annihilatio

Джисон не знал, сколько он просидел у бездыханного тела Минхо. Секунды растянулись в часы. Временная лента исказилась, и весь мир как будто бы замер, перестав существовать. Вдалеке в прощальном танце скорби кружили опадающие с деревьев листья. Лес настороженно молчал, чего-то выжидая; пустые глазницы главного корпуса Академии уже давно погрузились в тревожный сон. Не журчал фонтан, не шуршала пожухлая трава. И Минхо — не дышал. Слез не было. Джисон чувствовал себя так, словно разучился плакать. Словно его тело превратилось в иссохший источник, лишенный некогда живительной влаги. Лишенный слез, чувств, желаний. Может, так оно и надо. Минхо бы наверняка не понравилось, если бы он наматывал сопли на кулак прямо над его лицом. Единственное, что он мог сейчас делать, — это терпеливо ждать наступления чуда. Уложив его голову на свои колени, он продолжал перебирать его мягкие волосы, бездумно смотря в одну точку, укачивая их обоих в воображаемой колыбели. Он не знал, что делать. Он не знал, что делать, но в то же время желал сделать так много. Он бы пошел на все, лишь бы не видеть уродливого красного рубца на чужой шее, лишь бы стереть успевшую запечься кровь на губах. Все что угодно, чтобы вернуть Минхо к жизни — пускай вечно злого и холодного, но живого. За горизонтом задребезжали первые светлые краски очень раннего утра. Время, когда ночь и день смешивались воедино в ежедневном круговороте. Подул ветер — вместе с ним задрожали ресницы Минхо. Следом из его горла вырвался булькающий звук. Весь Джисон обратился в слух, резко выпрямившись как натянутая струна. — Минхо? Словно вырвавшись из-под толщи воды, Минхо открыл рот, жадно хватая воздух. Поперхнувшись им же, он с тяжестью доверху наполненного камнями мешка подполз к краю деревянной платформы и, просунув голову между перекладинами перил, сплюнул кровавое месиво на землю. А затем обессилено рухнул обратно. Как бы Джисон ни хотел, объяснить необъяснимое было невозможно. В который раз за эту нескончаемую ночь его тело оцепенело. В голове творился такой мысленный хаос, что проще было сказать, о чем он не думал, чем наоборот. И Минхо… Минхо выглядел настолько болезненно хрупким, практически прозрачным, что он боялся пошевелиться лишний раз, чтобы его не спугнуть. Чтобы наваждение — или чем бы там это ни было — не развеялось по ветру. — Так и знал, что этот старикан был тем еще ублюдком, — надрывно закашляв, Минхо облокотился на перила. Его ладонь нащупала один из крупных зеркальных осколков, валяющийся рядом, и подняла его на уровень шеи. — Мерзость, — осколок был отброшен в сторону. — Не мог же сдохнуть более оригинально. Джисон не знал, как реагировать. Его губы беспомощно шевелились, но никаких слов не следовало. Нужны ли они были, эти слова? Только что он собственными глазами видел, как Минхо мучительно умирал. Его сердце перестало биться, он не дышал. Однако случилось… что? Чудо? Волшебство? Ловкий фокус? Что-то определенно случилось, но Джисон не мог понять, что. И для человека, который привык думать рационально и везде искать причинно-следственную связь, столкновение с подобной нерешаемой задачей, было исключительно невыносимым. — У тебя такое лицо, будто ты сейчас заплачешь, — Минхо провел ребром ладони по испачканным засохшей кровью губам. — Давай только без сантиментов, ладно? Ты что-нибудь нашел? — Что… нет, то есть — да, нашел, — Джисон будто очнулся от долгого кошмара. Сейчас, когда Минхо обратился к нему, размытые границы реальности стали как никогда четкими. И первой из эмоций вернулась злость. — И не смей заговаривать мне зубы. Я жду объяснений. Как ты… — Джисон остановился. Нет, этот вопрос звучал неправильно. Куда правильнее было спросить: — Кто ты? Минхо устало прикрыл веки. Его ноздри раздулись от того, как глубоко и медленно он вдохнул. — Сколько раз