annihilatio

Холодный мозаичный паркет был заставлен десятками цветочных горшков и вазонов, выставленных в ряд длинной цепью. В зеленом Аду снова царил беспорядок: на полу тут и там валялись горстки земли, запах которой смешивался с легкими нотками гнили; разбросанные энциклопедии по ботанике с надломившимися корешками, в которых Джисон подглядывал название того или иного растения, лежали рядом, раскрытые на нужных страницах; на небрежно смятую, не застеленную с утра кровать была нагромождена одежда, свернутая в комок. Джисон сидел на пледе среди всего этого хаоса и как заведенный повторял одни и те же действия, снова и снова. После того, как он узнал и переосмыслил то, на что был способен, в его голове переключился какой-то невидимый тумблер: он больше не мог остановиться, подсев на иглу. Отбросив все разочарования и истерики и преодолев внутренние барьеры, он с уверенностью признался самому себе: его невообразимо завораживало смотреть на то, как в собственных руках возрождалась жизнь. Январь подкрался совсем незаметно, укутав плечи снежным одеялом и украсив окна росписями морозных узоров. Его первые две недели превратились в рутину, неотъемлемой частью которой стал Минхо и совместные, как обозвал их Чесоль, индивидуальные занятия. Время от времени Минхо тайком таскал ему новые растения, дохлых пауков и крыс из подсобок, постепенно повышая планку. Выглядело все это до омерзительного ужасно, но Джисон радовался, как радуются маленькие дети, получая в подарок горячо желанную железную дорогу на день рождения. Радовался и продолжал развивать то, чего сторонился долгие месяцы. В один из дней Минхо позвал его в лес и показал ворона с подбитым крылом, попросив тому помочь. К счастью, не своего. Разве мог Джисон ему отказать? Однако иногда его индивидуальные задания могли переходить границы и отдаленно напоминали акты самопожертвования. Минхо начал нарочно издеваться и над собой, придумывая разные причины: то порезался о край книжного листа, то случайно упал и рассек локоть, то неудачно задел ногой угол кровати. Его нелепые оправдания были по-дурацки глупыми, но Джисон, поворчав несколько минут, все равно ему помогал — как будто бы он мог не. Только на этом их общение не заканчивалось, если бесконечные поцелуи вообще можно было считать за общение — разве что эмоциональное. Сорвавшись с привязи, теперь они делали это абсолютно везде и при любой подвернувшейся возможности: в зеленом Аду (снова, и если Сынмин об этом узнает — им крышка); на кровати в комнате Минхо, пока постоянно бдящий до этого ворон летал по своим птичьим делам; на одном из столов в библиотеке, возле стеллажей — тоже; в арочном проходе на улице, дрожа от холода снаружи, но сгорая внутри. Иногда нежно, практически целомудренно, а в другие дни — грязно и жадно, трогая друг друга через одежду и грозясь переступить условленные границы. В такие моменты Джисону приходилось как никогда держать себя в руках, потому что идти дальше обжигающих прикосновений Минхо не позволял, хотя он знал, что тот тоже этого хотел. Поэтому походы в душ не по назначению стали еще одной составляющей установившейся в последнее время рутины. У Джисона окончательно и бесповоротно снесло из-за него крышу: настолько, что день, прожитый без его выученного наизусть лица, без его запаха, без его израненных, но в то же время нежных рук, казался ему самой изощренной пыткой — как же быстро рушились наивно расставленные до этого приоритеты и рамки. Он не знал, с какого именно момента их отношение друг к другу сменилось с язвительного пренебрежения на тайные прикосновения под столом в столовой и смущенные переглядки на виду у всех. Как и не знал, что за связь была между ними, и была ли она проявлением искренней влюбленности или всего лишь запоздалым скачком в пубертатный период. Ко всему прочему добавилась неуверенность в том, что чувствовал к нему Минхо в ответ. Наверное, эти мысли были одними из самых ядовитых, ведь ему было неподвластно залезть в чужую голову и внаглую там покопаться. Он отгонял их прочь, убеждая самого себя, что ему хватало и этого. Хватало Минхо рядом. Очередное ожившее растение было убрано в