annihilatio

Белая стена мозолила взгляд. За то время, что он ее пристально изучал, Джисон успел запомнить каждую ее неровность, и теперь даже под сомкнутыми веками она всплывала ярким светлым пятном. Сколько он в нее смотрел? День? Два? Неделю? Быть может, целый месяц? Он сбился со счета. Его тело как будто прибили к матрасу, используя самые длинные гвозди, чтобы не было возможности сдвинуться и сбежать. Но куда бежать? Или правильнее было спросить — от кого? Всем известно, что нельзя убежать от самого себя, как бы ни хотелось. А Джисону хотелось. Ему хотелось не просто убежать — он мечтал вылезти из собственной кожи, разорвать ее в клочья и забыть, кем он являлся на самом деле. Забыть, воплощением какого монстра он был, хоть и на один крошечный осколок. Сначала он думал, что Минхо пошутил. Ведь это так забавно — играть с жизнью и порицать смерть. Так смешно — нарушать праведные истины мира и вершить судьбы тех, кому суждено уйти. Насколько человечно даровать смертным силу, которая исцеляла и в то же время сеяла хаос? Процесс принятия обещал затянуться на несколько вечностей. Ничего страшного, он ведь мог этой вечностью теперь управлять. Как и Минхо. Ему стало предельно ясно, почему его просили быть осторожным, почему ему нельзя было копать глубже. Ящик Пандоры, который он собственноручно вскрыл, нес катастрофические последствия не для всех остальных людей, а прежде всего для него. Он превращал его в мишень. Однако, в отличие от мифа, в этом ящике на дне не осталось даже крупицы надежды. Джисон не хотел обладать никакой силой, несмотря на то, что она была послана самим божеством. Он привык стоять на отшибе воображаемой сцены, а не быть актером первого плана. Как он оказался в такой ситуации? Как он мог ее допустить? Почему не был осторожен, как советовали? Раньше он бы попытался найти ответы на все вопросы, но сейчас это не имело никакого смысла. Он намеренно избегал все попытки Минхо с ним заговорить: в основном они происходили во время походов в туалет, потому что никуда больше он не ходил. Хватит — уже поговорили, ничего путного из этого не вышло. Минхо также исподтишка пытался приносить ему еду из столовой, и каждый раз был выставлен за дверь. Джисон был уверен, что он подговорил Сынмина за ним присматривать: тот начал появляться в зеленом Аду с завидной регулярностью. Любимая троица тоже интересовалась его самочувствием (а может, прощупывала почву для совершения холодного убийства), но их Джисон в слегка грубой форме попросил оставить его в покое. Чонина он не видел, а Бан Чан, похоже, и так был в курсе дел с самого начала. Все, чего ему хотелось, — это навсегда остаться в кровати. Может, с течением времени его тело бы иссохлось и само по себе превратилось в мумию. Без чувств, переживаний и мыслей о пророчестве Чан Э. Той ночью, выбегая из комнаты Минхо, он забрал книгу с собой. Он обещал себе ее больше не открывать; поклялся ее сжечь в жалкой надежде, что так все прочитанное могло раствориться и исчезнуть. Но Джисон не дружил с обещаниями: висящий на шее ключ на шнурке, оставивший выжженное клеймо на груди, был ясным тому подтверждением. Он снова прочитал одну-единственную главу. Снова, снова и снова — он читал ее до тех пор, пока каждое слово не отпечаталось на подкорке сознания, как будто в изложенном тексте он пытался найти хотя бы крошечную оплошность, которая впоследствии могла бы опровергнуть горькую правду. Этого не произошло. Белая стена до сих пор мозолила взгляд, но Джисон продолжал на нее смотреть, физически завернутый в кокон из одеяла, а эмоционально — в кокон боли и одиночества. Он потерялся во времени, потерялся в себе. Новая роль, которую ему четко обозначили, была противна до скрежета в зубах. Единственный раз на своей памяти он так отчаянно хотел исчезнуть. Кто бы что ни говорил, некоторые желания не были материальны. — Долго еще будешь лежать пластом? К кровати подошел Сынмин, точнее, его голос, принеся вместе с собой запах земли. Джисон был повернут к нему спиной, что даже немного радовало: он не мог видеть его недовольное лицо. — Да. — Сколько ты уже не ел? — Не знаю. Сынмин показательно громко вздохнул. — Перестань вести себя как инфузория-туфелька. Объясни, что случилось. — Сынмин, отвянь. Джисон вообразил, как он поджал губы и, окинув его убийственным взглядом, ушел прочь. Судя по оглушительному дверному стуку, так оно и было. Наверное, пошел докладывать Минхо. Минхо. Мысли о нем приносили боль. Джисон успел уже тысячу раз пожалеть, что их разговор состоялся, что он согласился с ним пойти, что действовал по указке. Кого нужно было теперь винить? Минхо, который целенаправленно вышел с ним