я тебе повторял не лезть не в свое дело? — Ты издеваешься? — Джисон практически подскочил на месте. — Теперь это и мое дело тоже. Ты умер у меня на глазах! Черт, Минхо, ты не дышал! — в порыве ярости он схватил того за плечи и встряхнул со всей силой, из-за чего он едва заметно поморщился. — Твое сердце остановилось! И после всего ты будешь говорить мне не лезть не в свое дело? Знаешь, кто ты? — Джисон помедлил, подбирая слова. На этот раз хотелось уколоть как можно сильнее. — Безэмоциональный кусок дерьма — вот ты кто. — Все сказал? — Минхо равнодушно на него посмотрел. Похоже, гневная речь его совсем не воодушевила. От злости и несправедливости Джисон стиснул зубы. В носу защипало, а глаза стало жечь. Если ему не хотелось плакать над мертвым Минхо, то сейчас, видя его, хоть и не совсем здорового, но живого, он разрыдался навзрыд. — Ты меня очень напугал, — вполголоса признался он. Обжигающие слезы катились по щекам и подбородку, неизбежно падая вниз, на разбитые колени. Джисон плакал так сильно, как не позволял себе плакать никогда: уродливо, громко, позорно. И эти выплеснутые эмоции касались не только сегодняшней ночи. После попадания в Академию его моральное состояние истощилось. Он устал. Устал все это терпеть, устал не иметь возможности что-то изменить. Руки были постоянно связаны, каждый его шаг либо ограничивали, либо контролировали. Не было ни свободы, ни выбора. Кто бы что ни говорил, один Чесоль был прав. Это место — золотая клетка, из которой не выбраться. — Извини, — слова Минхо были оглушительнее удара грома. Джисон поднял свое зареванное, наверняка опухшее лицо и громко шмыгнул носом. — Я не был до конца уверен, что у меня получится. Не думал, что ты испугаешься так сильно. — Придурок, — тихо буркнул Джисон. — Я чуть не похоронил тебя заживо. — Ты бы все равно от меня так просто не избавился, — вытянув ногу, Минхо легонько пнул его по колену. — Я бы приходил к тебе во сне каждую ночь и пугал до усрачки. Джисон слабо улыбнулся. В моменте ему стало спокойно: истерика отступила, слезы закончились. Оказалось, рядом с Минхо бывало и так: тихо, безмятежно. Эта ночь потрепала их обоих и, возможно, уже завтра все вернется на свои привычные места: Минхо будет холоден и апатичен, а Джисон… просто будет. Как-то, где-то. Как забытый кем-то воздушный шарик, привязанный к ветке, который стремился в бескрайнее небо, но вместо этого был обречен на бесконечное одиночество. Джисон не хотел нарушать идиллию момента, когда и он, и Минхо застряли на пороге дня и ночи, каждый думая о своем. Но вспомнил, что забыл спросить о самом главном. — Кто был тот мужчина? В отражении? На удивление, Минхо очень быстро нашелся с ответом. — Звонарь. Он здесь работал. — Ты хотел о нем что-то узнать? — Да. Они замолчали. На улице заметно посветлело, тени ночи отступали за кромку леса, прячась и таясь. Джисон хотел бы задержаться здесь еще ненадолго, в этом беззвучном моменте уединения — с самим собой, с Минхо, с природой. Сейчас все казалось бессмысленным и оттого приятным. — Нам пора идти, — идя наперекор своим же желаниям, Джисон поднялся на ноги первым. Чем быстрее он лопнет этот иллюзорный пузырь, тем проще будет столкнуться с реальностью. — Лучше вернуться до того, как все остальные встанут. Минхо кивнул. Наверное, он тоже понимал: даже у хороших моментов должен быть свой конец. // Больше недели Джисон провалялся с простудой. Причем такой сильной, что в один из дней он уже был готов открыть блокнот и начать писать завещание. Кому и что завещать — совершенно другой вопрос. Он понял, что заболел сразу же на утро по возвращении из колокольни, что было совсем неудивительно, учитывая факт его эмоционального состояния, погоды и неподходящей одежды. Тело знобило, нос тек ручьем, температура несколько дней держалась на отметке смертельной — по крайней