annihilatio

Последние несколько сентябрьских ночей, зябких и сырых, Джисона безостановочно мучили сновидения. Их было сложно назвать кошмарами, наоборот: они были настолько реалистичными, что в какой-то момент он перестал различать обычно явную границу между сном и реальностью. Ему снилось всякое: их обеды в столовой, рассказывающий очередные сплетни Феликс с почему-то постоянно перекошенным от гнева лицом; бесконечные коридоры, не имеющие ни начала, ни конца. Чан, повторяющий одну и ту же фразу: «Сила и проклятие, сила и проклятие». Как заевшая пластинка, эти слова проигрывались в голове именно его монотонным голосом. Его кто-то убивал, он от кого-то убегал, но на деле — стоял на месте. Он постоянно прятался в темных закутках и промозглых закоулках, которые вскоре рассыпались как карточный домик, стенка за стенкой, не оставляя никаких путей для отступления. Ему снились незнакомые люди с размытыми лицами, они его куда-то звали, тянули за собой все дальше и дальше, пока он не просыпался, задыхаясь в истерике. Эти сновидения не пугали — они медленно, но верно сводили его с ума. Так и сейчас: находясь на грани сна и реальности, Джисон метался по насквозь пропитавшимся по́том простыням. Подушка съехала к краю кровати, одеяло сбилось в ногах. Перед глазами плыло и как будто бы что-то мельтешило. На этот раз он очнулся в незнакомой, скудно обустроенной комнате: ни одного живого растения, голые стены, потертый мозаичный паркет. Он с силой зажмурил веки, как мантру повторяя про себя одно и то же: «Проснись, проснись, проснись», — а когда открыл глаза, оказался в уже совершенно другом месте. Босые ноги обдало прохладой ночи, но все остальное тело словно бы горело заживо. Его взгляд уперся в ствол дерева, ветви которого были усеяны молодыми почками с только-только пробивающейся листвой. Так странно: он стоял в самом центре леса, а вокруг стояла тишина. Ни шелеста веток, ни трепета молодой травы — статичная черно-белая картинка. — Ты принес то, что я просил? От ровного голоса, прозвучавшего прямо за спиной, в жилах застыла кровь. Втянув голову в плечи, Джисон медленно обернулся. Все тело ощущалось старым заржавевшим механизмом, невидимые шестеренки которого двигались с таким усилием, словно их зубья были наглухо приварены друг к другу. Напротив него стоял парень, вместо лица у него была размытая серая клякса. В следующее мгновение собственные губы зашевелились, а затем раздалось: — Мне не нравится эта идея. Это был не его голос — точно не его. Джисон никогда не замечал за собой такого глубокого тембра. — У нас нет другого выбора. Давай покончим с этим как можно скорее. Как безвольная марионетка, его тело само по себе двинулось вперед, минуя молчаливые деревья. Его отводили все глубже и глубже в лес, пока перед глазами не возникло еще более ужасающее зрелище. Заброшенный алтарь, выполненный в виде невысокого прямоугольного постамента, окружали семь неподвижных статуй, не замыкающих круг. Поодаль возвышалась последняя, смутно знакомая по одеяниям статуя богини, наблюдающая издалека. Безликий парень без всяких церемоний лег на глянцевую поверхность постамента спиной, свесив ноги с края. Полы белоснежной рубашки разошлись в стороны, оголяя такую же бледную грудь. Ведомый призрачной силой, Джисон опустился перед ним на колени — в ладони у него появился блеснувший нож с металлической резной рукоятью. — А если у меня не получится? — Я выкарабкаюсь сам. Лезвие в руке крупно дрожало. — Тогда на счет три? — Да. Джисон с ужасом уставился на собственные ладони, только сейчас осознав, что от него требовалось. Нет! Нет! Он не будет никого убивать! Не без усилий он повернул голову в сторону, по щекам заструились горячие слезы. — Раз, — острие ножа коснулось груди. Проснись, проснись, проснись. — Два, — рукоять перехватила вторая пара рук. Это неправильно, так нельзя! — Три. Истошный крик колыхнул ночное молчание. Джисон подскочил на кровати, схватившись за грудь. Сердце колотилось так сильно, словно вот-вот было готово проломить ребра и вывалиться прямо на пол. С каждым новым порывом ветра открытое настежь окно билось об оконную раму с мерным стуком. В комнате было как обычно пусто и настолько холодно, что дрожало не только тело, но и сознание. Приснившийся кошмар — теперь Джисон не побоялся назвать его именно так — оставил неприятный осадок на душе. Если раньше характер его снов можно было обосновать постоянным нервным напряжением и полным непониманием происходящего, то этот попадал в иную, совершенно бесчеловечную категорию. Плотно закрыв окно, он достал из шкафа чистый комплект одежды (его насквозь мокрую любимую пижаму теперь можно было только выжимать и оплакивать) и отправился в душ отогреваться. Ночью вода была летней — совершенно не то, что ему было нужно, поэтому, вернувшись, он быстро сменил постельное белье и пошел обратно в гостиную. Комната до сих пор не прогрелась, а сна не было ни в одном глазу. Джисон не стал включать свет, вместо этого решив разжечь камин. Один отсек поленницы заметно поредел — полдела сделано, но он никак не мог найти специальные спички. Обычно те лежали прямо на камине, на котором сейчас, кроме керамической вазы и нескольких книг, было пусто. Джисон практически вслепую пошарил руками по полу, проверил несколько полок и тумб — ничего. Серванты, заслоняющие окна, были