сторону. Джисон размял шею и хрустнул позвонками, чувствуя себя вымотанным, но удовлетворенным видимым результатом. Такими темпами обычно мертвецки холодный зеленый Ад обещал полностью зацвести — хоть и на некоторое время. Когда он встал, собираясь навести порядок, дверь натужно скрипнула, впуская вечно уставшего в последнее время Сынмина, который даже не удосужился разуться, притащив вместе с собой налипший на ботинки снег. Неудивительно, что тут постоянно было так грязно: первопричина нашлась сама по себе. Увидев его, Джисон так и застыл с поднятым за один конец пледом, совершенно не зная, как ему следовало поступить, хотя в голове набатом кричало лишь одно слово: «Соври». Лицо Сынмина, наполовину скрытое высоким воротником зимней куртки, казалось нечитаемым. Его рыжие волосы, чуть намокшие и оттого потемневшие, были неряшливо всклокочены и торчали в разные стороны — где-то больше, где-то меньше. Джисон вдруг сравнил его с вышедшей из леса дикой лисой: такой же облезлый и потрепанный непогодой. — И давно ты отлыниваешь от работы? — Сынмин сощурил глаза, подозрительно осматривая расставленные по всей комнате растения, зеленые и здоровые. — Мог бы нам и помочь. — Я сам… — Джисон с усилием протолкнул вставший в горле комок все глубже и глубже, стараясь держать лицо каменным, — недавно узнал. — Собирайся, — Сынмин кивнул головой в сторону двери. — У нас не хватает рук. Джисон мысленно взревел: вот так вот сразу? Это что за сиюминутное рекрутство? А где запрос документов, изнуряющее собеседование, испытательный срок, в конце концов? Ему повезло, что Сынмин ничего не заподозрил, по крайней мере — пока что, но провести оставшуюся часть вечера в оранжерее звучало не самой привлекательной перспективой. Как бы Джисон ни хотел остаться здесь и, возможно, провести время за более интересным занятием, например, изучением чужого рта, он не собирался подвергать опасности и себя, и Минхо. Ему придется продолжать этот цирк до конца. Главное, чтобы Сынмин не догадался, что все, что он мог, — возрождать и лечить, но никак не способствовать росту овощей и фруктов, выращиваемых зимой в двойном объеме. — Давай сначала поужинаем, — Джисон попытался выиграть немного времени, для большей убедительности положив одну руку на живот. Хотя есть он не хотел. — Ты же поэтому вернулся? Подумав, Сынмин сдержанно кивнул и подошел к тумбочке, достав оттуда прозрачный контейнер для еды. Неужели Чонину снова стало плохо?.. Они молчали по пути в столовую. Ужин только-только начался, людей было немного, поэтому, когда они пришли и увидели за своим столом одного лишь Бан Чана, Джисон совсем помрачнел: он надеялся спросить совета у Минхо, тот бы точно вправил ему мозги на нужное место и в деталях расписал план дальнейших действий. Хмурая Шарлотта, стоящая на раздаче, плюхнула ему в тарелку не то очередное рагу, не то какую-то вязкую кашу с мелко порезанным мясом: вид был у нее такой же подгулявший. Вот уж точно — какой повар, такая и еда. Джисон скривил рот, за что в ответ получил убийственный взгляд. За столом Сынмин уже занимался перекладыванием порции в контейнер, а Чан, сидящий с самого края, ковырял вилкой в маленькой салатнице, бездумно уставившись в одну точку. — Приятного аппетита, — когда Джисон сел напротив него, он поднял голову, доброжелательно улыбнувшись. — И тебе. — Ничего приятного, опять намешали не пойми что, — Сынмин с силой постучал по краю тарелки, стряхнув с вилки остатки чего бы там ни было. — Скоро зубы на полку положим. Джисон не сдержался и прыснул в кулак, впоследствии замаскировав смешок за очень наигранным приступом кашля. Сынмин общался в своей привычной недовольной манере, и это было настолько обыденной вещью, что он уже перестал удивляться. Судя по выражению лица Бан Чана, не он один. — Я пошел, догоняй, — взяв контейнер в руки, Сынмин агрессивно пнул стул ногой, задвинув тот под стол, и, пригрозив пальцем, добавил: — Не отлынивай. Джисон тяжело вздохнул, смиренно покачав головой. — Понял, скоро буду. Спина Сынмина нырнула в толпу только пришедших на ужин и скрылась за поворотом. Джисон брезгливо посмотрел в тарелку: аппетит так и не появился. — Где