мере, ему так казалось. Потому что чувствовал он себя так, будто каждую косточку вынули, перекрутили и засунули обратно. Были, конечно, и плюсы: Сынмин, обозвав его прокаженным, целую неделю ночевал в оранжерее, боясь подцепить заразу. А любимая троица, наоборот, носилась вокруг него как возле маленького ребенка. В первые дни, когда из-за слабости Джисон не мог встать с кровати, Чанбину даже удавалось стащить для него порцию еды и приносить ее прямо в комнату. Правда, продолжалось это до тех пор, пока его не поймали с поличным и в качестве наказания не заставили мыть посуду. Феликс же постоянно околачивался у его кровати, меняя компрессы на лбу, а Хенджин чуть что со всех ног несся в медицинскую часть за дежурной медсестрой. Правильно говорилось — друг познается в беде. А когда Джисон наконец-то пошел на поправку, начался заключительный месяц осени. Погода была непредсказуемой: с утра по земле стелился плотный белый туман, к полудню становилось ясно. Иногда сквозь небесную серость проклевывались слабые лучи солнца. Но в остальном конец осени выдался пасмурным и лишенным всяких красок. Даже самые живучие, еще не опавшие листья на деревьях были тусклыми и безжизненными. Помимо ухудшения состояния физического здоровья, с Джисоном начало твориться неладное и в психологическом плане. Про таких людей обычно говорили — снесло башню. И он действительно в это поверил, потому что после пережитой эмоциональной встряски каждый день он чувствовал наступающую на пятки смерть. Сначала случаи можно было назвать безобидными: он повсюду видел мертвых насекомых и окостеневших крыс, что было вполне нормально для смены поры года. В один из дней, сидя за завтраком, в тарелке сидящего за соседним столом парня вместо каши Джисону померещились дохлые черви. Тогда он списал это на болезнь и недосып — мало ли что могло привидеться. Но с каждым днем призрачные видения становились все ярче и омерзительнее. На улице вместо опавшей листвы он видел груды обглоданных костей; на небе то и дело мелькали прозрачные оболочки, напоминавшие неупокоенные души, что взывали о помощи. Он старался обходить все зеркала стороной, потому что даже там ему чудились безобразные отражения. Везде таилась опасность, а поделиться своими переживаниями было не с кем. По всем законам подлости Чесоль лично уведомил его, что следующие несколько недель индивидуальных занятий не будет — по причине его занятости. Что делать и к кому обращаться с проблемами отъехавшей головы, Джисон не знал. Может, стоило заявиться на порог комнаты Минхо и спросить, что он с ним сделал? Чем заразил? За что проклял? С какой целью внедрил крупицу смерти? Но Минхо, как и раньше, был последним человеком, к которому он хотел обращаться. Джисон выбрал очень удобную, но в то же время бесхарактерную позицию: отступить. Он запретил себе думать о том, что между ними произошло. Уже было плевать и на обещанную помощь с латинским, все равно на занятия к Чевону он больше не ходил и не собирался. Не быть им ни приятелями, ни друзьями, ни теми, кто целуется в темных подвальных коридорах. Тем временем по коридорам Академии поползли слухи о том, что кто-то был замечен возле колокольни. Джисон нутром чувствовал приближение чего-то нехорошего. Это чувство черной грозовой тучей нависло над головой и рассеиваться не собиралось, следуя по пятам. Все было бы не так страшно — сошел он с ума, что с того? — за исключением одного жирного «но». Все эти вещи видел только он. Джисон в полной мере осознал это одним вечером в начале ноября, сидя в самой удаленной ото всех каменной беседке и попивая травяной чай из термоса. Успокоиться он ему все так же не помогал, и его специфический привкус горчил на языке. Но он верил, что эффект плацебо когда-нибудь да наступит. Как ни странно, к нему пришел Бан Чан. С ним они были не особо