на контакт, или самого себя? Им нельзя сближаться — это было известно с самого начала. Но Джисона влекло к нему так катастрофически сильно, что он не мог отказать себе в своих жалких желаниях. Раньше это еще представлялось возможным, но не сейчас. Тогда может, следовало привлечь к ответственности и Чесоля? Как и Минхо, он знал все с самого начала, но на каждом индивидуальном занятии, о существовании которых Джисон уже позабыл, продолжал кормить его обещаниями, убеждая, что все будет хорошо, что он раскроет свою силу, нужно лишь набраться терпения. И вот ему наконец-то объяснили, кто он такой и что за божественная крупица в нем живет. Стало ли ему легче? Было ли это в действительности тем, о чем он так сильно грезил? Вмиг оказаться на верхушке местной социальной лестницы, иметь силу и до сих пор не уметь ей пользоваться — какой позор. Тем не менее Чесоль был единственным из знакомых ему людей, кто мог помочь избавиться от душевных страданий. Что бы ни случилось в Академии, он был способен без особых усилий уничтожить не понравившийся ему фрагмент истории из головы каждого здесь находящегося. Скорее всего, с таким же успехом он был способен этот фрагмент внедрить: подселить паразитическую мысль и следить за ходом эксперимента из окон своего кабинета в библиотеке. Осталось лишь его уговорить. Вылезать из кровати казалось преступлением. Джисон чувствовал себя размошким куском ваты, которого вдруг наделили сознанием и обрекли на бренное существование. Он кое-как отскреб свое тело от матраса, ощущая слабость в ногах. Погода за окном не предвещала ничего хорошего: снега навалило по колено, и мести каменные дорожки, по всей видимости, никто не собирался. Время стояло обеденное — значит, Сынмин вернулся из оранжереи сюда не просто так, и у Джисона как раз появилась возможность ускользнуть незамеченным. Как старый заржавевший механизм, шестерни которого встали на положенные места, он двинулся к шкафу, откуда за ним наблюдал молчаливый кактус. Первой из-за дверцы выпала черная кофта с капюшоном — ее он и надел, накинув тот на голову. Собственное отражение в небольшом медном зеркале на стене вызывало приступ жалости: лицо осунулось, припухшие глаза потускнели, лишившись всякого жизненного блеска. Он стал похож на пустую мертвую оболочку. Как и предполагалось, общая гостиная молчала, что было только ему на руку. С вешалки снялась куртка, дверь тихо закрылась. Джисон выбрал одну из самых дальних лестниц, ведущую не к главному выходу, а во внутренний двор, миновав который он прошел через высокую арку, соединяющую два крыла. Снега здесь было еще больше, но ему повезло наткнуться на протоптанную кем-то тропу, по которой от так и тянулся, медленно ступая ботинками след в след. Мороз щипал щеки, а свежий зимний воздух спустя несколько дней затворничества кружил голову. Путь до библиотеки растянулся на долгие десять минут. И как только Сынмину было не лень таскаться из оранжереи и обратно по несколько раз в день? Внутри здание встретило ужасающей тишиной: ни скрипа пола, ни шелеста книжных страниц, ни доносящихся из читальных залов приглушенных голосов. Одна только люстра переливалась в льющемся из окна белом свете, неприятно режущем глаза. Джисон стряхнул налипший к подошве снег на длинном ковре у входа и, расстегнув куртку, поднялся по лестнице на второй этаж. У кабинета Чесоля от волнения к горлу начала подступать тошнота. Что он ему скажет? Как отреагирует? Джисон не узнает, пока не проверит. Если у него появилась хотя бы иллюзорная надежда избавить себя от мучений, он сделает для этого абсолютно все возможное. Коротко постучав кулаком в массивную деревянную дверь, он зашел внутрь. — Джисон? — Чесоль, как и всегда, сидел за столом, держа в руках обычную белую кружку. — Добрый день. Не став обмениваться любезностями, Джисон подлетел к столу и, уперевшись в его край ладонями, сразу перешел к делу. — Сотрите мне память. Со стороны, наверное, он выглядел как безумец: вломился в кабинет директора и с порога просил подчистить все ненужное в своей голове. Но сейчас было не до размышлений о правильности поступков. Навязчивая идея о спасении уже успела разрастись до размера опухоли, которая давила, давила, давила, постепенно лишая рассудка. — Полагаю, недобрый, — Чесоль отставил кружку в сторону. — Могу предположить, что Минхо тебе все рассказал, — опустив глаза в стол, он недовольно поджал губы и чуть тише, скорее для самого себя, добавил: — Раньше положенного. — Я знаю, что вы это уже делали, — Джисон с непонятным самому себе отчаянием склонился над столом. Его слова были всего лишь опасным предположением, но выражение лица напротив говорило