ты опять провинился? — Бан Чан с легкой насмешкой осмотрел его поникшую фигуру. — Лучше бы провинился, — Джисон оглянулся по сторонам, чтобы удостовериться, что никому не было никакого дела до их разговоров, и, наклонившись над столом, тихо уточнил: — Ты же все знаешь? Про нас с Минхо? — Знаю. — И всегда знал? — когда Чан кивнул, Джисон даже немного смутился: а вдруг он знал еще и то, чем они занимались параллельно с раскрытием силы? — В общем… Сынмин увидел, как я вожусь с растениями у нас в комнате. — Это было ожидаемо, — Чан сочувственно поджал губы. — Ты бы не смог скрывать это вечно. — Нет, Чан, ты не понял. Он думает, что я такой же, как они с Чонином, и сказал идти помогать им в оранжерею. Что, если он обо всем догадается? — Джисон понизил голос. — Я ведь, кроме того, что оживлять и лечить, ничего не умею. Бан Чан как-то нервно почесал шею, из-за чего на коже осталось несколько красных полос. — Ну и заварили же вы кашу. — Сегодня вечер фразеологизмов? — Джисон испугался того, как грубо прозвучал со стороны, и поспешил извиниться: — Прости. Я просто нервничаю. — Иди за ним и постарайся вести себя как обычно. Я найду Минхо и все ему расскажу, — ровный голос Чана успокаивал, вселяя надежду. — Будем решать проблемы по мере их поступления. — Спасибо. Джисон посмотрел ему в глаза со всей благодарностью, на которую был способен. Взяв в руки свою тарелку с так и не съеденной порцией и тарелку Сынмина, им же позабытую, он отнес те к стоящим в ряд контейнерам для отходов и покинул постепенно заполняющуюся новыми лицами столовую. Ему пришлось сделать крюк по лестницам и снова заскочить в гостиную, чтобы переодеться и снять кеды, которые он постоянно таскал по коридорам Академии. На улицу уже давно опустился ранний темный вечер. Середина января выдалась не такой снежной, зато очень морозной. В воздухе кружили редкие снежинки, тонкая корка снега хрустела и ломалась под ногами, а кусачий ветер то и дело пытался проникнуть под воротник куртки и облизнуть шею — похожие действия со стороны Минхо нравились Джисону гораздо больше. Поежившись из-за очередного резкого порыва, чуть не сбившего его с ног, он поглубже засунул руки в карманы, идя вперед. В голову снова полезли непрошенные вопросы. Чан попросил вести себя как обычно, но что делать, если он больше не чувствовал себя прежним собой? Их привычное общение с Сынмином предполагало словесные перебранки и язвительно кусачие слова, на которые никто никогда не обижался. Что будет теперь? Собирался ли Сынмин спрашивать его про силу? Вдруг он будет давать поручения, которые Джисон не сможет выполнить? С тяжелым сердцем и не менее тяжелыми мыслями он подошел к зданию оранжереи, которое встретило знакомым запахом, оседающим в носоглотке, и практически блаженным теплом. Сынмин показался почти сразу, похоже, услышав перезвон висящих на входе колокольчиков. Все тот же коричневый комбинезон, черные тканевые перчатки, белые сапоги с лягушками. — Мог идти еще дольше, работы ведь нет. Джисон сжал челюсть, физически уколовшись о его презрительный взгляд. Начало их беседы было весьма воодушевляющим. — Я переодевался. — Только время потерял, — Сынмин недовольно фыркнул. — Пойдем, дам тебе рабочую одежду. Джисон удрученно поплелся за ним по каменной дорожке, мысленно проклиная самого себя за неосторожность. Вот потянуло же его возиться с растениями прямо перед ужином; если бы он повременил и послушал голос разума, ничего бы не произошло. Когда они зашли в крошечное подсобное помещение с двумя металлическими полками, сверху донизу забитыми садовыми инструментами, пакетами удобрений и странными мутными банками, Сынмин выделил ему такой же рабочий комбинезон, совершенно новые светлые перчатки и резиновые сапоги — не с лягушками, а с мордочками котов, что показалось Джисону милым. Под чужим надзирательным взглядом он снял куртку, повесив ту на прибитый к двери крючок, и потянулся к пуговице на джинсах. — Что, будешь смотреть, как я раздеваюсь? — Больно надо, — Сынмин скорчил такое лицо, будто, посмотри он на раздетого Джисона, и его хватил бы сердечный удар. Или подошел бы приступ рвоты. — Я и так видел достаточно, на