близки. И, как Джисону успело показаться, Чан был чем-то похож на Минхо: такой же отрешенный и сдержанный. Вдобавок к этому — вечно уставший. Оттого его внезапное появление заставило не на шутку встревожиться. — Тебя опять не было на ужине, — зайдя в беседку, Чан сел напротив. — Ты как? Джисон пожал плечами. — Нормально. Уже который день у него не было аппетита, и пропуски приемов пищи стали обыденностью. — Знаю, что мы не так много с тобой общаемся, — Бан Чан сочувственно поджал губы. — Увидел тебя из окна и подумал, что тебе захочется побыть в компании с кем-то. Повисло неловкое молчание. Джисон бы мог поспорить: раньше, когда он только сюда попал, ему действительно нужна была компания, нужен был кто-то рядом. Иногда даже молчаливое присутствие творило чудеса. Тем не менее он не мог заявить, что к нему относились как-то не так. Нет. Просто каждый был занят своим делом, а он не любил навязываться. Но сейчас… Основную часть времени Джисон проводил наедине с самим собой, варясь в одном котле с собственными демонами. Те вопили и насмехались над ним, называя никчемным: ни силы, ни постоянных друзей, с дырой в голове и дурными наклонностями к самоанализу. Джисон сорвал джекпот! Даже сейчас ему не нужна была чья-то жалость — в этом плане он полноценно понимал Минхо. Потому что не было ничего хуже чувства, когда ты не мог за себя постоять. Как и не было предела осознанию своей незначительности и бесполезности. Небо над головой окрасилось в холодный темно-синий оттенок. Джисон любил на него смотреть. Обычно в такие моменты в голове было на радость пусто и тихо. Вот и сейчас из-за леса показалась стая черных птиц — наверное, мигрировали в более теплое место. Джисон на них засмотрелся, по-детски запрокинув голову и приоткрыв рот. Единственное слово, пришедшее на ум: свобода. Они были свободными и ничем не обремененными. Только эта мысль успела закрепиться, как стая резко спикировала и камнем полетела на землю, ударившись о которую разбилась насмерть. Все до единой. — Зачем они это делают? — Джисон проглотил застрявший в горле комок, нарушив тишину. Бездыханные хрупкие тельца неподвижно лежали, беспомощно раскрыв клювы. — Они? — Чан посмотрел на него с немым вопросом в глазах. — Ты о ком? — О птицах, — Джисон кивнул головой в сторону. — В последнее время постоянно вижу, как они падают с неба. Странно. — Джисон, — Бан Чан ловко подсел к нему ближе и с неуверенностью дотронулся до его плеча. — Там никого нет. Джисон не особо удивился сказанному. Как будто это был весьма ожидаемый ответ — там никого нет. Значит, то были всего лишь игры его больного воображения. С одной стороны, это даже успокаивало: их видел только он, следовательно они были ненастоящими. А ненастоящие вещи не способны никому навредить. — Я предполагал, что их вижу только я, — Джисон кивнул самому себе. — Это началось после того, как я увидел силу Минхо. Как он умер, — он остановился: воспоминания той ночи были все еще свежи в памяти, — и воскрес. Во мне что-то изменилось, — Джисон потупил взгляд в каменную плитку, ковыряя мыском ботинка засохшую грязь. — Мне не нравятся эти перемены, Чан. Внимательно его выслушав, Бан Чан помолчал некоторое время. Джисон ничего от него не требовал взамен: ему хватило бы и молчания, правда. Он даже не понимал, зачем затеял этот разговор. Еще несколько недель назад ему казалось, что одиночество достигло своего апогея, но как же он тогда ошибался. Своего апогея оно достигло сейчас, когда он, наплевав на свои же принципы, делился переживаниями с человеком, с которым за два месяца перекинулся лишь жалкой сотней фраз. — Знаешь, когда я только попал сюда, я тоже не знал, как жить дальше, — отрешенно начал Чан. — Голосов в голове было так много, что иногда я специально воровал снотворное из медчасти, лишь бы спокойно заснуть, — в глубине души Джисон