annihilatio

От холодных стен, выложенных белоснежной плиткой, эхом отскакивал скребущий звук трущихся друг о друга лезвий. В раковину упало несколько темных клочков, крошечным слипшимся с одного конца веером раскрывшись на предусмотрительно сложенном полотенце. Пальцы свободной руки подцепили особо длинную прядь у уха, проделав ту же самую процедуру. Джисон стоял перед рядом зеркал в душевых, орудуя простыми канцелярскими ножницами, которые он отрыл в захламленном серванте в гостиной. Не очень новыми, но очень затупившимися. Постоянно лезущая в глаза челка настолько ему осточертела, что он решил заняться стрижкой самостоятельно, наивно предположив, что это — плевое дело. Доля правда в этом предположении конечно же была: ничего сложного в действиях потянуть-отрезать и правда не было, если бы ножницы выполняли свою основную функцию и резали, а не рвали. К тому же его никто не предупредил, что с отросшей копной волос сзади тоже нужно было что-то делать. Сам он туда не дотягивался, а глаз на затылке у него пока что не появилось. Откровенно говоря, парикмахер из него получился никудышный: выходило неровно, даже слегка криво, но хоть так, иначе он совсем бы перестал видеть окружающий мир. С уезда Минхо прошло всего несколько дней — несколько до безобразия мучительных дней, в течение которых Джисон не находил себе места. Тот и раньше уезжал из Академии, и, возможно, для остальных это было привычным явлением. Для него тоже — когда-то в прошлом, но не сейчас. Куда он уехал? В ближайший город? Зачем? Что за неотложные дела были у них с Чесолем? И главное: какова она была на вкус — жизнь за пределами иллюзорной клетки? В ограниченном пространстве время тянулось со скоростью улитки — здесь ничего не происходило, но там, за тонкими прутьями, наверняка кипела жизнь. Джисон много раз пытался вспомнить что-то из прошлого, но в голову приходили лишь базовые вещи. Не действия, разговоры или люди, а в большинстве своем что-то материальное, иногда переходящее порог ощущений: он помнил поезда и машины, приборы и инструменты, ставшие скачком технологического прогресса; помнил о существовании учебных заведений и разрезающих небо многоэтажках, больше похожих на муравейники; помнил о громких улицах с неоновыми вывесками и запахе свежеиспеченных булочек. Однако все это казалось лишь разрозненными фрагментарными набросками, никак не соединяющимися в цельный образ. Лица людей оставались смазанными, словно кто-то небрежно провел мокрым пальцем по их карандашным портретам, а чувства, которые они вызывали, терялись в звенящей пустоте. Но сейчас Минхо был там, среди его разрозненных воспоминаний о прошлом. Он был там в настоящем, видел и чувствовал. Джисон тоже чувствовал, только здесь, в Академии, утопая в бесконечной тоске. Он скучал по нему так сильно, что был готов выпрыгнуть из собственной кожи и помчаться вслед за ним. На следующее утро после их разговора в гостиной он проснулся в своей кровати совершенно один: видимо, Минхо его туда перенес и уехал наутро. В первое февральское утро, вместе с которым возобновились занятия. Джисон был рад увидеть Хонхвана, как и был рад тому, что занятий по латинскому не предвиделось еще какое-то время: Чевон, судя по ходившим слухам, загремел в больницу с какой-то хронической болячкой. Конечно, Джисон по-прежнему не переносил его на дух, однако подсознательно надеялся, что тот поправится. Возможно, он был слишком добр по отношению к этому миру. Как ни странно, начало последнего месяца затянувшейся зимы располагало хорошей, практически весенней погодой: снег еще лежал, но воздух стал заметно теплее, температура держалась на отметке нуля. Все больше людей выползало из своих берлог на улицу, проводя свободное время в каменных беседках, сплетничая и дурачась. Коридоры и читальные залы библиотеки снова ожили, словно выйдя из зимней спячки, а зеленый Ад наконец-то полностью расцвел, хоть и ненадолго. Очередная прядь волос, которую он наугад резанул на