чужое не посягаю. Ты ведь теперь его? Джисон скосил взгляд в сторону, сделав вид, что ему было очень интересно содержимое полок. Забавно, как Сынмин нарочно и завуалировано подчеркнул его принадлежность Минхо. Ему не нравилась такая формулировка, лишающая всякой идентичности и превращающая человека в вещь. В свободолюбивом понимании Джисона он принадлежал только себе и, быть может, этому месту, узником которого он стал. Но никак не Минхо, хотя свое же поведение и тайные желания иногда доказывали обратное. — А тебя это так волнует? — Джисон принял правила игры, начав выпускать иголки в ответ. — Может, Феликс заразил? — Жду тебя снаружи. Сынмин хлопнул дверью, заставив Джисона улыбнуться: один-один. Спустя несколько минут он вышел в основную зону в полном обмундировании и с решительным настроем, повторяя про себя слова Чана, почему-то всегда дарившие спокойствие. Сынмин, которого он чуть не подбил дверью (тот внаглую ждал его у самого прохода, сложив руки на груди), всучил ему пульверизатор с какой-то намешанной жижей и обозначил участок, где он должен был опрыскивать листья — каждый по отдельности, да еще и с двух сторон. Стиснув зубы, Джисон принялся выполнять его указание, хотя внутренне ликовал, что оно не подразумевало использование силы: чем меньше он будет ей пользоваться у него на глазах, тем меньше возникнет подозрений. Конечно, Сынмин вряд ли был таким же треплом, каким прославился Феликс, однако это не отменяло того факта, что даже он мог проболтаться. Когда Джисон сошел с каменной тропинки, подошва сапогов тут же встретилась с рыхлой почвой, а штанины комбинезона, постоянно трущиеся о широкие мокрые листья (наверное, после недавнего полива), стали влажными. Он блуждал по протоптанным тропинкам между узких грядок, поддерживая и аккуратно приподнимая каждый листок. Смешанный в пульверизаторе раствор ложился на них тонкой прозрачной пленкой, обволакивая и питая. За спиной тихо журчал фонтан, фонари-палочки рассеивали тусклый свет, а над головой распростерлось вечернее небо с начинающими загораться звездами на невидимых веревочках — полное умиротворение. Какой бы грязной и однообразной ни казалась работа Сынмина и Чонина, со временем Джисон вошел во вкус, бодро притопывая и напевая себе под нос одному ему известную мелодию, которая как из воздуха взялась у него в голове. Он был рад стать чуточку полезнее и уже успел помечтать, что это — единственное, что от него сегодня требовалось, однако подошедший Сынмин нарушил идиллию момента. — Заканчивай и шуруй ко мне. Джисон покорно кивнул, дав понять, что услышал. Отставив на каменную дорожку наполовину опустевший пульверизатор, он потащился за ушедшим вглубь оранжереи Сынмином, петляя между цветущими деревьями и пышными кустами. Они остановились у невысокой деревянной стойки, заставленной маленькими пластмассовыми горшками квадратной формы. Из темной почвы виднелись едва взошедшие проростки высаженной рассады на тонких ярко-зеленых ножках, тянущихся ввысь. Живые. — Показывай, как ты это делаешь, — Сынмин выжидательно уставился на горшки. Джисон тяжело сглотнул: это конец. Все его опасения подтвердятся, Сынмин поймет, что он не тот, за кого он его принял, и вся Академия будет гудеть, узнав страшный секрет. Сейчас как никогда хотелось уверовать в чудо, но единственное, что оставалось, — тянуть время и пытаться соскочить с темы. — Как делаю что? — Не прикидывайся, — Сынмин слегка раздраженно повел плечом, развернувшись к нему. — Я умею только оживлять, — выпалил Джисон и задержал дыхание, боясь последующей реакции. Он почувствовал, как под тканью перчаток вспотели ладони, и в свое оправдание решил добавить: — Как мне показывал Чонин. Ожидание ответа мучительно сильно давило на виски, в которых громко пульсировала кровь. На первый взгляд Сынмин не был удивлен, как и не был зол или расстроен. Понимающе промычав, он развернулся на пятках и бросил через плечо короткое: — Хорошо, пойдем. У Джисона как камень с души свалился, но значило ли это, что он ничего не понял? Или просто решил тактично не поднимать эту тему? Нет, речь все еще шла о Сынмине — тот бы точно не удержался от