, откуда уже доносилась музыка, разбавляемая сотней других голосов. От внимания Джисона не укрылось и то, что многие из присутствующих поверх своей повседневной одежды накинули на плечи широкие плащи, путающиеся между ногами. Феликс занял целый ряд в самом центре с отличным обзором на подготовленную сцену. За белым полупрозрачным экраном, подсвеченным с обратной стороны несколькими лампами, туда-сюда бродили черные силуэты. — Театр теней, — пояснил Чан, склонившись к его уху. — Когда-нибудь слышал о таком? — Слышал, но вряд ли видел, — Джисон слегка пододвинул стул в сторону, чтобы затылок сидящего перед ним парня не маячил перед глазами. — Ты же знаешь, у меня сквозная дыра, прямо здесь, — он постучал указательным пальцем по виску. Бан Чан повернулся к нему лицом и посмотрел прямо в глаза, но как будто бы в самую душу. Неужели опять копался в голове? — Попробуй не думать так много, и тебе станет легче. Джисон кивнул, хотя прекрасно знал, что эта задача была заведомо обречена на провал. Так забавно: чем больше он старался не думать, тем сильнее бушевали мысли, закручивая свою невидимую карусель. Цепочки, в которые он вцепился мертвой хваткой, лязгали от набираемой скорости. И как бы ему ни хотелось разжать кулаки и, вписавшись в ближайшую стену, размозжить голову, сойти с этого бесконечного круговорота не получалось. Вскоре мелодия, льющаяся из колонок, превратилась в едва заметный фоновый шум. Когда в импровизированном зале наступила тишина, из-за сцены вынырнул улыбающийся Чесоль в своем неизменном темно-синем костюме. Прокашлявшись для видимости, он поприветствовал всех собравшихся и объявил празднование середины осени открытым. Уличные фонари потухли, где-то вдалеке занегодовали ночные мотыльки, лишившиеся смертельного источника света. Казалось бы, даже статуя Чан Э с вульгарно накрашенными губами, обратилась во внимание. — Смотри, сейчас ты увидишь зануду в своей естественной среде, — сидящий рядом Феликс положил ладонь Джисону на бедро, крепко сжимая. — Сынмин будет кого-то играть? — полушепотом переспросил он. — Лунного зайца. Получив несколько недовольных шиков и тяжелых вздохов со стороны, Феликс громко цокнул языком, замолчав. В следующее мгновение из колонок послышался тонкий текучий голос. — Давным-давно жила на Земле прекрасная богиня Нюйва, — на экране всплыла женская тень: развевающиеся на ветру одеяния, скрупулезно вырезанный традиционный головной убор. — И ее верный помощник — лунный заяц Юэ Ту, — вслед за богиней появились очертания зайца с очень длинными ушами. При мысли, что им руководил Сынмин, Джисон весело хихикнул. — Своими руками Нюйва сотворяла земную твердь и небесный свод, моря и океаны, животных и людей, — перед глазами пронеслись названные образы: тени бушующих морей, пролетающих облаков, диких зверей, вольных птиц и возведенных городов. — Настал момент, когда Нюйва даровала всем живым существам возможность размножаться и затем удалилась в свой величественный дворец на Луне, — тень богини взлетела ввысь, растворившись в полном диске Луны. — Вместе с собой она забрала с Земли дерево бессмертия, чтобы завистливые люди не смогли до него добраться в ее отсутствие, — крошечные фигурки людей, тянущие свои руки к священному дереву, пали на землю. — На этом дереве росли чудесные сочные персики, которые даровали бессмертие каждому, кто их съест. Однако созревали они лишь раз в три тысячи лет, — с пышной кроны дерева посыпалось несколько плодов. — Долгие годы Нюйва думала, кого назначить главным лекарем, готовящим волшебное снадобье, и остановила свой выбор на зайчике Юэ Ту, который мог без устали толочь зелье и никогда не обратил бы свои знания во вред богам, — руки Сынмина подвели тень зайца к появившейся рядом ступке. — Тогда богиня решила забрать его в свою лунную обитель, даровала бессмертие и взяла клятву верности, — заяц унесся вверх, скрывшись за облаками. — Когда все приготовления на Земле и на Луне были закончены, богиня поселилась в своем небесном царстве и лишь изредка захаживала в лунный дворец, чтобы удостовериться, что все в порядке, — Луна сменилась роскошной небесной крепостью, которую населяли все остальные божества. — А на Земле, в том месте, где когда-то было выкопано дерево с персиками, осталась цветущая волшебная страна с дивными садами, — Джисон задержал дыхание от развернувшейся картины: маленькие дома, узкие улочки, обрамленные цветами и фруктовыми деревьями. — Повелевала теми садами богиня Сиванму, которая попросила у Нюйвы хотя бы часть волшебного эликсира бессмертия, чтобы помогать нуждающимся, — тень второй богини, более худой, но не менее изящной, вскинула руки к небосводу. — Нюйва поручила эту заботу лунному зайцу. С тех пор он стал не только собирать волшебные плоды