само за себя: это правда. — После того, как я ходил к алтарю за кладбищем. Чего вам стоит повторить? — Это была вынужденная мера, Джисон, — кустистые брови Чесоля свелись на переносице, образовав несколько полос. — Произошедшее оставило бы на тебе очень глубокий след. Джисону захотелось истерично рассмеяться, но он себе этого не позволил, подумав лишь о том, что пребывание в Академии оставило на нем столько описываемых глубоких следов и душевных шрамов, что очередное потрясение ранило бы не сильнее кактусовой иголки. — И вы считаете это правильным? Стирать воспоминания, запирать здесь… всех нас. Использовать в личных целях? — Джисон остановился, пытаясь вернуть самообладание. — Извините. Я не прошу вас рассказать мне, что там произошло. Я хочу, чтобы вы убрали из моей головы то, что рассказал мне Минхо про Восьмую Луну, — его губы задрожали, глаза начало печь, а голос жалобно надломился. Не сдержав заструившиеся по щекам эмоции, сквозь приступ подступающей истерики он едва слышно пробормотал: — Я… Я не могу жить с этими мыслями. Я не справляюсь. — Мой мальчик, — встав из-за стола, Чесоль подошел к нему. Его морщинистая рука прикоснулась к макушке Джисона, прижав к своему идеально выглаженному костюму. — Теперь ты понимаешь, почему тебе не следовало копать так глубоко? Ты должен был узнавать о себе постепенно. Я предполагал, что Минхо рассказывает мне далеко не все, — сделав паузу, он чуть понизил голос и осторожно продолжил: — Конечно, ты этого не помнишь, но ты спас свою маму при рождении, — Джисон поднял зареванное лицо, громко шмыгнув носом. Когда он успел превратиться в такую размазню? Чесоль сдержанно улыбался, поглаживая его по голове. — Ты помогал Минхо, сам того не подозревая. Ваша сила ужасна и вместе с тем прекрасна. Поэтому, как бы ты ни хотел, я не могу выполнить твою просьбу. Джисон прикрыл глаза на несколько мгновений. Мама — самый родной на свете человек. Чесоль был прав: он ее не помнил. Как и не помнил найденного в Зале Славы отца и людей, с которыми он общался до того, как сюда попал. Однако упоминание о ней грело сердце, напоминая о чем-то далеком и родном. Но сейчас его волновали не только потерянные родственные связи: как и всегда, основная часть переживаний касалась другого человека, с которым из родственного у них была лишь необоснованная тяга друг к другу. Получается, поэтому в последнее время чужие раны затягивались так быстро — это был он. Джисон непреднамеренно пользовался своей силой, даже не зная о ее существовании. Один за другим нужные элементы пазлов начали становиться на свои законные места, и теперь собственная истерика казалась безосновательной и по-наивному глупой. Его мысленный монолог прервала без стука открывшаяся дверь, за которой появилась фигура Минхо. Джисон взъелся внутри: он что, так и будет таскаться за ним по пятам? Или у них появилась какая-то особая телепатическая связь под названием «подумай — я приду»? Он быстро вытер мокрые щеки и отошел от Чесоля на несколько шагов назад. Край капюшона опустился на лоб: еще не хватало, чтобы Минхо увидел, как он плакал. — Даже не думай выполнять его просьбу, — тот предупредительно сложил руки на груди, оставшись у двери. На голове у него была черная шапка, из-под которой торчали убранные в стороны волосы. Взгляд, холодный и уставший, обжег лицо Джисона контрастной горячей волной. — Минхо, ты поступил опрометчиво, — Чесоль укоризненно покачал головой. Поправив манжеты пиджака, он прошел обратно к столу, сев за который сразу же вернул себе свой прежний статус директора. — Сколько времени должно пройти, чтобы ты перестал своевольничать? — Твоя система давно себя изжила, но ты не хочешь этого признавать. В этот раз все будет по-другому. Я ему помогу, — пройдя в центр кабинета, Минхо бросил на Джисона беглый взгляд. — Мы все сделаем правильно. Чесоль задумчиво молчал, водя пальцем по ободку кружки. К этому моменту у Джисона разболелась голова, но он терпеливо ждал чего бы там ни было, цепляясь за произнесенные слова как за якорь, который приносил иллюзорное спокойствие. Каждый раз так: когда ему казалось, что он погряз во тьме, Минхо приходил и вселял в него одинокий луч надежды. Словно все могло быть хорошо, словно знания и сила, которыми они обладали, не стоили и выеденного яйца. Однако с течением времени этот луч вновь рассеивался, поглощенный объятиями мрака. — Раз все обернулось таким образом, боюсь, выбора у нас нет, — спустя несколько минут вынес вердикт Чесоль. — Джисон, тебе нужно отдохнуть. С завтрашнего дня я назначаю Минхо твоим ментором. Проводите индивидуальные занятия в любое свободное время, — после услышанного Джисон