комментариев. Джисон быстро засеменил за его удаляющейся спиной и как вкопанный остановился у стеклянной стены оранжереи, у которой его внимание привлек одинокий рубиново-красный цветок неправильной формы с длинными раскидистыми тычинками. Он рос в длинном прямоугольном ящике под низко висящей на металлических струнах лампой. Всего один — от его сородичей остались лишь высокие поникшие стебли и покрытые коричневыми пятнами тонкие вытянутые листья. — Сынмин, — тихо окликнул того Джисон. — Можно я помогу им? Сынмин оглянулся, изменившись в лице. — Вряд ли у тебя получится. Это ликорисы, — он встал рядом, его рука потянулась вперед, но застыла в воздухе. — Они ядовиты. Ни я, ни Чонин до сих пор не знаем, как за ними ухаживать. Они не отзываются на нашу силу. Джисон еще раз посмотрел на удивительный цветок, словно с другой планеты, и мысленно провел параллель с Минхо — такой же красивый и обманчиво опасный. Не беря во внимание предупреждения Сынмина, он сосредоточился и представил, как тонкие стебли наполняются жизнью, а засохшие цветоносы распускают свои кровавые лепестки — спустя мгновение в воздухе покачивалось пять раскрытых бутонов. — Ты меня недооцениваешь, — Джисон горделиво приподнял подбородок, довольный проделанной работой. Однако Сынмин почему-то не разделял его радости. — Как ты это сделал? — Не знаю? — он удивился чужому вопросу. Кому как не Сынмину было известно, как работала их сила, хотя Джисона она никаким образом и не касалась. Сынмин подозрительно нахмурился, осматривая крупные соцветия со всех сторон. Затем открыл рот, чтобы высказать какую-то догадку, и Джисон, сразу же почувствовав неладное, решил пойти в наступление: — Я не умею оживлять ничего, кроме растений. И никакой другой, — он сделал акцент на последнем слове, — силы у меня нет. — Странно, — заключил Сынмин и больше ничего не сказал. Джисон слышал фантомный скрежет работающих в его голове шестеренок. Нельзя было позволить ему раздуть пузырь сомнений еще больше. За все время, проведенное в Академии, он понял одну вещь: иногда ситуация вынуждала врать и заговаривать зубы. Примерно в такой он сейчас и находился, поэтому, припомнив, что пару дней назад, в очередное полнолуние, видел троицу и Сынмина, скрывшихся за библиотекой, осмелился прибегнуть к запасному варианту и сместить с себя фокус. — Я знаю, что ты ходишь к алтарю в лесу вместе с остальными, — Джисон ощутил внутренний прилив смелости, мысленно отметив, что вопрос сбил Сынмина с толку. — Зачем тебе оно? Ты тоже хочешь себе эту дурацкую силу? Сынмин прикрыл глаза, устало почесав переносицу грязной перчаткой, из-за чего на носу осталась коричневая полоса. Затем тускло улыбнулся чему-то своему. Все в его поведении кричало о том, что зашедший разговор был ему неприятен. — Я делаю это не ради себя. Джисон не хотел давить на больное, но, сложив в голове его фразу и постоянное отсутствие Чонина, был вынужден уточнить: — Чонин болен? Ты хочешь ему помочь? Взгляд Сынмина на секунду задержался на лестнице, ведущей на второй этаж, после чего он медленно кивнул головой. Самые ужасные догадки Джисона подтвердились: Чонину плохо, а улучшение его здоровья, в которое он уже успел поверить, было временным. — Откуда ты знаешь про алтарь? — Я тоже туда ходил, — Джисон непринужденно пожал плечами. — Значит, сам захотел попасть на вершину? — Сынмин хмыкнул. — А все отплевывался. — Ты знаешь, что пророчество ложное? — Пусть так, я в него не верю. — И все равно туда ходишь, — Джисон продолжал стоять на своем. — Противоречишь сам себе. — Что ты хочешь от меня услышать? — Сынмин казался настолько вымотанным, что Джисону стало стыдно за свое поведение. — Я бы никогда не стал использовать силу во вред другим. Всего лишь хочу перестраховаться, если вдруг с ним что-нибудь произойдет. — Сынмин, — тихо позвал его Джисон. — Это невозможно. Сынмин посмотрел на него ничего не выражающим взглядом и сказал последнюю за этот вечер вещь: — Иногда вера — единственное, что остается. Джисон провел в оранжерее еще несколько часов, которые пролетели как один миг. Сначала он долго размышлял над чужими словами, разбирая каждое по отдельности, как будто от