корил себя за то, что своей речью вынудил Чана достать червивые воспоминания о далеком прошлом. — И один раз со злости выпил так много, что едва ли остался жив. Поэтому я был вынужден искать другие варианты, — он вздохнул. Так тяжело, словно даже мысленное проживание тех времен давалось ему нелегко. — Контроль над собой пришел не сразу, но со временем я научился ладить со своим внутренним «я» без вреда для внешнего, — Чан переместил ладонь ему на колено, сжав в поддерживающем жесте. — Прими свою вторую часть и тебе станет легче. Неважно, какой она тебе кажется: плохой или хорошей. Не отталкивай ее, если не хочешь себе навредить. Снова повисла тишина. Все сказанное несомненно тронуло Джисона, и он был благодарен. Однако разве можно было принять то, что превращало разум в темное место? Разве можно было хоть когда-то смириться с видениями и тенями, что поджидали за каждым углом? Смириться — значит сдаться. Он не хотел проигрывать эту борьбу, даже если она велась против самого себя. С другой стороны, сколько он еще так протянет? Месяц? Два? Пока окончательно не лишится рассудка. — Спасибо, — Джисон попытался выдавить из себя подобие улыбки. — Спасибо, что поделился. Чан сделал то же самое в ответ, из-за чего на его щеках появились глубокие ямочки. — Не засиживайся, замерзнешь. Джисон кивнул, про себя думая, что за последнее время и без того покрылся морозной коркой. Холод стал привычным явлением. Собираясь уйти, Бан Чан уже встал, но он, удивляясь самому себе, нервно его окликнул. — Чан, — тот вопросительно на него посмотрел. — Восьмая Луна действительно существует? — Да. Джисон сглотнул, засомневавшись, следовало ли продолжать. — Это Минхо? Бан Чан покачал головой. Было в выражении его лица что-то печальное, практически трагическое. — Минхо всего лишь замóк, — он отстраненно посмотрел в сторону колокольни. — Каждому замку полагается ключ, иначе и тот, и другой становятся бесполезными. Больше ничего не добавив, он сунул руки в карманы кожаной куртки и медленно побрел в сторону Академии, минуя лужайку, полную мертвых птиц. Джисон смотрел ему вслед до тех пор, пока его фигура, став черной палочкой, не скрылась из виду. Оставшись наедине со своими мыслями, он почувствовал тревогу. Как бы Джисон ни убеждал себя, что он сможет справиться со всем в одиночку, это было далеко не так. Замок и ключ. В последнее время эти два символа попадались все чаще и чаще. Джисон был уверен, что Чан привел сравнение не просто так. Если Минхо был замком, то другой человек — пока что кто-то неизвестный — должен являться его ключом. И как собранный пазл, как вставленный в замочную скважину ключ, их силы будут дополнять друг друга, образуя одно целое. Возможно, это поможет Минхо избавиться от вечных страданий? Гадать можно было вечно — Чан не дал никаких точных ответов. В сгустившихся сумерках Джисон всмотрелся в лужайку: свет от цепочки фонарей едва ли сюда доходил, но даже так он их видел. Черные пятна, застилающие жухлые клочки травы. Почему они не исчезали? Подойдя ближе, он присел на корточки и несколько долгих минут вглядывался в темные очертания, как будто бы под его пристальным взглядом они могли раствориться. Его ладонь нерешительно потянулась вперед. Затаив дыхание, Джисон одними подушечками пальцев прикоснулся к ледяным перьям — по телу пробежала крупная дрожь. Он снова почувствовал его. Этот тонкий зов, но не во сне, а наяву. Не раздумывая, Джисон трепетно взял маленькое тельце в руки, сложив ладони лодочкой. Веки опустились. Повинуясь призрачному зову, который звучал тихой, до боли знакомой мелодией, он представил, как хрупкое создание в его руках начало оживать, как забилось его крошечное сердце, как затрепетали перья. По ладоням разлилась необыкновенная легкость. Джисон с замиранием сердца открыл глаза, но ничего не увидел. Все пропало. Вслушиваясь