поник плечами. Сил противостоять и что-то доказывать не осталось. Он больше не хотел водиться с Минхо. По правде говоря, хотел, но не так, чтобы все их общение сводилось к той части, которую он презирал и ненавидел — пока что. Он коротко кивнул, направившись к выходу, и уже возле самой двери услышал тихое обращение Чесоля, произнесенное с нескрываемым огорчением: — Минхо, я надеюсь, ты отдаешь отчет своим действиям. Что было дальше, Джисон не знал, покинув кабинет первым. Ясно было лишь одно: он пытался себя спасти, но в итоге своей же рукой подписал смертный приговор. // Самочувствие постепенно улучшалось. С каждым новым прожитым днем Джисон собирал себя по осколкам, в его воображении разбросанным по территории всей Академии: в библиотеке, во внутреннем дворе, в зеленом Аду и комнате Минхо. Как неупокоенная душа он блуждал в лабиринте собственных мыслей в поисках себя настоящего и в итоге сделал невозможное: он смирился. Раньше ему казалось, что этого никогда не произойдет, что информация, которую он узнал, навсегда останется камнем преткновения на пути к освобождению. Однако это было не так. Он бесконечно долго размышлял и особенно внимательно прислушивался к голосу разума, меняя взгляды на жизнь. В его понимании смирение не всегда означало полное принятие. Он мог смириться, но до сих пор не мог принять то, что было заложено в нем с рождения. В каком-то смысле его сила отражала душевный мир и непрерывное желание помогать всем нуждающимся. Она олицетворяла его внутреннее «я», которое, в свою очередь, было непримиримо к боли остальных людей. Как сказал бы Бан Чан, она его дополняла и делала самим собой. Но в то же время существовала обратная сторона медали, ставившая его под удар: если кто-нибудь узнает, что он был тем самым ключом на пути к небезызвестному спасению, которое было лишь ширмой, прикрывающей ужасы борьбы за власть, вся Академия погрузится в хаос. Так было, есть и будет: убившая своего мужа Чан Э являлась собирательным образом людской жадности. Оставалось узнать, находились ли они с Минхо в опасности, когда их сила была раздроблена на осколки. С момента его личного поражения в кабинете Чесоля прошла мучительно долгая неделя. Минхо на него больше не наседал и перестал таскаться хвостиком. Их обозначенные занятия еще не начались, но за одним из обедов тот намекнул, что это случится в ближайшее время. Все бы было ничего, если бы он не ляпнул это при всех — до безобразия беспечным голосом и с невинным взмахом ресниц. Как будто это не они с ним грозились стать главной мишенью для всех желающих отнять наивысший в этом мире дар. Джисон как сейчас помнил, с каким лицом к нему обернулась их компания и как вся столовая словно бы превратилась во внимание. У Феликса из руки выпала вилка; и без того большие губы Хенджина растянулись в знающей улыбке чуть ли не до ушей; сидящий рядом с ним Чанбин то ли хрюкнул, то ли икнул, за что от него же и получил по ноге; Бан Чан был единственным, кто принял услышанное как данное, а Сынмин с Чонином, который, казалось, выглядел значительно лучше, коротко переглянулись, потому что Минхо ясно обозначил, что он сам придет в зеленый Ад и заниматься они будут исключительно там. Впрочем, с этого момента также миновало некоторое время и все, похоже, успешно о нем забыли. Все, кроме Джисона, который каждый новый день проводил как на иголках, не зная, откуда и когда ждать нападения Минхо на свою территорию. А Минхо заявился в своей привычной неожиданной манере. Время подходило ко сну. Джисон уже сходил в душ и расстелил кровать, удобно улегшись с очередной книгой в руках: той самой, которую ему как-то всучил Чесоль, с кричащим названием «Управление собственной жизнью». С тех пор, как он открывал ее в последний раз, прошла целая вечность, поэтому пришлось начинать с самого начала. Джисон до последнего относился к ней скептически, но ложиться спать еще не спешил, а умирать со скуки в четырех стенах не хотел. В зеленом Аду было до неузнаваемости чисто и уютно. Когда тот постепенно начал превращаться в берлогу любимой троицы, Джисон опять решил заняться уборкой, а вместе с ней и стиркой, и разбором скопившегося хлама. Иногда в его голову закрадывались подозрения, что Сынмин страдал патологическим накопительством и зачем-то тащил все ненужное сюда. Оставалось надеяться, что он не выкинул ничего лишнего, иначе ворчаний было не избежать. Глаза медленно, даже в каком-то смысле лениво бегали по строчкам книги. Очень длинное введение пыталось сподвигнуть и воодушевить его на правильное распределение жизненных ресурсов, грамотную постановку целей и, что немаловажно, на контроль мыслей и эмоций. С