снизу доверху забиты разным хламом: взятой, но так и не возвращенной в столовую посудой, винными бутылками (как пустыми, так и еще не откупоренными), подносами, салфетками, подсвечниками. Спичек не было нигде. Беспомощно остановившись посередине гостиной, Джисон решил вспомнить, где и когда он видел те в последний раз, однако в этот момент из-за ближней к нему двери донесся какой-то шорох. Он тут же прислушался: в комнате Феликса, Хенджина и Чанбина кто-то громко топал и перешептывался. На цыпочках подобравшись к двери и сложив ладонь лодочкой, он приложил ухо к ее деревянной поверхности. В голову даже не закралась мысль о том, что подслушивать чужие разговоры — как минимум неприлично. Мало ли чем они там занимались? После стольких намеков и странного поведения Джисон бы даже не удивился, узнай, что они встречаются — втроем. Мало ему проблем, он собственноручно добавит еще. Однако то, что происходило по ту сторону, не было похоже на выяснение отношений. — Ты точно все взял? — интонацию и тембр Феликса он узнал сразу же: здесь ему не было равных. — Я тебе уже сто раз сказал, что все, — Джисон в немом шоке приоткрыл рот: бесспорно, голос принадлежал Сынмину. Только вот что он там забыл? Неужели он действительно принял то шуточное приглашение и стал четвертым в их «уютном гнездышке»? — Хватит переспрашивать. — Если у нас опять ничего из-за тебя не выйдет... — Проехали, — тут Джисон не понял, кто говорил: то ли Чанбин, то ли Хенджин. Слышимость была ужасной, а их голоса имели свойство меняться от случая к случаю. — Мы только зря теряем время. Когда за дверью снова послышались шаги, у Джисона была ровно одна секунда, чтобы обмозговать, куда деть себя и свое жадное любопытство. Ровно к тому моменту, как та открылась, являя взору четыре крадущихся тени, он уже успел втиснуться в узкое пространство между сервантом и стеной. Ему даже не пришлось задерживать дыхание: только появившись, те тут же нырнули в темноту коридора. Какое-то время Джисон сидел в своем укрытии, чтобы убедиться наверняка: никто ничего не забыл и возвращаться не собирался, — и только потом ринулся к единственному доступному окну, сразу же заметив четыре прыткие точки, скрывшиеся за углом библиотеки. Возможно, он становился параноиком. С другой стороны, какая кому была разница, что он делал посреди ночи в гостиной? Вариантов была целая уйма: не спалось, захотел в туалет или перекусить (у них на столе всегда валялось что-то съестное), спешил на ночное свидание с какой-нибудь милой девушкой из соседнего крыла (нет, такие поступки были для него не характерны), искал спички, в конце-то концов. Точно — их он так и не нашел. Куда же они запропастились? Входная дверь с грохотом открылась, ударяясь о металлическую поленницу, и с таким же резким хлопком закрылась. Джисон отпрыгнул от окна как ошпаренный и уставился на темный силуэт, замешкавшийся у порога. В голове уже успела пронестись целая вереница предположений, кто это мог быть. Выстроив логическую цепочку, он мог с точностью сказать, что вряд ли это был Чонин: если тот не возвращался из оранжереи до часа ночи, то ждать его было напрасно. Бан Чан в последнее время попадал в категорию жаворонков: рано вставал, пропадал на полдня непонятно куда, а после ужина запирался в своей комнате и что-то там делал. Может писал, а может читал — никто особо и не интересовался. Оставалась только четверка ушедших. А еще Минхо. И Джисон правда не знал, встреча с кем в сложившейся ситуации будет меньшей из зол. Тем не менее, когда одну часть гостиной залил желтоватый свет включенного у книжного стеллажа торшера, он понял, что переживал напрасно: это действительно был всего лишь Минхо с очередным зеркалом в руках. Хотя Джисон до сих пор не знал, могло ли словосочетание «всего лишь» стоять рядом с чужим именем, потому что Минхо был опасным. Непредсказуемым. Говоря начистоту, после прошедшего праздника Джисон ломал голову, как себя с ним вести, в какой роли ему себя позиционировать и как отвечать на колкости. К большому сожалению, он еще не успел прощупать почву и понять, насколько Минхо отходчивый и насколько его задело то, что он увидел его уязвимую сторону: как на кладбище, так и после представления. Как и всегда, оставалось лишь гадать и подстраиваться под ситуацию. — Что ты здесь делаешь? — Минхо с бесстрастным лицом прошел к одному из сервантов и, покопавшись в нижнем ящике, достал оттуда какую-то тряпку и пульверизатор. — Ищу спички. — Врешь неубедительно. Кого ты там выслеживал? Нет, никакого сдвига в их взаимоотношениях не произошло. Минхо был все таким же колким прямолинейным засранцем. Хотелось бы Джисону высказать ему все это в лицо, но совесть не позволяла. Зато подслушивать чужие разговоры еще как позволяла. Иногда ему и вовсе казалось, что Минхо был человеком, совершенно не понимающим ни намеков, ни шуток, и если кто-то изъявлял желание с ним сблизиться, то путь к выстраиванию отношений выглядел бы примерно так: один шаг вперед от другого человека, два назад от Минхо. Интересно, у него здесь вообще были друзья? Возможно, он даже состоял в отношениях? Хотя Джисон очень сомневался, что того мог заинтересовать хоть кто-то. Зеркала и собственное раздутое эго были не в счет. — Никого. И это правда! — он обиженно насупился. Уже в который раз его подозревали во лжи. У него это