в наступившую тишину и подняв голову к небу, он провел взглядом удаляющуюся ввысь одинокую черную точку. // Несмотря на свое полное выздоровление, Джисон до последнего откладывал посещение библиотеки. После того, как он вкусил сладость академической прокрастинации, желание присутствовать на занятиях отпало как сам собой разумеющийся факт. Однако, без цели послонявшись по пустующей по утрам Академии несколько дней, Джисон понял, что Чанбин был прав: лучше было просиживать дыру в штанах на лекциях под монотонный бубнеж профессоров, чем делать то же самое где-то еще. Тем не менее занятия по латинскому с Чевоном по-прежнему являлись исключением: к этому обезумевшему старику Джисон отказывался ходить в здравом уме и твердой памяти. Забавно, но и с тем, и с другим у него были явные проблемы. Так и сейчас: спрятавшись в полюбившемся читальном зале, он сидел за одним из столов с «Энеидой» Вергилия, до которой все же дошли руки, мысленно убедив себя в том, что, если и пропускать занятия по латинскому, то с книгой, изначально на нем написанной. Пускай и читал он ее в переводе, зато его совесть была относительно чиста. Дойдя до двухсотого пятистишья, Джисон отвлекся на звук приближающихся по коридору шагов. Вот так всегда: когда он единственный раз за последнее время по собственной воле хотел насладиться одиночеством и тишиной, на горизонте обязательно кто-то маячил. В следующее мгновение в дверном проеме появилась макушка зяглянувшего в читальный зал Феликса со смешно оттопыренной щекой и торчащей изо рта палочкой — в последнее время его потянуло на сладкое. — Вот ты где, — победоносно улыбнувшись, из-за чего леденец чуть не выпал у него изо рта, он подошел к столу и уверенно запрыгнул на его край. — От кого прячешься? — Ни от кого, — отмахнулся Джисон. — Решил почитать. Посмотрев на обложку книги, Феликс скептически выгнул бровь и, смачно причмокнув губами, заключил: — Скукотень. Джисон вздохнул. И правда, куда ему было до их безудержного веселья. Как будто одному только ему во всей Академии не нравились постоянные кутежи и творящиеся в их перерывах вакханалии. — Ты что-то хотел? — Я — нет, — Феликс вытащил леденец изо рта и задумчиво провел им по своим губам. — Но вот Чесоль — да, хотел. Он искал тебя и Минхо. — Зачем? — Джисон нахмурился, чувствуя неладное. Нависшая над головой грозовая туча сгустилась еще сильнее. — Это я у тебя хочу спросить — зачем? Что между вами в последнее время происходит? — Феликс наклонился вперед и хитровато продолжил: — Неужели ты ко мне прислушался и у вас что-то было? — Не неси чепухи, не было у нас ничего. Возможно, Джисон совершил ошибку, ответив слишком резко и нервно. Потому что в глазах Феликса вспыхнул недобрый огонек. — Ты покраснел! — Это от злости, — Джисон наспех собрал все свои вещи и поднялся со стула. — Конец разговора, я пошел. Лишь за дверью он смог спокойно выдохнуть. С Феликсом нужно было вести себя предельно осторожно: если он узнает о том, что Джисон сам предпочел бы забыть, допроса с пристрастием не миновать. Перед кабинетом Чесоля его уже ждал Минхо, с невозмутимым видом подпирая стену спиной. Джисон скорее интуитивно попытался рассмотреть его шею, но на Минхо была очередная водолазка, скрывающая горло, но зато очень хорошо подчеркивающая все остальное. Джисон находил это немного странным, ведь когда он только сюда попал, Минхо совсем не заботило то, что другие могли видеть его изувеченное тело. Иногда ему казалось, что тот в каком-то роде нарочно выставлял его напоказ, представляя на общее обозрение то, что люди обычно старались скрывать. Видимо, сейчас что-то изменилось. Не проронив ни слова, Минхо зашел в кабинет первым, и Джисону ничего не оставалось делать, кроме как смиренно последовать за ним. Чесоль стоял спиной ко входу и смотрел в окно. Услышав их возню, он обернулся — его губы тронула сдержанная дежурная улыбка. — Доброе утро, присаживайтесь. Давайте сразу перейдем к делу, — Джисон опустился в уже знакомое кожаное кресло, но расслабиться как обычно не выходило. — До меня дошли не совсем радостные новости о том, что вы, молодые люди, нарушили четкое правило и ходили в колокольню, что строго запрещено, — Джисон догадывался, о чем пойдет разговор, оттого не был удивлен. Сохраняющий спокойствие Минхо, очевидно, тоже. — С моей стороны было бы весьма негуманно сразу оглашать меру вашего наказания. Поэтому я позвал вас сюда, чтобы спросить: слухи являются правдой? Джисон сдержанно молчал, беспокойно дергая ногой под столом. Ему не было стыдно. Почему-то он был уверен, что Чесоль всего лишь выполнял свою работу. Являясь директором Академии, ему нужно было поддерживать жалкую иллюзию порядка, чтобы пребывание здесь не превратилось в настоящий хаос. К тому же он самолично отдал зеркало, и, если каким-то образом узнал про то, что оно было ему нужно, наверняка он был осведомлен и о запланированном походе в колокольню. Чесоль был не так прост и, возможно, не так радушен. Оставалось выяснить, что за игру он затеял. — Это правда, — после небольшой паузы признался Минхо. — Могу я уточнить, с какой целью вы решили подвергнуть свою жизнь опасности? — Чесоль сощурил и без того узкие глаза. — Здание колокольни закрыто для посещения по весьма однозначной причине. Им не пользовались долгие годы, и реконструкции оно не подлежит. Джисон было приоткрыл губы, чтобы вывалить все как есть: и про зеркало, и про их с Минхо сделку, и про то, как неправильно сначала подогревать интерес, а потом что-то запрещать. Но Минхо остановил его одним движением, положив ладонь на бедро и крепко его сжав. А затем начал елейную, наверняка заранее заготовленную речь. — Уединиться в Академии иногда бывает тяжело: везде есть уши, вам ли не знать, — Джисон краем глаза на него посмотрел. Дело пахло горелым. — Нам всего лишь захотелось немного личного пространства. Ночная романтика, шикарный вид, — с каждым последующим словом Джисон оседал в кресле все ниже и ниже, сгорая со стыда. — Слияние под светом луны. Услышав последнюю фразу, он и вовсе поперхнулся собственной слюной. Похоже, Минхо понесло в диаметрально противоположное направление от объяснения ситуации. Какой дурак поверил бы в этот высосанный из пальца бред? — Что же, я вас услышал, — Чесоль сложил руки за спиной. — Но, к сожалению, это не освобождает вас от наказания, — Джисон напрягся в ожидании обозначенного наказания. Лишь бы не выдирать мох: красочные рассказы Феликса оставили его под большим впечатлением. — В читальном зале на третьем этаже планируется небольшой косметический ремонт. Поэтому я возлагаю на вас ответственность за перестановку и сортировку всей литературы. Приступайте завтра после занятий, — оглядев их смирившиеся лица, Чесоль указательным пальцем постучал по подбородку, что-то прикинув в голове. — Полагаю, недели, включая выходные дни, будет вполне достаточно. Можете быть свободны. Вылетев из кабинета первым, Джисон тут же взорвался: — Что за бред ты там нес?! Какая романтика, какое слияние под луной? Минхо, ты головой ударился говорить такое Чесолю? — А что, у тебя были другие варианты? Хотел выложить все как есть? — от его спокойного настроения не осталось и следа. — Послушай, если кто-то узнает, что ты копаешь под пророчество и все, что с ним связано, тебе конец, — понизив голос, пояснил он. — Эта информация может стоить очень многого. Поэтому на твоем месте я бы рассыпался словами благодарности за то, что я спас твою любопытную задницу и мы отделались сраной перестановкой книг. До завтра, напарничек, — ядовито выплюнув последнее слово прямо ему в лицо, Минхо скрылся за поворотом к лестнице. Джисон думал, что хуже быть уже не могло. Как же он ошибался.