последним у него были явные проблемы. Джисон со знанием дела открыл оглавление и, найдя третью главу, носившую название «Самосознание», перелистнул в самую середину книги. Про проблемы с терпением и концентрацией, из-за которых Чесоль в свое время и заставил его ее читать, не стоило даже зарекаться. За окном завывал разбушевавшийся ветер вперемешку со снегом, деревянная оконная рама гудела и тряслась от его сердитых порывов. Из-за гулявшего по полу сквозняка приоткрытая дверь с легким скрипом ходила взад-вперед. Джисон несколько недовольно перевел на нее взгляд и так и застыл. — Можно? Стоявший у входа Минхо держался за круглую дверную ручку. С влажными и растрепанными после душа волосами, в широких спальных шортах и в превосходно подчеркивающей все нужное майке он выглядел невозможно домашним. Видеть его в зеленом Аду было чем-то непривычным, словно это место ему совсем не подходило своей мертвецкой атмосферой, хотя тот был прочно с ней связан. Осознав, что молчал возмутительно долго, Джисон отчего-то севшим голосом промямлил: — Заходи. Плотно закрыв за собой дверь, Минхо прошел в центр комнаты и осмотрелся по сторонам. — Цветет и пахнет, — как и все, попадающие сюда в первый раз, он скривил нос. — Что читаешь? — вместо ответа Джисон показал обложку. — Ты до сих пор ее не закончил? — Как видишь. — Чесолю лучше об этом не знать, — повисла неловкая тишина. Джисон ощущал, как под ребрами начала закручиваться спираль, состоящая из одних только нервов и напряжения. Минхо непринужденно зачесал спавшие на лоб волосы назад, что Джисон посчитал очень красивым жестом, и добавил: — Давай начнем занятия сегодня. — Прямо сейчас? — он удивленно посмотрел на экран лежащего у стены телефона. — В половину двенадцатого? — Почему бы и нет, — Минхо пожал плечами. — Поднимайся, нужно перетащить несколько горшков. Джисон нахмурил брови. — Зачем? — Потом поймешь. Вот и поговорили. Он с ужасом наблюдал, как Минхо, не дождавшись его, начал наводить свои порядки. Ему даже стало капельку обидно, что каждый раз, когда он придавал зеленому Аду приемлемый вид, кто-нибудь обязательно его портил. Встав с кровати и поправив постоянно задирающуюся спальную майку, Джисон подошел к идеально расставленным им же горшкам, вазонам и кашпо, которые Минхо по непонятному ему принципу разделял на две группы: часть из них он переносил к столу у окна, а вторую просто отставлял в сторону. — Какая схема расстановки? — Уноси все то, что кажется мертвым. Джисон кинул на него непонимающий взгляд. — Ты что, будешь учить меня на цветах? Минхо остановился посреди комнаты, комично держа в руках два крошечных пластмассовых горшка с засохшими кактусами. Его волосы снова упали на глаза, но сейчас он не мог их поправить, и Джисон словил себя на глупой мысли, что с радостью сделал бы это за него. — Начнем с малого, потом будем усложнять задачу. Нет, он до последнего не понимал, чем они будут заниматься. Лечить и возрождать кактусы? Возможно, не стоило начинать так называемое обучение на ночь глядя: к вечеру у него явно атрофировалась часть мозга, причем это касалось не только сегодняшнего дня, а всей жизни в целом. — Тогда чем моя сила отличается от сил Сынмина и Чонина? — Тем, что это, — Минхо неопределенно обвел рукой воздух, — твой минимум. А для них — максимум. Он не стал спорить, занявшись перестановкой. Сегодня Минхо казался то ли злым, то ли нервным, хотя из них двоих и злым, и нервным должен был быть именно Джисон, по его нескромному мнению. Ведь это его посвятили в тайны Академии; это на него вывалили информацию, словно ведро холодной воды, прямо на голову и без всякого предупреждения. Когда все растения были расставлены по нужным углам, Минхо нахально развалился на его кровати, уперевшись согнутыми локтями в матрас. Не зная, что делать: сесть рядом или, например, от греха подальше уйти на кровать Чонина — Джисон беспокойно метался из стороны в сторону. Оставаться с Минхо наедине было опасно, и не потому что он считал его таковым, а потому что он сам мог потерять отчет собственным действиям и наделать глупостей, из-за которых впоследствии будет себя корить. По всей видимости, заметив его внутренние терзания, Минхо дал ему новое указание: — Садись на пол. Джисон пошевелил пальцами на ногах, которые за время их перестановки успели замерзнуть. — Хочешь, чтобы я отморозил себе задницу? — Потом помогу согреть, — Минхо растянул уголки губ в наглой улыбке, довольный удавшимся подколом, а Джисон, звонко цокнув языком, постелил на пол лежавший на стуле плед и наконец-то уселся. Спиной к Минхо, который скомандовал: — Теперь выбирай, — услышав его, он потянулся к одному из самых