на лбу написано, что ли? — В комнате морозильник, я не мог заснуть. И спички вот не могу найти. — Они лежат на камине, как и обычно. Джисон обернулся на названный камин, прищурившись: в полумраке не разобрать. — Там их нет, — со всей уверенностью сказал он. — Неужели? — Минхо с тяжелым вздохом подошел к камину и приподнял длинный коробок, помахав им в воздухе. — А это тогда что? Джисон вдруг почувствовал себя таким глупым и незащищенным — его унизили одним лишь взглядом. Пробубнев себе под нос тихое «спасибо», он наконец-то добрался до живительного тепла. Спичка чиркнула о коробок и, вспыхнув, исчезла среди поленьев. Джисон забрался на диван с ногами и, забившись в самый угол, обхватил себя поперек коленей. Плечи слегка дрожали. В свободной майке и шортах было намного прохладнее, чем во влажной пижаме. Или, может быть, дело было в Минхо; может, это он принес вместе с собой этот могильный холод? — Еще помочь что-нибудь найти? — Минхо точно издевался. Ко всем его специфическим чертам характера добавилась еще одна: ядовитый сарказм. — Очень смешно. Джисон проследил взглядом за тем, как он, явно довольный своей удавшейся издевкой, бережно уложил медное зеркало на журнальный стол и, расположившись на том же диване, начал любовно протирать его замызганную поверхность влажной тряпкой. Минхо был похож на сороку: вечно тащил к себе в гнездо любую блестящую побрякушку. И все же смотря на него сейчас, Джисон не переставал удивляться тому, насколько он красив. Как высеченная из слоновой кости фигура греческого бога, почтившего своим вниманием простых смертных. Отбросив все обиды и разногласия, не беря во внимание ни пространство, ни время, ни условия, при которых они познакомились, он готов был признаться самому себе: Минхо чем-то цеплял. И если бы не его сложный характер и, кажется, дурная слава, вопрос с девушкой отпал бы сам собой. Такие люди обычно были осведомлены в том, что они лучше других, и нагло пользовались своей природной харизмой. Подобные размышления о красоте вовсе не смущали: Джисону нравились красивые вещи, нравились красивые люди. Красота была субъективным понятием и не имела каких-либо четких границ. Ужасна и в то же время прекрасна. Он был падок на все, что притягивало взгляд, а Минхо попадал в эту категорию по всем параметрам. Скорее всего, друзьями им не быть — это было понятно с той самой секунды, когда их глаза пересеклись, но никто не запрещал ему восхищаться издалека. — Знаешь, — внезапно начал Минхо, теперь сосредоточенно водя тряпкой по медной раме, — еще одна подобная встреча и мне начнет казаться, что ты меня преследуешь. Джисон демонстративно закатил глаза. — Если ты вдруг забыл, я напомню: мы живем вместе. — И что? — Что — «что»? — чужое поведение медленно, капля за каплей, переполняло чашу терпения. Нужно же было ему как обычно все испортить, словесно уколоть и упрекнуть. Джисон набрал как можно больше воздуха в легкие и спокойно объяснил: — Мы не можем не пересекаться, живя в одном помещении. — Мне это как-то удавалось в первую неделю. — Так ты меня избегал? — Джисон развернулся к нему, уперевшись спиной в подлокотник. На лице у Минхо не было ни тени раскаяния. — Нет. — Как же с тобой сложно. Мысленно Джисон молил всех богов, чтобы этот бессмысленный разговор поскорее закончился. Как можно было вести беседу с человеком, у которого на каждый вопрос ответом служило либо емкое «нет», либо встречный вопрос? — А ты хотел бы, чтобы было легко? — но Минхо, похоже, был из тех людей, которым нравилось выедать мозги ложечкой. Он отложил тряпку и посмотрел на Джисона с очередной холодной эмоцией, название для которой еще не придумали. По крайней мере, Джисон точно не знал, как ее обозвать. — Как с Феликсом или, может быть, с Чонином? Могу предположить, они успели рассказать обо мне всякого. Откуда такой интерес? — Минхо мимолетно скользнул взглядом по его голым рукам, и Джисон невольно поежился. Все внутри как будто бы сжалось до размера крошечной спичечной головки. — Сдался ты мне, — попытался защититься он. Почему-то стало неуютно. Глаза сами потянулись к ярко пылающему камину, от которого исходило приятное тепло, покалывающее кожу. — Просто кажется, что ты знаешь больше остальных. — Если и знаю, то что? — Все тебе нужно разжевывать. Ты думать, что ли, не умеешь? Тогда расшифрую: ты можешь быть мне полезен, — Джисон чувствовал, как эта невидимая спичечная головка загорелась и шевельнула какое-то новое чувство в животе. То ли предвкушение, то ли легкое волнение от ожидания реакции на свои последующие слова. — Раз у нас сегодня с тобой ночь откровений, расскажешь, куда все пошли в такое время? И чем там занимаются? Минхо поразительно хмыкнул, словно Джисон сказал что-то смешное. Один уголок его губ так и застыл в подобии улыбки. — Ты же понимаешь, что за любую информацию нужно платить? — Твой ворон украл у меня зеркало, достойная плата? — Джисон был рад, что и у него оказался козырь в рукаве. Иначе было бы неизвестно, что ему пришлось бы отдать за информацию, которую ему положено знать. Минхо вновь задумался. Положив локоть на спинку дивана, он поднес руку к приоткрытым губам и начал постукивать по зубам ногтем большого пальца. Очень странная поза для размышления. Синяк на его скуле поменял свой цвет на сине-зеленый, рана на губе покрылась шершавой коркой — от