затылке, полетела на предусмотрительно разложенное в раковине полотенце — его он собирался вытряхнуть в мусорное ведро, когда закончит. Джисон оценил проделанную работу в зеркале: не так плохо, как могло быть. Правда, теперь он стал больше похож на нахохлившегося воробья, к тому же не мог посмотреть, как его новая стрижка выглядела сзади, но это мелочи. Ему было не до эстетики; главное, что надоевшая челка не лезла в глаза, остальное само зарастет. Сделав несколько финальных штрихов спереди в попытке получше выровнять ряд, он отложил ножницы на раковину. К щекам и лбу налипли крошечные ворсинки, которые щекотали кожу. Он небрежно смахнул их ладонью и взъерошил успевшую просохнуть челку, осмотрев себя со всех сторон: терпимо. Признаться, Джисон уже успел забыть, каким было собственное отражение пять месяцев назад, когда он только сюда попал, но что-то явно изменилось, наложив темный отпечаток непоправимой безнадежности. Решив, что лучше он уже не сделает, он прошел к мусорке у входа и стряхнул в нее все отрезанное. Затем вернулся, еще раз помыл руки и лицо и, потянувшись за висящим на крючке чистым полотенцем, замер. По телу пробежала волна дрожи: в отражении он увидел себя, все того же себя, только с одной изменившейся деталью. Ресницы на правом глазу выжег мороз — снова, как это было когда-то давно. Джисон наклонился ближе к зеркалу, оттянув нижнее веко, что заставило его содрогнуться и в ужасе отойти назад. Отражение не двигалось. — Здравствуй, Джисон, — собственные губы напротив зашевелились, однако слова зазвучали как будто внутри черепной коробки. — Рада видеть, как ты делаешь успехи. На подкорке сознания вспыхнуло ощущение дежавю, странное и мимолетное чувство, словно он уже слышал этот могущественный нечеловеческий голос, эту твердую интонацию — где-то и когда-то. — Кто ты? В отличие от отражения, которое с ним говорило, собственный сдавленный хрип, вырвавшийся из глотки, был настоящим. Задержавшись в воздухе, он эхом зазвучал между холодными плитами душевых. — Ты меня не узнал? Как оскорбительно, — его губы искривились в однобокой неискренней улыбке. Джисон никогда так не улыбался. — Точно, тебе же постоянно промывают мозги. Ведь именно так поступают с людьми, которых любят, правда? — Чан Э?.. — он озвучил бредовую догадку, которая, судя по лицу напротив, по своему лицу, оказалась верной. — Что ты… Как ты… — промямлил он. Разрозненные слова никак не укладывались на языке. — Пришла рассказать маленькую тайну, наверняка ее ты тоже забыл. Ваши отцы были куда умнее. Пожертвовать собой, чтобы пророчество не сбылось — как благородно. Но вы с ним не такие, иначе тебя бы здесь не было. В который раз? — Чан Э с громким наигранным выдохом задумалась, постучав двумя пальцами по подбородку. — Я сбилась со счета. Но ты можешь посчитать кресты на кладбище, те, что без имен. В комнате Минхо тоже есть много чего интересного, если хорошо поискать. От услышанного Джисон сжал челюсть с такой силой, что заскрипели зубы. Все это звучало как полный бред; как явная провокация, жертвой которой он должен был стать. Он все больше начинал верить в то, что его собственное подсознание затеяло грязную игру, пытаясь свести с ума. — Что тебе от меня надо? Уйди туда, откуда пришла. Мало моих страданий? — Страданий? — она презрительно фыркнула. — Ты благословлен, а не проклят. Видишь ли, пророчество не сбудется до тех пор, пока мои осколки не воссоединятся. С Минхо у меня договориться не получилось, а я устала ждать пока вы, — она с резким выпадом приблизила лицо по ту сторону зеркала, и Джисону на мгновение показалось, что оно вот-вот пойдет рябью, — перестанете ходить вокруг да около. Я хочу, чтобы ты со всем покончил. Убей Минхо, и мы наконец-то станем одним целым. — Убить Минхо? Ты в своем уме? — вопрос, конечно, был риторическим. Джисон в отражении был точно не в своем уме. — Думаешь, я тебя послушаю? — Какая готовность к самопожертвованию. Жаль, что Минхо вряд ли разделяет твои