дальних вазонов, к растению с увядшими опустившимися листьями. — Нет, этот слишком большой для первого раза. Попробуй вот этот. Джисон не знал, что его пугало больше: то, что в таком положении он не видел лица Минхо, или то, что тот встал с кровати и подсел к нему сзади, подтянув рукой маленький горшок и поставив тот прямо перед ним. На плед упала небольшая горстка земли — меньшее, что могло сейчас волновать. Когда Минхо вытянул ноги по обе стороны от его тела, его горячее дыхание коснулось шеи, маленькие волоски на загривке зашевелились, запуская цепную реакцию по всему организму. Джисон тяжело сглотнул. — Представь, что ты хочешь сделать, — спокойный голос Минхо зазвучал у него в ушах как через толщу воды. — Сосредоточься и больше ни о чем не думай. Сосредоточься — легко сказать. Джисон обладал детской неусидчивостью, время от времени переходящей в гиперактивность. Он заерзал на пледе, из-за чего тот пошел волнами, и практически насильно приклеил свои глаза к несчастному растению: земля в горшке была сухой, листья пожелтели и сморщились, грустно поникли стебли. Он пытался, правда пытался заставить себя захотеть ему помочь, но в голову лезли совершенно не те мысли. Минхо попросил представить, что он хотел сделать — хорошо, он представил. Представил, как тот медленно опустил руки ему на плечи, как они поплыли дальше и ниже, сжимая и опаляя своей теплотой. Представил, как Минхо потянул его назад, прижав спиной к своей груди и уместил подбородок на его плече. А потом Джисон бы повернулся, их носы бы столкнулись и… — Джисон? Джисон сам не заметил, как закрыл глаза, погрязнув в бурном полете фантазии. Он накрыл лицо ладонями и страдальчески застонал: — По-моему, я бесполезен. — Ты уже делал это, соберись. Голос, раздавшийся над самым ухом, был по-прежнему ровным и мягким, что не могло не радовать. Джисон хотел сказать, что он физически не был способен собраться в такой давящей атмосфере, когда Минхо дышал ему чуть ли не в шею, а от близости его тела исходил огненный жар. — Тогда я был расстроен, потому что тебе было больно, — он зажмурился из-за нахлынувших воспоминаний и тихо признался: — Я не хочу видеть, как ты страдаешь. Интересно, с каким выражением лица его слушал Минхо? Тронули ли его эти слова или, может, ему было все равно? — Представь, что теперь больно не мне, а ему, — наклонившись в сторону, Минхо поднял небольшой горшок в воздух, покрутив прямо перед его лицом. — Смотри, он кричит о помощи. Джисон тяжело вздохнул, взяв тот в руки. Его пальцы на мгновение дотронулись до пальцев Минхо — по позвоночнику пробежал электрический разряд, тут же сошедший на нет. Растения не вызывали в нем той жалости, которую вызывали люди, тем не менее Джисон вперил в него свой изучающий взгляд и на этот раз представил все, что от него требовалось. Он представил, как тонкий стебель медленно поднялся вверх, словно потянувшись к солнцу; как листья сменили свой цвет на ярко-зеленый, наполняясь жизнью; как одинокий склонившийся бутон, который он до этого не заметил, расправил свои лепестки и заиграл красками. Ничего — у него не получалось. — Может, ты ошибся? — Джисон раздраженно дернул плечом, начиная злиться. — И на самом деле я не тот, кем ты меня считаешь? — Нет, — Минхо зашевелился, придвигаясь еще ближе. — Тебе нужно расслабиться. Джисон горько усмехнулся: ему так не казалось. Возможно, проблема была в том, что он заведомо не верил в успех задуманного, из-за чего подсознательно настраивал себя на провал. Ему нужен был толчок — некий болевой импульс, который запустил бы защитную реакцию и разбудил спящую эмпатическую жилку. Минхо подозрительно притих за его спиной. Джисон приоткрыл губы, чтобы спросить, что ему делать дальше, но в это же мгновение почувствовал прикосновение к своему плечу. Ткань его спальной майки смялась и чуть отодвинулась в сторону, а кожу как будто бы полоснули раскаленным ножом. Задержав дыхание, Джисон как в замедленной съемке повернул голову вправо, нос к носу встречаясь с Минхо. — Сказал же, расслабься. — Так я только напрягаюсь, — Джисон испугался своего хриплого голоса. Минхо застыл, услышав эти слова. Смотреть в его потемневшие глаза было ошибкой, которую он совершал снова и снова, наступая на одни и те же грабли. Не выдержав зрительного контакта, Джисон отвернулся и почти сразу же почувствовал следующее горячее прикосновение: еще, еще и еще, пока губы Минхо не двинулись выше, касаясь очень чувствительной шеи. Джисон шумно выдохнул, неосознанно наклонив голову вбок. Горшок, что он все это время держал в руках, упал на пол и звучно прокатился по паркету, наткнувшись на преграду в виде ножки кровати и