одного взгляда на ту у Джисона чесались руки ее расковырять. — Тебе нужно запомнить только одно, — спустя несколько минут все же произнес Минхо. — Здесь все без исключения преследуют общую цель: заполучить силу того, кто уже родился и ей обладает, — его глаза остекленели. Он смотрел прямо на Джисона, но казалось, что сквозь него. — Как слепые птенцы, они тычутся наугад, но снова и снова ударяются о скорлупу и ветки. Cave! — Минхо резко наклонился вперед, выдыхая последнее слово прямо ему в лицо и заставляя вздрогнуть. А затем широко улыбнулся, отчего его глаза превратились в два перевернутых полумесяца. Безумец. С каждым днем Джисон все больше был уверен в том, что у каждого здесь протекала крыша. Очнувшись от наваждения, Минхо вернул свою излюбленную маску равнодушия и напоследок сказал: — Теперь ходи и оглядывайся. Больше они не говорили. Следующие несколько минут прошли в молчании. А может, не несколько; может, прошел целый час — Джисон не был уверен. Так парадоксально: Минхо дал ему очередную пищу для размышлений, но умственный голод как будто бы утих. На данный момент ему претил сам мыслительный процесс, и в голове было пусто, как в консервной банке. Полный штиль. Но в одном он был точно уверен: если кто-нибудь вернется прямо сейчас и увидит их двоих, сидящих на диване практически плечом к плечу, у них могут возникнуть вопросы. Феликс определенно что-нибудь себе надумает и пустит по Академии нехороший слушок. Становиться главным объектом пересуд ему пока что не хотелось. Именно поэтому Джисон позорно сбежал первым и, укутавшись в одеяло под самый подбородок, рассматривал скошенный потолок до тех пор, пока Сынмин не вернулся и не упал ничком на заправленную кровать. // Последний день перед началом занятий Джисон решил провести продуктивно — настолько, насколько это вообще представлялось возможным. Однако все пошло наперекосяк с самого утра. Проспав практически до полудня, он пропустил завтрак и, весь помятый, объявился только к обеду, после которого в воображаемом списке планов стояла уборка: кажется, с его приезда в комнате так никто и не убирался. Он протер пыль, выскреб весь мусор и сухие опавшие листья из-под кроватей, составил цветочные горшки так, чтобы те сильно не мешались под ногами, и даже почистил зеркало скомканным куском бумаги. В его глазах комната немного преобразилась, хотя, скорее всего, для всех остальных его труды останутся незамеченными. После уборки Джисон заварил себе чай и уселся на подоконник, провожая взглядом здание библиотеки и начинающую лысеть лужайку. Сегодня он запретил себе думать. Из-за своего постоянного желания узнать правду он забыл о самом главном: жить настоящим. Не чьим-либо прошлым и не будущим, которое на данный момент представляло из себя лишь размытый образ. Впервые за две с лишним недели ему захотелось спрятаться от всего мира, и самое главное — от самого себя. Допив чай, Джисон слез с подоконника и прошел к шкафу, из-за всегда приоткрытой дверцы которого за ним подглядывал кактус. Уже несколько дней он откладывал поход в библиотеку, но сейчас она предстала единственным местом, где его никто не сможет потревожить. Впрочем, с таким же успехом Джисон мог остаться и в комнате: все равно к нему редко кто заходил. Однако именно сегодня стены давили сильнее обычного, лишая кислорода. Он не собирался искать зацепки о пророчестве или углубляться в историю Академии — Джисон намеревался взять первую попавшуюся книгу и в ней забыться. Снятая через голову майка полетела на кровать. Джисон вытащил первую выпавшую из недр шкафа толстовку и начал искать подходящие джинсы, но его прервал практически с ноги влетевший в комнату Феликс, заставив вздрогнуть и прикрыться: никаких личных границ. — Тебя стучаться не учили? — Джисон впопыхах натянул на себя толстовку — задом наперед — и, выругавшись под нос, быстро перевернул ее прямо на теле. — Что случилось? На долю секунды в голове мелькнула безумная мысль: вдруг Феликс каким-то образом узнал, что позапрошлой ночью Джисон стал свидетелем их разговора, и теперь пришел устранять конкурентов? Но Феликс был как никогда расслаблен. С хитрой улыбкой на губах он прошел вглубь комнаты и не думая упал на кровать Сынмина — вряд ли тот бы оценил подобную наглость. — Пойдешь со мной в соседнее крыло вечером? Джисон с облегчением выдохнул, расслабив все тело: пронесло. — Я собирался сходить в библиотеку, — Феликса, похоже, его отговорка не впечатлила, поэтому ради приличия Джисон все же уточнил: — А что там будет? — Вечеринка в честь начала занятий, — Феликс склонил голову к плечу. Его взгляд коснулся коленей Джисона и медленно заскользил вверх. — Хочу, чтобы ты составил мне компанию. — Занятия еще не начались, какой смысл? С празднования середины осени прошло всего несколько дней, и Джисон был наслышан о том, что творилось после того, как он заперся в комнате и проревел в подушку полночи. (Тогда он всерьез задумался, не страдал ли он синдромом спасателя. Одна его часть твердо отрицала эту мысль, а вторая, та, которой руководили эмпатическая жилка и желание быть нужным, нашептывала на ухо совершенно противоположное.) В любом случае для него оставалось загадкой рвение остальных снова напиться до беспамятства. Феликс в это время состроил такую обиженную гримасу, словно эти слова ранили его до глубины