взгляды. Если ты этого не сделаешь, он убьет тебя. И все повторится, — подняв указательный палец, она очертила им перевернутую восьмерку. — Снова и снова. Сделай правильный выбор, Джисон. Хотя бы на этот раз. И помни, любовь забывается, — нежно проворковала она. — А ты будешь жить вечно. Джисон пошатнулся на негнущихся ногах. Отражение в зеркале задрожало и подернулось слабой дымкой, а затем, наконец, застыло, являя взору гримасу злости. Внутри больше ничего не осталось: ни боли, ни обиды, ни разочарования. В нем клокотала первозданная ярость. // На переосмысление произошедшего потребовалось несколько дней. Сначала Джисон думал, что он слетел с катушек и ему все померещилось от усталости — как обычно. Как то и случилось в самый первый раз, когда он увидел в себе деталь, принадлежавшую лишь Минхо. Затем он вдруг вспомнил, как тот говорил, что все в этом мире — кровожадные, обозленные на самих себя существа, даже те, кто вознесся на небо. Такая теория могла предполагать факт разговора с Чан Э и перечеркивала предыдущую, исходя из которой он приписал себя к числу умалишенных. В какой-то момент он даже поверил в то, что наружу вылезло его внутреннее «я», которое жаждало не спасения, а смерти всему человечеству, показав свое истинное нутро. Может быть, таким способом осколок силы внутри него отстаивал свои личные права, напоминая о том, как эгоистично поступила Чан Э в прошлом, забрав жизнь мужа ради собственного бессмертия. Впрочем, впоследствии она была наказана другими и обречена на полное одиночество в своем ледяном пустующем дворце. Неудивительно, что в порыве чувств она наложила на себя проклятие, раздробив силу на осколки. Однако все его предположения были абсолютно не тем, чем нужно, тонко соприкасаясь с границей высосанных из пальца гипотез. Джисон был уверен, что на деле все было куда прозрачнее, но до сих пор не мог признать факт существования чего-то за рамками действительности. Он едва ли смог смириться с собственной силой — о каких разговорах с божеством шла речь? Он был бессилен. В один из дней он не поленился прогуляться по кладбищу, рассматривая безмолвные перекошенные со временем кресты над безымянными могилами. Насчитав целых одиннадцать штук, Джисон пришел к весьма утешительному выводу: в них не было ничего особенного. Люди умирали и рождались каждый день; кто-то, видимо, сделал свой последний вздох в этой золотой клетке, так и не увидев будущего за ее пределами. Широкая гранитная плита Хан Менсина была единственной именной и хоть как-то облагороженной, что наталкивало на некоторые мысли. Это ли имел в виду Чевон, говоря, что он закончит так же, как его отец? Сыграет в ящик? В голове опять роилась куча вопросов, он был сыт ими по горло. Иногда складывалось впечатление, что на протяжении всего пребывания в Академии все, что он делал, — это думал и напрягал и без того вспухшие мозги. Не было и дня, проведенного в спокойствии. В общем и целом поход на кладбище его не впечатлил, а сам он все меньше и меньше верил собственным глазам и ушам. Сейчас единственными людьми, которые могли пролить свет на происходящее и которые по совместительству каждое полнолуние связывали себя с божеством, выступала любимая троица и Сынмин. К последнему он идти не хотел: и так виделись почти каждый день. Поэтому выбор пал на посещение уютного гнездышка. Он постучался — скорее, поскребся как побитый щенок — в их дверь поздним вечером понедельника, в ожидании проходив с принятым решением все выходные. Когда внутри послышалось бодрое «открыто», произнесенное сразу несколькими голосами, Джисон неловко просунул макушку в дверной проем. Свет был приглушен: как и в прошлый раз комнату освещали лишь несколько свечей, расставленных по разным углам. На сдвинутых расправленных кроватях в обнимку лежали Хенджин с Чанбином, уютно обложившись одеялами и подушками со всех сторон. — Не помешаю? — Конечно нет, заходи. Джисон протиснулся в щель, почему-то боясь открывать дверь полностью