и готовить чудодейственные снадобья, но и заниматься их доставкой на Землю. Так завершилась великая легенда о благородном стремлении даровать жизнь и целительство. Уличные фонари снова зажглись, по внутреннему двору пронеслась дрожь аплодисментов. На сцене появились все участники представления с картонными фигурками на длинных деревянных палочках в ладонях. В первый раз на памяти Джисона лицо Сынмина искрилось от неподдельного счастья. — Скукотища, — не разделяющий общего ажиотажа Феликс устало откинулся на спинку стула. — Из года в год одно и то же. Когда-нибудь они додумаются поставить вторую часть, но, наверное, к этому моменту мы все уже сыграем в ящик. — Было красиво, — Джисон поспешил выразить свое отличающееся мнение. — Но я ничего не понял. Откуда взялась Нюйва, если все поклоняются какой-то Чан Э? — Про это и говорится во второй части, — сидящий сбоку от Феликса Хенджин чуть наклонился вперед, поворачивая корпус к Джисону. — Но никто не будет рассказывать о людской кровожадности и самопожертвовании. — Почему? Хенджин с Феликсом переглянулись и посмотрели на него как на круглого дурака. — Нельзя, — в один голос пояснили они. И это сказанное в унисон «нельзя» кричало громче всех неразгаданных тайн. Джисон вернул свое внимание к сцене, которую подготавливали к следующему мини-спектаклю. Он до сих пор не улавливал ни сути данного мероприятия, ни того, каким образом оно относилось к празднованию середины осени. Тем не менее его мозг раз за разом пытался сопоставлять факты и анализировать полученную информацию. Джисон был уверен: если эта бешеная карусель, на которой он вертелся изо дня в день, когда-нибудь остановится и он все же раскроит себе голову о собственные домыслы, то внутри его черепной коробки найдут детективную доску, снизу доверху обтянутую красными нитями. Празднование продолжалось, кто-то начал петь, затем танцевать. В ушах гремела музыка, сотрясая оконные рамы, выходящие во внутренний двор. Сквозь ее громкие басы Джисон уловил едва различимый хрип, как будто кто-то заходился в остром приступе кашля. Повернув голову направо, он встретился с профилем Чана: крупный ровный нос, плотно сжатые пухлые губы, сведенные к переносице брови. Взгляд скользнул чуть дальше и замер на определенном человеке. Через одно место от Чана, у самого края, сидел Минхо и как зачарованный смотрел на свисающие звезды и луны, вырезанные из плотного зеркального картона. В какой-то момент все его тело крупно вздрогнуло и он, согнувшись пополам, приложил руку ко рту. Хоть на улице стоял густой вечер, в подсвеченной огнями и гирляндами темноте Джисон сумел разглядеть темно-бордовое пятно на его ладони. Кровь. Когда Минхо одним резким движением поднялся с места и пошатываясь пошел в сторону первой попавшейся двери, пытаясь судорожно нажать на неподдающуюся ручку, Джисон вытянул шею и непроизвольно дотронулся до плеча Чана. — Не нужно, — тот покачал головой, одарив Джисона серьезным взглядом. — Лучше не видеть его сейчас. — Почему никто ничего не делает? — Джисон, сам того не осознавая, перешел на кричащий тон. — Что с ним происходит? — Это его сила, — Бан Чан тяжело сглотнул, прикрыв глаза. — Сила и проклятие. Остаток вечера прошел в прострации. Перед глазами одна за другой сменялись блеклые картинки. Подобно черно-белому калейдоскопу событий, они пролетали мимо: вверх, вверх, вверх — к огненной сфере багряной Луны, прячущейся за облаками. Досмотрев несколько оставшихся выступлений, в обсуждении которых Джисон не участвовал, все толпясь вышли на заднюю сторону главного корпуса, чтобы зажечь благовония и полакомиться лунными пряниками. Джисон стоял поодаль от всеобщего веселья, в одной руке — тонкое дымящееся благовоние, в другой — надкусанный пряник, целым куском вставший в горле. Есть совсем не хотелось. Если честно, не хотелось абсолютно ничего. Очень скоро на его щеку опустилась холодная дождевая капля. Одна, две, три. Кто-то закричал, послышался топот и задорный смех — все эти звуки слились в чудовищную какофонию. Оглушенный и промокший, Джисон вернулся в общую гостиную, замерев на пороге. Минхо — определенно не тот человек, которого он хотел здесь увидеть. Зажженный камин отбрасывал на его бледное искалеченное лицо ярко-оранжевую тень — тени в театре понравились Джисону куда больше. Синяк на скуле, разбитая губа: наверное, драки было не миновать. Заметив его присутствие, Минхо повернул шею и едва слышимо зашипел от боли. — Насмотрелся? — Прости, — Джисон потупил взгляд в пол. На журнальном столике лежал кем-то собранный букет распустившихся лунных цветов. — А теперь проваливай. Жалость — последнее, что мне от тебя нужно. Джисон кивнул, стиснув кулаки. — Я знаю. Когда дверь в комнату закрылась, дождь с улицы перебрался в гостиную.