души. — Признайся, тебя покусал Сынмин? — в его взгляде проскользнула жалость. — Чего ты такой тухлый? Джисон вымученно вздохнул: никто его не кусал, разве что собственные мысли. После услышанного той ночью он уже не знал, такой ли Сынмин примерный, каким хотел казаться на самом деле. Если изначально Джисон принимал каждого за своего потенциального приятеля, то сейчас вклиниться в этот запутанный клубок, связывающий всех прочной нитью, было практически невозможно. Делать было нечего — Феликс не принимал отказов. С каждой секундой желанное здание библиотеки становилось все недоступнее, уходя за горизонт как диск слабого осеннего солнца. — Ладно, — сдался Джисон. — Я пойду. — Отлично! — Феликс ярко улыбнулся, вскочив с кровати, и между словом добавил: — Кстати, Минхо там тоже будет. Правда, как обычно за шахматным столом. Джисон непонимающе нахмурился. — И что мне делать с этой информацией? — Принять к сведению и красиво одеться, — безмятежности Феликса можно было только позавидовать. — Зачем? Джисон правда ничего не понимал — сегодня ему даже не приходилось строить из себя недалекого. Ему порядком надоела странная тенденция всех вокруг что-нибудь ляпнуть, а потом замолчать. Феликс встал напротив него — Джисон только сейчас обратил внимание на небольшую разницу в их росте — и намотал на палец шнурок его толстовки. — Брось, я же видел, как ты на него смотришь. — Феликс, — Джисон ощутил резкое желание разложить чужие мысли по полочкам: то, что он там себе навоображал, совершенно нелепо. — Не додумывай. Он мне не интересен в этом плане. Я просто хочу знать, что происходит у него в голове. — С этого все и начинается, pulcher, — Феликс положил свою небольшую ладонь ему на плечо, очертив подушечкой большого пальца выглядывающую из-под широкого ворота острую ключицу. От такой вольности Джисон окаменел всем телом. — Сначала тебе интересно, что творится у него в голове, затем — в штанах. А потом всем приходится надевать беруши и натыкаться на следы вашей необузданной страсти. — Ты уже выпил? — Джисон по-настоящему рассердился, скривив лицо. Необузданная страсть! Это же надо было такое ляпнуть. Пока что из необузданного у него была только злость. — Прекрати нести бред. — Как знаешь. Но если ты так себя ведешь, потому что боишься разочароваться, — Феликс опасно приблизился к его лицу и звучно оттянул резинку шорт, скользнув взглядом вниз. — Этого не произойдет. Почувствовав, как теплеют щеки, Джисон его с силой оттолкнул и отвернулся к окну. Свалился еще один сумасшедший на голову — наверное, у всех в последнее время было осеннее обострение. Дверь в комнату хлопнула, он снова остался один. Наконец-то. Сняв толстовку и забросив ту обратно в шкаф, Джисон натянул майку и обессиленно рухнул на кровать, обняв подушку. Он и Минхо — уму непостижимо. Теперь слова Феликса вызывали не злость, а желание рассмеяться. Остаток дня он скоротал в незнании, куда себя деть и чем заняться — продуктивность сдавала обороты. На подоконнике сиротливо лежала «Энеида» Вергилия, которую он уже несколько дней гипнотизировал взглядом, но никак не смел притронуться. Как ни странно, интересна она ему была не из-за своего содержания, а из-за самого Вергилия — Мантуанского лебедя, которого Данте сделал проводником по кругам Ада в «Божественной комедии». Когда-нибудь он обязательно за нее возьмется, но точно не сейчас. В последнее время Джисон все меньше и меньше уделял внимания своим молчаливым друзьям: латинский никак не шел, а самоучитель, в котором он добрался до притяжательных местоимений, был заброшен в дальний ящик. К тому же память сыграла с ним злую шутку: слова Минхо он больше не помнил; те точно канули в дыру в его голове и возвращаться оттуда не собирались. Стимул разобраться в языке пропал практически бесследно. Вскоре в комнату вернулся Сынмин и как хмурая туча грузно шагал из одного угла в другой, переставляя горшки и копаясь в земле. Джисон настороженно за ним следил из своего укрытия — кровати — и практически расплакался, когда из одного из цветочных вазонов на чистый пол посыпался влажный грунт. Чистота не продержалась и дня. Но затем в какой-то момент Сынмин остановился посреди комнаты (неужели почувствовал себя виноватым?) и, развернувшись полубоком, спросил: — Чай будешь? Джисон покосился сначала на него, затем — на свою грязную кружку с остатками дневного чая и, чуть ли не потеряв дар речи, пролепетал: — Давай?.. Спустя пять минут вместе с травяным чаем Сынмин всучил ему в руки пачку шоколадного печенья и ушел восвояси — точно акт добродетели. Джисон даже подумал, что таким образом его пытались подкупить. (Или отравить, но это уже мелочи.) Сбить аппетит — определенно, потому что за ужином он едва ли притронулся к своей тарелке. С приближением позднего вечера ситуация стала только хуже: Джисон не мог найти себе места. А когда в комнату снова заглянул полуодетый Феликс, чтобы предупредить его о «боевой готовности через двадцать минут», это прямая цитата, он чуть не забрал свое жалкое «ладно, я пойду» обратно. Ломать голову насчет своего внешнего вида и выряжаться совсем не хотелось — как минимум, назло Феликсу и его глупым намекам по поводу Минхо. Поэтому Джисон надел ту же толстовку, в которой планировал идти в библиотеку, и первые попавшиеся джинсы с огромной дырой на колене. К сожалению, вырядившийся в кожанку