и впускать свет из гостиной в комнату, и остановился у порога, нелепо потоптавшись на одном месте. Прямо напротив кроватей, на белой пустующей стене, висело прямоугольное окно с ярким движущимся изображением со звуком, который шел непонятно откуда. Проследив взглядом за тонким круглым свечением, среди которого вилась пыль, он восторженно воскликнул. — Ого, — Джисон с нескрываемым удивлением уставился на небольшой прямоугольный проектор, стоящий у подножия кровати на украденном из гостиной стуле. — Откуда он у вас? — Откопал в кладовке на заправке, — в голосе Чанбина чувствовалась гордость. — Правда, флешку пришлось докупать за свои кровные. — Не зазнавайся, — подначил того Хенджин. — Тебе за это потом влетело. — Было дело, — Чанбин хотел почесать затылок, но, по всей видимости, забыл, что в руке у него была бутылка пива. Вместо этого ей же отсалютовав, он добавил: — У нас вечер кино, хочешь с нами? — Вообще, я пришел кое-что у вас спросить. — Это уже интересно, — Чанбин, не далеко ушедший темпераментом от всем интересующегося Феликса, которого, к слову, здесь почему-то не наблюдалось, подтолкнул пяткой несколько подушек. Те как карточный домик полетели на пол. — Залезай. Хенджин щелкнул кнопкой маленького пульта, поставив фильм на паузу, а Джисон с долей сомнения забрался на кровать, подняв с пола упавшие подушки и прижав одну из них к животу — для спокойствия. Хенджин с Чанбином уселись напротив него с бутылками в руках, подтянув глубокую тарелку с попкорном в центр образовавшегося между ними круга. — Угощайся, — Хенджин махнул подбородком в ее сторону. — Мы внимательно слушаем. Джисон взял несколько попкоринок, закинул те в рот — карамельные — и задумался, как бы ему яснее выразиться, но при этом не наговорить ничего лишнего. Плана у него не было — как и всегда. Он пришел сюда, опрометчиво рассчитывая на волю судьбы. Наверное, не самое умное его решение; впрочем, как и большинство предыдущих. — В общем, у меня появился вопрос, — издалека начал он. — Знаю, что может прозвучать глупо, но вы единственные, кто меня поймет, — Хенджин с Чанбином одобрительно закивали, точно два болванчика. Собравшись с духом, Джисон озвучил то, что волновало его на протяжении нескольких дней: — Вам когда-нибудь отвечала Чан Э? Я имею в виду, вы же с ней постоянно воссоединяетесь, — он замолчал. Возможно, правильнее было бы сказать, что они воссоединяются, и не с Чан Э, а друг с другом, но он решил завуалировать свою речь, чтобы не смущать ни себя, ни их. — Так она выходила с вами на контакт? — Не-а, — Чанбин небрежно пожал плечами, сделав долгий глоток. Затем вытер губы ребром ладони и пояснил: — По-моему, это даже глупо. — Тогда зачем вы всем этим занимаетесь? — Джисон озадаченно приподнял брови. С плеч упала часть невыносимо тяжелого груза: если она им не отвечала, возрастали шансы причисления себя к ряду умалишенных. По правде говоря, для него это было лучшим и самым безболезненным исходом. — Знаю, что лезу не в свое дело, просто стало интересно. На этот раз объяснять вызвался Хенджин. — Феликс как-то вычитал в одной из своих книжек, что полиамория и ритуалы — первый шаг к укреплению связи с божеством и получению желаемой силы. — Звучит как полный бред, — Джисон решил не сдерживаться в выражениях. — Так и есть. Но мы, знаешь ли, были не против и… — Так вот все и началось, — закончил за него Чанбин. — Ну и извращение, — заключил Джисон. Чанбин заразно загоготал. — А что, жалеешь, что мы тогда не продолжили? Еще не поздно наверстать упущенное. Его тело опасно склонилось над тарелкой с попкорном, норовя ее перевернуть. Джисон машинально дернулся назад — так неосторожно, что едва ли не полетел с кровати. — Что? Фу, нет! — Правильно, — хвалебно отозвался Хенджин. — Минхо бы это вряд ли понравилось. Джисон почувствовал, как при малейшем упоминании Минхо его тело откликнулось легкой дрожью и глубокой печалью. Складывалось такое ощущение, что все темы в этом мире так или иначе