треснув с одной стороны. Пальцы с силой смяли ткань пижамных штанов на коленях. — Лучше? — его ухо тронул жаркий шепот Минхо. — Да, — Джисон тоже зашептал, — но все равно недостаточно, — он неуклюже повернулся к нему лицом, поджав ноги под себя. Их глаза сразу же нашли друг друга, однако в этот раз Джисон был тем, кто позволил себе посмотреть на розовые, почти что кукольные губы Минхо. С его языка сорвалась единственная просьба, очень тихая и отчаянная: — Поцелуешь меня? Минхо растерянно моргнул несколько раз, а затем наклонился и, придержав его за подбородок, невинно соединил их губы. Воображаемая проводка внутри Джисона закоротила, посыпав наружу яркие искры. Рядом с Минхо ему было хорошо: настолько хорошо, что он забывал, как правильно дышать. — Ты снова был первым, — он отстранился, и его губы, только что поцелованные Минхо, тронула победоносная улыбка. Смысл сказанного доходил до Минхо долгие несколько секунд. А когда это все же произошло, он предупреждающе понизил голос: — Не начинай игру, если знаешь, что проиграешь. — Что, если я хочу проиграть? На дне чужих зрачков что-то опасно колыхнулось. Джисон слегка неуверенно положил ладонь на его голую ногу, сжав. От тела Минхо исходил жар, а от своих же развязных действий сердце стучало в груди, грозясь вывалиться на пол. Что он творил? Это мгновение — оно длилось целую вечность. И Минхо сломался первым. — Иди сюда. Он с невообразимой жадностью притянул Джисона за шею, их губы резко врезались друг в друга, но тут же сбавили пыл. Вот оно — то, чего ему так не хватало, чтобы вновь почувствовать себя самим собой. В этот раз Минхо был нежен, даже в каком-то смысле осторожен: он целовал его в медленном, тягуче-сладком темпе, поочередно лаская то верхнюю, то нижнюю губу. Джисон плавился. Плавился под его теплыми прикосновениями, под его тяжелым дыханием и очень смущающими звуками, которые они издавали. Вместе. Не было той бури смешанных эмоций и противоречивых мыслей, наоборот, ему стало спокойно. Целовать его казалось таким правильным, словно он делал это бесчестное количество раз. От Минхо приятно пахло тем самым клубничным мороженым (наверное, гель для душа или шампунь), его до сих пор влажные волосы, которые Джисон бездумно перебирал между пальцами, были мягкими на ощупь, а кожа была такой горячей, что им всем хотелось укрыться как огромным одеялом, спрятавшись от пророчества, Чан Э и знаний, которыми они обладали, несмотря на то, что сам Минхо выступал их прямым источником. Однако с каждой проведенной в чужих руках минутой даже этого стало мало: ему хотелось больше и ближе. Когда Минхо с нажимом и очень громким влажным звуком оттянул его нижнюю губу, Джисон с позорным всхлипыванием повалил их обоих на пол, нависнув сверху и отстранившись. — Что ты со мной сделал? — тяжело дыша, он посмотрел на его растрепанные волосы, открывающие вид на покрасневшие кончики ушей. — Почему я чувствую себя так странно рядом с тобой? Будто… — нахмурившись, Джисон попытался схватить ускользающую в пелену обволакивающего тумана мысль. — Я же тебя почти не знаю, но происходящее кажется знакомым. — Судьба? — Минхо привстал на локтях, склонив голову к плечу. Их лица не разделял и десяток сантиметров; шнурок с ключом, который Джисон теперь никогда не снимал, идеально лег в ложбинку между его ключицами. В простой черной майке с лямками вместо рукавов плечи Минхо выглядели еще шире и круглее. Нет, это не было судьбой. Это — выбор без выбора. — Хочешь порассуждать или... — Или. Не дав ему договорить, Джисон втянул его в очередной поцелуй, который больше не был невинным. Минхо обнял его за талию, усаживая к себе на колени, грудь к груди. Его ладони забрались под спальную майку, прошлись по линии позвоночника и уверенно опустились на ягодицы, крепко сжав. От неожиданности Джисон приоткрыл рот, попадаясь в ловушку и добровольно встречаясь с его языком. Нервная спираль, что до этого скрутила его внутренности, опустилась ниже, опаляя низ живота. Шорты Минхо были такими же тонкими, как и его собственные пижамные штаны, поэтому он тоже чувствовал его под собой. Чувствовал его всего. Это был конец: он окончательно потерял рассудок. Джисон толкнулся бедрами вперед, совсем бесстыдно промычав в губы напротив. — Мы не будем переступать границу, — Минхо оторвался слишком резко и соединил их лбы, проговорив эту фразу прямо в его блестящие от слюны губы. — Мы уже ее переступили, — не разрывая зрительного контакта, Джисон снова толкнулся ему навстречу, прося о большем и упиваясь ответной реакцией: Минхо втянул воздух сквозь плотно стиснутые зубы, на мгновение прикрыв глаза. Но затем дверь в комнату оглушительно