и полупрозрачную майку Феликс его старания не оценил: его в неверии приподнятая бровь ранила больнее всех оскорблений. Путь до соседнего крыла ощущался как восхождение на гильотину. Хоть Джисон там и бывал мимоходом, его познания заканчивались тем, что на втором этаже жили парни, а на третьем — девушки, которых было меньшинство. Сам факт того, что и Чесоль, и остальные работники жили в отдельном корпусе, лишь поощрял творящуюся здесь по ночам вакханалию: море алкоголя, сотня пьяных тел, нежелательные связи и, вероятнее всего, запрещенные вещества. От одной только мысли оказаться частью чего-то подобного в животе у Джисона опасно скручивало. Вместе с Феликсом они прошли через широкие стеклянные двери и оказались в самом эпицентре событий — огромном зале, от которого ответвлялось несколько проходов в другие комнаты и две узкие лестницы. Не считая нескольких деталей и мебели, своей планировкой он точь-в-точь походил на то огромное, никем не используемое помещение на первом этаже их крыла. Как Джисон успел догадаться, все сборы происходили именно здесь, потому что в их крыле окна выходили не только на угол библиотеки, но и на корпус, в котором жил Чесоль. Вероятнее всего, таким незамысловатым образом и соблюдалась строжайшая конспирация. Надежда на то, что они с Феликсом так и будут полночи тереться рядом, рассыпалась на глазах, как только тот заметил невысокий стол, заставленный бутылками и пластиковыми стаканами. Джисон и моргнуть не успел, а спина Феликса уже растворилась в толпе. Такое чувство, что он был ему нужен, только чтобы до сюда дойти — в остальном тот прекрасно справлялся и сам. Джисон оглянулся по сторонам в поисках безлюдного угла, в который можно было бы забиться и где бы он не чувствовал на себе нескольких десятков фантомных взглядов: уходить спустя пять минут даже по его меркам было немного позорным. Наверное, его поведение можно было посчитать нелепым. Здесь никому не было до него никакого дела, никто на него в открытую не пялился и не задерживал взгляда дольше положенной секунды. И все равно Джисон чувствовал себя не в своей тарелке. Ему, конечно, нравилось внимание, но лишнее, хоть и мизерное внимание от собравшихся конкретно здесь людей зудело на коже неприятным отпечатком. Однако гостиная была похожа на огромный прямоугольник, в каждом из углов которого были понатыканы либо горшки с цветами, либо старинные серванты. Единственным предметом интерьера, за который можно было бы спрятаться, был глянцево-черный рояль: со стороны банкетки представлялась возможность получить обзор на всех собравшихся и в то же время остаться для них практически незамеченным. Джисон начал протискиваться к спасительному месту сквозь собравшуюся толпу тел: кто-то танцевал, кто-то вел оживленные беседы, держа в руках непонятно чем наполненные стаканы. Какая-то местная парочка уже успела облюбовать ближайший диван и вовсю предавалась друг другу. От вида блеснувшего между их впечатанными друг в друга лицами языка — непонятно, чьего — к горлу подступил рвотный позыв. Как будто бы другого места для лобызаний, кроме как потрепанного гостиного дивана, во всей Академии больше не было: никакого уважения к другим. Скривившись, Джисон сделал последний широкий шаг и со вздохом облегчения плюхнулся на мягкую банкетку. В висках неприятно пульсировал резкий ритм незнакомой песни: наверняка какой-то непопулярный ремикс классической музыки и рока. Если бы он видел этих людей первый раз в жизни, он бы всерьез задумался об их музыкальных предпочтениях, однако сейчас, когда здешний контингент был приблизительно выучен, все вопросы отпадали сами собой. Все вокруг гудело и сотрясалось; по стенам плыли тени от светодиодных лент, разбросанных по углам. Нормальный свет присутствовал только в левой части гостиной, в игральной зоне с занятыми шахматными столами — тоненькие лучи небольших настольных ламп, способные осветить лишь несколько десятков сантиметров вокруг. В противоположную от них сторону ответвлялась еще одна комната, заставленная рядами шкафов и прилегающими к ним высокими столами — своеобразный читальный зал, на полках которого теперь жили не только книги, но и пузатое стекло с горящим внутри жидким огнем. Джисон в который раз беспомощно огляделся по углам в поисках Феликса, но того и след простыл. Вот так и ходи с ним куда-то — бросит одного и даже глазом не моргнет. Он бы даже не удивился, если бы узнал, что тот уже давно вернулся в их гостиную к Чанбину с Хенджином и обменивался с ними милостями и липкими улыбками. Липкими и приторными они почему-то были только в их отношении — выявленная закономерность. Когда-нибудь он точно во всем разберется и все про всех узнает, все же для этого потребуется некоторое время. А если и не узнает, то выстроит собственную логическую цепочку, которая будет объяснять поведение окружающих его людей. Хотя пока что этот момент казался таким же далеким и размытым, как сегодняшняя луна на небе. Глубоко погрузившись в свои мысли, Джисон не сразу заметил, как на глянцевой крышке рояля будто из воздуха всплыли два пластиковых стакана. — Скучаешь? — крикнули ему на ухо. Голос был женским. Обернувшись, он столкнулся с уже знакомой с недавнего праздника девушкой: массивные очки, кольца в ушах, две косички. Правда, сейчас она не отличалась ни тем, ни другим — кроме