этого мог поменяться смысл целой фразы. Сынмин был искренен — в этом он не сомневался, как и хотел верить, что тот был последним в мире человеком, способным пойти на жестокое убийство ради получения силы. Джисон почувствовал в его голосе горькое отчаяние, знакомое и ему. Но это наталкивало на размышления о себе: во что он сам верил? В положительное разрешение всех проблем? Всему в этом мире было, есть и будет логическое завершение. Однако был ли счастливый конец в факте его пребывания в Академии? Спустя время, пока он завороженно смотрел на распустившиеся кровавые цветы, мысленный шторм затих. Джисон продолжил медленно бродить по каменным дорожкам под тихое журчание фонтана и шелест листвы, касающейся ног. Он шел вперед и сеял новую жизнь, как по мановению невидимой руки рождающуюся там, куда падал его зоркий взгляд. Шел, шел, шел до тех пор, пока не почувствовал странное головокружение и что-то мокрое над верхней губой. Когда его пальцы в до сих пор не снятой перчатке небрежно вытерли кончик носа, Джисон на них посмотрел и ужаснулся, увидев впитавшуюся в ткань кровь. Наверное, на сегодня было достаточно. Нигде не найдя Сынмина, он переоделся в той же каморке и покинул здание оранжереи, даже с ним не попрощавшись. Его темная фигура скрылась в глубине ночи, следуя призрачному свету в окнах бодрствующих полуночников как спасительному маяку. Обратный путь к главному корпусу ощущался в несколько раз утомительнее. Возможно, ему следовало сделать небольшой перерыв в использовании силы, раз организм начал давать сбой. В общей гостиной догорал камин. Слабые языки пламени ласкали последнее почерневшее полено, утопленное в горстке золы и пепла за резной решеткой. Джисон разулся у входа и уже хотел уйти к себе, когда услышал тихие голоса, доносящиеся из комнаты Чана, дверь которой была приглашающе приоткрыта, пуская в гостиную тонкую полоску света. Его ноги замерли у начала ковра. Ничего особенного — монотонное бормотание, переходящее в шепот. Мало ли с кем Бан Чан мог секретничать, к примеру, с той девушкой с зимнего маскарада. Джисону тогда показалось, что они были довольно близки. Так он думал, пока не узнал голос Минхо. Здравый смысл твердил ему уйти и не совать свой нос куда не положено: сколько раз это происходило, столько же раз он потом жалел. Но дело касалось Минхо, а их по-прежнему связывала общая тайна. К тому же за ужином Чан сказал, что найдет его и все расскажет. Джисон отдавал себе отчет в том, что поступал неправильно — с этим знанием дышалось гораздо легче. Ноги сами понесли его вперед и осторожно остановились в нескольких метрах от двери, у которой можно было четко расслышать шелест беспокойных шагов по паркету. Джисон напряг слух и затаил дыхание, различая спокойный и ровный голос Чана: — Пусто. Больше нет никаких зацепок. — Ты точно все проверил? — на этот раз зазвучал голос Минхо. В дверной щели мелькнул темный силуэт — значит, это он нервно бродил туда-сюда. — Что ты предлагаешь мне делать? — Ты знаешь, что скоро случится. Сколько можно ходить кругами? — тон Бан Чана изменился, став грубее. — Ты только мучаешь и его, и себя. От волнения Джисон начал кусать нижнюю губу. Кого — его? Они что, говорили о нем? — Мне нужно еще немного времени. Последний шанс, Чан. И я обещаю, что сдамся. Бан Чан ничего ему не ответил, и Джисон подумал, что ему пора было уходить, пока не стало слишком поздно. Он на носочках вернулся в пустующий зеленый Ад, как можно тише закрыв за собой дверь, и устало упал лицом в подушку. Сил совсем не осталось, поэтому он почти сразу провалился в сон. В этот раз ему снились чьи-то бледные руки, смыкающие пальцы на шее. // К концу января оранжерея стала для Джисона второй Академией. Хотя он пообещал себе, что будет меньше пользоваться силой, он все равно туда зачастил. Сынмин его об этом не просил (может, обиделся после их последнего разговора?), но ему было по-человечески совестно воображать, как он горбатился там в одиночку. С этими чувствами смешивались и переживания за Чонина, которому он ничем не мог помочь, хотя даже не знал, чем конкретно он был болен. Спроси он об этом Сынмина еще раз, тот бы точно его