хлопнула — они синхронно друг от друга отстранились. Джисон рухнул на пол как мешок с камнями, сделав вид, что был занят увлекательными поисками чего-то под кроватью. Наверное, собственной совести. — Выколите мне глаза, — вошедший Сынмин замер на пороге. С брезгливым выражением лица он осмотрел царивший вокруг беспорядок. — Что вы тут устроили? — Не бухти, сейчас все уберем. Джисон был безмерно благодарен Минхо за то, что тот взял на себя ответственность сказать хоть что-нибудь. Потому что его эмоциональное состояние не позволяло сделать того же. — Я, пожалуй, переночую в оранжерее. Можете продолжать с того момента, где остановились, — достав что-то из тумбочки, Сынмин пошел обратно к двери, но, остановившись, бросил напоследок: — Если не помните, могу помочь. Минхо, ты сжимал его зад. — Изыди, Сынмин. Джисон стыдливо спрятал лицо в ладонях. Его накрыл приступ неконтролируемого смеха, который вдруг подхватил и Минхо. Он ему очень понравился — этот звук. Искренний и звонкий, он как мяч отскочил от холодных стен зеленого Ада, надолго задержавшись в ушах своим протяжным «а» на конце. Чувство опьянения, в момент достигшее своего пика, начало постепенно угасать. Поднявшись с пола, Джисон залез на кровать, а Минхо, встав на ноги, почему-то прошел вглубь комнаты. — Смотри, — он поднял упавший до этого побитый горшок: ярко-желтый цветок распустил свои лепестки, молчаливо покачиваясь на пышущем новой жизнью стебле. — Я же говорил, что тебе нужно расслабиться. — Расслабишься тут с тобой, — буркнул Джисон. Ему нужно было остыть. Или залезть в холодильник и просидеть там как минимум двадцать минут, чтобы охладить пожар внутри. У него все же получилось: хоть что-то. Однако чувство удовлетворения все не приходило. Минхо поставил цветок в дальний угол, поднял и отряхнул плед, сложив тот несколько раз и опустился на кровать рядом. Джисона к нему тянуло так сильно, что даже сейчас он, делая вид, что устраивался удобнее, подсел ближе и соединил их плечи. Комната погрузилась в тишину, но та не была неприятной. Развешанные на стене плакаты и вырезки по садоводству молча смотрели на них в ответ; гирлянда не мигала, ветер больше не завывал. Джисон бросил короткий взгляд на медное зеркало в виде луны. — Как ты думаешь, зачем она это сделала? — Чан Э? — Минхо понял его с полуслова. — Да. Зачем она убила своего мужа? — Джисон повернул голову, встречаясь с чужой холодной стороной. — Они оба выпили эликсир бессмертия, значит, оба могли помогать другим. Но она захотела себе полную силу. Зачем? — Все мы кровожадные существа, Джисон, — в профиль шевелящиеся губы Минхо смотрелись еще красивее. — Ты, наверное, даже не представляешь, насколько. — Ты тоже такой? — Джисон пожалел, что после всего он завел именно этот разговор, но идти на попятную было поздно. — Ты когда-нибудь убивал? — Да, — кадык Минхо дрогнул, а Джисон почувствовал немое оцепенение. — Осколок во мне отвечает за смерть, в тебе — за жизнь. Но у меня всегда есть выбор. Тогда, в колокольне, звонарь уже был мертв. Я просто хотел узнать, не был ли он как-то связан с моим отцом. Чесоль до последнего не отдавал мне это чертово зеркало. — Поэтому ты попросил меня его украсть? — осторожно уточнил Джисон. — Да, — Минхо кивнул. — И я всегда говорил тебе, что за информацию нужно платить. Моя плата, — он обвел взглядом старые, уже выцветшие и побелевшее шрамы на руках, — все эти раны. Я должен прожить каждую смерть. — Минхо… — Джисон в поддерживающем жесте вложил свою ладонь в его, переплетая пальцы. — Но это не всегда работает с зеркалами, — продолжал он. — В детстве я часто видел смерти совершенно незнакомых мне людей. Я не знал, хорошими они были или плохими. Но я был обязан сделать выбор: спасти и прожить то, что чувствуют они в этот момент, или просто смотреть, как они мучаются. Джисону было нечего сказать. Часть их общей силы, заключенная в Минхо, была поистине ужасной. Эта сторона медали лишь подтверждала слова, брошенные Чаном в праздник середины осени. Сила и проклятье — вот чем это было на самом деле. Минхо поиграл с его пальцами в последний раз и, обведя подушечками давно затянувшийся шрам на ладони Джисона, высвободил руку. — Уже поздно, я пойду. — Не хочешь остаться? — с надеждой в голосе прошептал Джисон. — Если я останусь, с утра Сынмин загрызет нас обоих, — Минхо потянулся к его лицу, и Джисон глупо вообразил, что он собирался поцеловать его на прощание, но тот лишь поправил спадающую на лоб челку. — Тебе нужно постричься. Больше он ничего не сказал, выйдя за дверь. Джисон с сожалением провел взглядом его спину и посмотрел в угол с ожившим цветком. В его груди распустился такой же.