очков. Волосы были распущены и заправлены за чуть оттопыренные кончики ушей, в мочках которых виднелись две красные висюльки. На губах — очень липкий и густой на вид слой прозрачного блеска, играющий бликами. В свете ярко-розовой неоновой ленты, валяющейся прямо у рояля, в этой густой розовой дымке Джисон мог с уверенностью назвать ее довольно милой. — Скорее, разведываю обстановку, — сообразил он спустя долгое мгновение. — Это же ты мне тогда помог с колонками? — одобрительный кивок головой вместо словесного ответа. — Спасибо тебе огромное, Мингю бы загрыз меня живьем, — теперь Джисон пожал плечами: пустяки. Из-за гудящих басов разговор выходил никудышный. — Извини, я совершенно забыла спросить: как тебя зовут? С долей разочарования он все же приподнялся с банкетки и прислонил ладонь к ее уху, громко выкрикнув собственное имя. Затем снова сел, слегка неуклюже освободив часть места для внезапной собеседницы. Та с радостью опустилась рядом, неловко столкнувшись с ним плечами. Джисон инстинктивно ссутулился, чтобы избежать лишнего физического контакта. Она представилась Мией — весьма подходящее имя под сложившееся о ней впечатление. Миловидное лицо и чуть наивный взгляд, спрятавшийся за густыми ресницами. Острый подбородок был слегка вздернут, на высоких скулах сияла россыпь мелких блесток для макияжа. Заглядевшись на ее что-то смутно напоминающие черты, Джисон отсел на самый край банкетки и развернулся полубоком, словно бы заранее предугадав новый шквал тут же посыпавшихся вопросов. — Так ты тот самый новенький? — ее аккуратные губы зашевелились, оставшись слегка приоткрытыми. — В первый день о тебе гудела вся Академия. — Да, я здесь… — Джисон неловко споткнулся о свои же слова, но, так и не сумев посчитать точное количество проведенных тут дней, растерянно закончил: — С недавних пор. На некоторое время между ними повисло фальшивое молчание: вокруг говорили все, но не они. Мия сразу же показалась ему человеком, способным замучить болтовней даже мертвого. По одному ее лицу сложно было о чем-то судить, но тот факт, что она подсела к практически незнакомому человеку и осмелилась завести с ним диалог, говорил о многом. Или это для Джисона такой шаг расценивался как что-то масштабное и выходящее за границы личного комфорта. На протяжении любого разговора он и сам был ненавистником долгих пауз и неловких поглядываний в сторону, поэтому зачастую говорил без умолку о чем попало, лишь бы забить гнетущую тишину, создав фоновый шум. Но все это приходило с нужными людьми, а они сейчас — как два заблудившихся путника в пустыне, не знающие куда приткнуться. Он так точно. И спустя долгие несколько минут ему настолько надоело буравить взглядом затылок какого-то парня, вставшего перед роялем, что он решил переступить через себя. — Надеюсь, говорили хорошие вещи. Не то чтобы ему вообще было дело до того, кто и что о нем говорил, говорит или будет говорить. Однако это было практически единственным, за что он мог зацепиться, чтобы продолжить беседу. Мия задумчиво поджала губы, словно бы вспоминая тот день. — Мои соседки назвали тебя милым, но потерянным. Сказали, что ты выглядел так, будто не понимал, где ты и кто. — Так оно и было, — Джисон не стал отрицать очевидного. — Я до сих пор этого не понимаю. Если задуматься, то с самого первого дня ничего не произошло: он так и не узнал, с какой целью тут оказался; не раскрыл свои, как тут все выражались, способности. Пока что его нахождение в Академии можно было сравнить с пустым жалким, ничего не значащим существованием. — Получается, не зря я тебя тут заметила, — легким движением Мия убрала прядь волос за топорщащееся ухо, — одинокого и скучающего, — Джисон уже было открыл рот, чтобы сказать, что ему и одному нормально, и он не нуждался в компании, но она снова его опередила: — Предлагаю тост. За прибытие. Что скажешь? Два пластиковых стакана вспорхнули и приземлились на закрытый клавиатурный клап. Джисон бросил на них сомнительный взгляд, словно бы пытаясь понять, насколько безрассудно будет пить перед завтрашними занятиями. Двумя вытянутыми пальцами Мия подтолкнула их еще ближе с тонким намеком: выбора нет. Неуверенно взяв стоящий к нему ближе стакан с мутновато-зеленой жидкостью, он поднес его ближе к лицу. В нос тут же ударил резкий химозный запах. — Насколько безопасно это пить? — он недоверчиво перевел взгляд на Мию, но та лишь беспечно махнула рукой. — Лучше не знать, что там намешано, но эффект того стоит, — перехватив второй стакан, наполовину наполненный красным, она подняла его в воздух и бодро выдохнула: — За тебя! Напиток был странным: настолько сладкий, что свело челюсть, но в то же время обжигающий горло и пищевод. Джисон скривил губы, на долю секунды почувствовав пробежавшую дрожь, словно по телу пустили слабый электрический разряд. Заметив его реакцию, Мия довольно улыбнулась. — Вечер только начинается! Мученический вздох Джисона затерялся в сменившейся мелодии. Действительно, этот вечер тянулся с той же скоростью, с какой пополнялось содержимое стаканов. Красный, зеленый. Зеленый, красный. Желтый. Повторить. Вокруг все плыло и дребезжало оттенками неона. Музыка больше не гремела, зато гремел и переливался звонкий смех Мии, застревающий в ушах. Она опять трещала без умолку: истории сменялись одна за другой, и сейчас она была примерно