поколотил со злости. Поэтому все, что Джисону оставалось делать, — давать свою безвозмездную помощь, оживляя все вокруг. Из-за внезапно появившейся самозанятости его встречи с Минхо стали случаться реже, а если и случались, тот вел себя странно: в последнее время он выпадал из реальности, смотря в одну точку, и часто пропускал его слова мимо ушей. Зато целовал все так же приятно, отчего Джисону начало казаться, что у него что-то случилось, но он не хотел ему об этом говорить, держа все в себе. Минхо отнесся довольно спокойно к новости о том, что он теперь помогал Сынмину в оранжерее, сказал лишь быть осторожным и практически слово в слово повторил умозаключение Чана о решении проблем по мере их поступления. Джисон не знал, было ли пророчество именно проблемой, а не проклятием, но на этот раз решил прислушаться к совету. Сегодняшним вечером, вернувшись из оранжереи позже обычного, он сразу же поплелся в душ, смывая с себя дневную усталость и въевшийся в кожу запах земли. Затем заварил убийственную порцию чая и распластался на диване в гостиной, ожидая возвращения Минхо: еще вчера они договорились встретиться, когда все разбредутся по своим комнатам. И не то чтобы они пытались скрыться от остальных и утаить то, что между ними успело завязаться (те и без того поглядывали в их сторону с кособокими улыбками на губах, явно что-то подозревая), но лично Джисону очень хотелось побыть с ним наедине. Находясь в сладостном предвкушении, он нервно шкрябал ногтем силиконовую окантовку термоса и дергал непослушными ступнями, которые никак не могли найти себе места. Он был не в состоянии передать словами, как ему не терпелось вновь его увидеть, вновь почувствовать его тепло рядом, вновь прикоснуться — хоть и мимолетно. Сейчас, возвращаясь назад, Джисон смотрел на себя прошлого и словно в ретроспективе видел отправную точку: все началось с их занятий по латинскому, когда он понял, что Минхо на всегда был холоден и отстранен. По крайней мере, он хотел верить в то, что именно они были отправной точкой, иначе собственные чувства не поддавались никаким объяснениям. Термос опустился на небольшой журнальный стол. Джисон с вселенской неохотой поднялся с дивана, достал несколько крупных дров из поленницы и подбросил те в прожорливую пасть камина, подтолкнув длинной кочергой. В стороны посыпались оранжевые искры, нагретый резиновый коврик скрипнул под его босыми ногами. А затем хлопнула дверь, впуская пришедшего Минхо. — Я тебя заждался, — Джисон широко ему улыбнулся, получив ответную улыбку. Конечно, не такую широкую, но он все равно посчитал ее своей личной победой: раньше о ней можно было лишь мечтать. — Непредвиденные обстоятельства, — Минхо разделся и небрежно стянул ботинки за задники, оставив те у входа, а потом сказал то, из-за чего у Джисона ушла земля из-под ног: — Я должен уехать из Академии на какое-то время. — Что-то случилось? — Джисон обеспокоенно нахмурил лоб. Диван прогнулся и плаксиво хрустнул от того, как резко он на него опустился. Похлопав по месту рядом с собой, он осторожно попросил: — Расскажешь? — Все в порядке, я поеду с Чесолем, нужно кое с чем ему помочь, — Минхо послушно уселся практически впритык к нему, принеся вместе с собой уличную прохладу. — Постарайся не наделать глупостей, пока меня не будет. — Переживаешь за меня? — Может быть. Джисон пытался сдержать рвущуюся наружу сладкую улыбку: не вышло. На душе было так тепло, что он даже не стал придавать значения внезапно появившимся делам Чесоля, которые касались и Минхо. Наверное, со стороны он выглядел как круглый дурак, но, кажется, Минхо это нисколько не волновало. Потянувшись рукой к его лицу, он бережно убрал длинную прядь волос ему за ухо и, посмотрев прямо в глаза, придвинулся ближе с весьма прозрачным намерением. Однако Джисон увернулся в последний момент. Вздернув подбородок, он уверенно заявил: — Я больше не буду тебя целовать. — Вот как, — на мгновение показалось, что во взгляде Минхо проскользнула паника. — В честь чего бунт? — Это не бунт. Я просто подумал, что знаю про тебя так мало, а мы, ну… — Джисон начал нервно ковырять ногтем заусенец на большом пальце, — делаем