на одной трети рассказа о своем первом годе в Академии. Джисон старался слушать, но бóльшая часть информации либо проходила сквозь него, либо мимолетно зависала в воздухе в виде комичного облачка, а потом так же быстро рассеивалась. В горле стоял комок, в голове что-то ритмично щелкало. Уже непонятно, что: то ли проходившие через все тело басы из колонок, то ли это его ссохшийся от выпитого мозг превратился в труху и мотался по всей черепной коробке. Хотелось в кровать. Или прилечь на прохладный клавиатурный клап хотя бы на секундочку, чтобы остудить пульсирующую голову. Однако его мечтам не было суждено сбыться. — …так вот, в ту ночь мы чуть не сожгли несколько стеллажей. Шумиха поднялась — не то слово. Даже до Чесоля дошло, представляешь? — Мия неопределенно махнула рукой в воздухе, стараясь показать масштаб проблемы. С каждым стаканом ее речь становилась все неразборчивее, окончания слов смазывались, интонация плясала. — А как прошло твое посвящение? — Мое посвящение? — уловив вопрос в потоке ее речи, Джисон попытался сконцентрироваться на едва заметной царапине на глянцевой поверхности рояля и глубоко задумался. Так, словно тот вечер был десятки лет назад. — Меня обмазали самодельной кровью и сфотографировали в душевых, — он решил не посвящать ее в красочные подробности о своей боязни темноты, хотя вряд ли она бы вспомнила об этом наутро. — Было не особо… — Погоди, — Мия резко выпрямилась и с пугающей трезвостью спросила: — Ты живешь в другом крыле? — Да, — Джисон невозмутимо кивнул. Из-за этого движения голова пошла кругом. — Меня притащил сюда Феликс, а сам куда-то… — Третий этаж, последняя комната в правом коридоре? — Да? — на секунду ему стало не по себе от того, как загорелись чужие глаза. — Ты живешь с Минхо. И произнесла она это отнюдь не с вопросительной интонацией. В моменте Джисону даже стало обидно за других: почему все всегда должно крутиться вокруг Минхо? Почему никто никогда не упоминал остальных? Однако чувство всепоглощающей обиды он тут же списал на количество выпитых стаканов. — Я живу не только с ним, — это все, что он сказал в ответ. Мия кивнула и замолчала, тщательно обдумывая последующие слова. Ее взгляд прояснился, уголки губ опустились. Даже идеально прямая до этого осанка изменилась. — Наверное, я бы так не смогла. Он странный, — за последний час она впервые посмотрела ему в лицо, прямо в глаза. — И эти слухи… Не знаю. Он меня пугает. Джисона пробрала холодная дрожь. Это не было похоже на простые слова на пьяную голову. Это было похоже на исповедь. — Не такой он и страшный, — не разделяя этих переживаний, он тут же попытался ее приободрить. — Я с ним нечасто пересекаюсь: он постоянно куда-то уходит и таскает свои зеркала из одного угла в другой. Полная гармония. — Да, — Мия тускло улыбнулась. — До тех пор пока поблизости нет зеркал, он абсолютно безобиден, — она вдруг поднялась с банкетки и, небрежно поправив волосы, произнесла: — Мне пора. Приятно было поболтать, Джисон. Мгновение — и ее чуть пошатывающийся силуэт проглотила толпа тел. Джисон уперся взглядом в рояль: там по-прежнему отражались тусклые розовые огни. Вокруг все так же гремела музыка, и из-за выпитого в ушах теперь гудело с удвоенной силой. Ненужный вихрь мыслей снова завел свою карусель, но на этот раз Джисон почувствовал, с каким нежеланием и сопротивлением сдвинулись гигантские шестерни. Он перевел взгляд в самый дальний угол гостиной, на квадратные столы и крошечные пятна желтых ламп. Найти того, кто ему был нужен, не составило труда. Лицо Минхо было в тени; свет настольного светильника касался лишь уголка рта, приподнятого в предвкушении выигрыша. Точно голодная пантера, загнавшая свою добычу в угол. Наверняка он предугадал исход партии наперед и все равно продолжал свою игру. Такие, как он, знающие себе цену, ставящие себя выше других, упивающиеся чувством победы в равной степени его восхищали и пугали: власть превращала людей в чудовищ. Спустя несколько минут Минхо расслабленно откинулся на спинку стула, сложив руки на груди: выиграл. Как будто могло быть иначе. Теперь Джисон не мог видеть его лица, но собственный мозг самостоятельно дорисовал выражение нахальства: ядовитую улыбку и прищуренные глаза. Поверженный соперник, худощавый парень в клетчатой фланелевой рубашке, очень скоро растворился в тени, однако никто не спешил занимать освободившееся место. Вскоре и Минхо встал из-за стола и, заметив кого-то в толпе, поспешил его догнать. Когда наблюдать больше было не за кем, Джисон вернул свой взгляд к роялю и чуть не закричал от испуга: на его крышке, с самого края, уже сидел Феликс и со всезнающим выражением лица смотрел в самую душу. — И давно ты тут? — едва ли выдавил из себя Джисон. Судя по долгому молчанию, прилично. — Если что, я всего лишь смотрел за игрой, не думай лишнего. — Мия попросила присмотреть за тобой, — Феликс молча оценил количество пустых стаканов и со вздохом потянул Джисона за руку. — Пойдем, мистер «мне интересно, что у него в голове». Джисон недовольно взвыл: двигаться совершенно не хотелось. Только сейчас он почувствовал, насколько тяжело было держать веки открытыми. Тем не менее он принял помощь и под тихие умозаключения Феликса в спину о том, что врать другим можно, а себе — нет, поплелся в сторону их крыла. Теперь ему точно было не отвертеться.