всякое. — Всякое? — Минхо тихо засмеялся. Этот звук распустил новый цветок в груди, которых скоро грозилось стать так пугающе много, что Джисону будет трудно дышать. — Что ты сделал со вчерашним собой? Мне напомнить, как ты умолял меня продолжить? — приблизившись, он горячо выдохнул ему в ухо всего два слова: — Так отчаянно. — Замолчи, — Джисон тут же опустил голову, изо всех сил стараясь не покраснеть. Попытку можно было считать заведомо провальной. — И хватит меня дразнить. Он недовольно насупился. Рядом с Минхо его мозг превращался в вязкую субстанцию: составить членораздельные предложения было сложнее, чем вызубрить весь латинский за одну ночь. — Еще не начинал, — Минхо расслабленно облокотился затылком на спинку дивана. — Тогда мне придется воспользоваться тузом в рукаве. Ты задолжал мне поцелуй. — Когда это? — Когда я принес тебе еду под дверь, ты обещал расцеловать мои руки. — Это был ты? Пораженный такими поворотами событий, Джисон сел ровнее. Взгляд как магнитом потянуло к оставшемуся на столике термосу: значит, тот тоже был его. — Жду извинений, — Минхо карикатурно вытянул ладонь вперед, зачем-то растопырив пальцы. Вместо всяких слов Джисон прижался сухими губами к его костяшкам. А затем серьезно сказал: — Я правда хочу узнать тебя лучше. Даже самые банальные вещи. Вот какой твой любимый цвет? — Черный, — без раздумий ответил Минхо. — Очень оригинально. Угадаешь мой? — Красный? — Хорошо, — Джисон удовлетворенно кивнул. — Чего ты больше всего боишься? Чересчур наигранно задумавшись, Минхо скорчил смешное лицо: его губы приоткрылись, образуя идеальный овал, за которым виднелось два передних зуба. — Высоты. А ты — насекомых. Что-то тут было нечисто: либо Минхо был слишком наблюдательным, либо что-то, а может, кто-то поспособствовал его знаниям. — Кофе или чай? — Кофе мне, чай тебе. — Эй! Так нечестно, — Джисон пихнул его локтем в бок. — Ты что, еще и мысли умеешь читать? Или попросил Чана достать у меня из головы личные данные? — Ты предсказуемый. — Ну спасибо, — Джисон надулся, — так меня еще никто не оскорблял. — Это не оскорбление, а комплимент, — сказал Минхо в свою защиту. — В этом нет ничего плохого. Конечно, Джисон на него не обижался. Он даже не знал, был ли вообще способен на такое чувство: что раньше, что сейчас. Чужие слова могли ранить, но он никогда не воспринимал их как целенаправленное стремление навредить и уколоть. Минхо не желал ему зла. Он был в этом уверен. Огонь в камине игрался с обугленными поленьями, окрашивая пространство в насыщенный оранжевый цвет. Его яркое свечение и иллюзорно ласковое тепло касалось босых ног и красочным пятном ложилось на лицо Минхо, от которого Джисон не мог оторваться. Было так умиротворенно и тихо, что его начало клонить в сон. Джисон уместил свою голову на чужом плече, вдыхая знакомый запах, и едва различимо прошептал: — Не хочу, чтобы ты уезжал. Но Минхо услышал. — Я скоро вернусь, устроим еще одну ночь откровений. У Чанбина были карты с вопросами на сближение. Его указательный палец коснулся колена и заскользил все выше и выше, опасно остановившись на бедре. О таком сближении шла речь? В отместку Джисон шлепнул его по руке, чтобы не издевался над его слабостями, и сморщил нос, даже не удивившись, что подобные игры были именно у Чанбина. — Так банально. — У тебя есть другие варианты? Джисон невнятно промычал. — Пока тебя не будет, я что-нибудь придумаю, — он приподнял голову, встречаясь с чернотой, обрамленной пушистым инеем, и тихо попросил: — Только возвращайся поскорее. — Хорошо. Так получалось, что Минхо хотелось верить — всегда. Но уже знакомый ему червяк сомнения мерзко нашептывал, что все могло обернуться совершенно другим образом. В конечном итоге Джисон полностью расслабился, утонув в мягкости дивана и ровном дыхании Минхо. Его ладонь обернулась вокруг его талии, крепко вцепившись в одежду и боясь отпускать, а пальцы Минхо приятно игрались с его волосами. Они так и сидели, молча смотря на огонь. До тех пор, пока Джисона окончательно не разморила теплота его тела под боком и глухое потрескивание поленьев. На грани сна и реальности ему померещилось одинокое: — Прости.