сводились к нему. — Причем тут он? — Ну вы же с ним, — Чанбин заиграл бровями, — того самое. Признаюсь, мы подслушали, как вы мило ворковали в гостиной. — Не уезжай! — Хенджин комично приложил руку ко лбу, изображая гримасу боли на лице и пародируя недавние слова Джисона. — Возвращайся скорее! — Я хочу узнать тебя лучше! — вторил ему Чанбин. — Боже, — Джисон нервно засмеялся. — Какие же вы придурки. — Ну так что у вас было, а? — Чанбин закинул в рот набранный в кулак попкорн и, даже его не прожевав, продолжил: — Фильм подождет, это намного интереснее. — Как посмотрю, вам все интересно, — Джисон громко цокнул, разрываясь между тем, чтобы вывалить все как есть или тактично перевести тему. К его собственному удивлению, второй вариант победил. — Ничего такого у нас не было. Мы проводим время вместе, на этом все. — Изучаете языки? — поинтересовался Хенджин. — Ты про латинский? Да нет, это было давно. — Не эти языки, — Чанбин однобоко улыбнулся. — Очень смешно, — Джисон закатил глаза: у Хенджина с Чанбином было все стабильно. Повезло, что Феликс где-то пропадал, тот бы точно затеял свое собственное расследование и поднял на уши всю Академию. — Может быть, изучаем. Но сейчас не об этом. Перед отъездом он сказал, что возьмет у тебя, — он посмотрел на Чанбина, — карты с вопросами на сближение. Что за карты? Хенджин с Чанбином загадочно переглянулись. — Вот дает. Видел бы ты эти карты. Хенджин прыснул со смеху, наверное вспомнив какой-то момент из прошлого. — Ты вообще понимаешь, о каком сближении идет речь? — Наверное? — Джисон неловко улыбнулся. — В теории. Они протянули в унисон долгое и не предвещающее ничего хорошего «у-у-у», а затем разразились очень длинной и очень откровенной лекцией, от которой у Джисона безбожно краснели щеки. Таких подробностей и полезных, как они выразились, советов по подготовке он вряд ли желал услышать. Хорошо, что свет был приглушен, а расставленных свечей было недостаточно, чтобы румянец, который по ощущениям перебрался и на шею, стал заметен. В конечном итоге спустя десять минут общих уговоров и споров его уломали остаться и присоединиться к просмотру фильма. Джисон едва ли успел опомниться, как уже сидел, зажатый между двумя теплыми телами, с бутылкой пива в руке и тарелкой попкорна на коленях: ему выпала печальная участь служить для нее подставкой, чтобы всем было удобно тянуться. На его взгляд, фильм был скучноват (хотя сравнивать ему было особо не с чем), однако после второй незаметно вложенной Чанбином в ладонь бутылки его вдруг начало пробирать на смех со всего, что мелькало перед глазами: свалившийся в мусорный бак герой-неудачник; главный антагонист, который на очень напряженной сцене запутался в собственном длинном плаще и ничком упал на землю; даже нарисованный на стене обычными детскими фломастерами план захвата вызывал в нем желание улыбнуться. На третьей бутылке у него слегка закружилась голова и онемел язык; пьяные комментарии Чанбина и Хенджина тоже не отставали в своей бессвязности, а Чанбин иногда гоготал так, что закладывало уши. Рядом с ними Джисон даже забыл первоначальную цель прихода, в нередких паузах между просмотром полностью отдавшись их смешным историям о проказах в первые годы нахождения в Академии и том, как Феликс, занимаясь стиркой, как-то раз прожег дыру в постельном белье Сынмина (там были изображены его любимые кактусы), что и стало отправной точкой их вражды. Такая по-наивному глупая причина. Когда все сюжетные вопросы в фильме были улажены, а злодей решил ступить на праведный путь, примкнув к свету, комнату заполнила торжественная музыка, сопровождающая бегущие титры. Джисон звучно потянулся, хрустнув разморенным алкоголем телом и случайно задев голову сидящего впритык Хенджина локтем. У того из груди сразу же вырвался приступ икающего смеха. Джисону было смертельно лень шевелиться и куда-то идти, даже если до зеленого Ада было всего несколько шагов. Однако ночевать тут он не горел желанием, к тому же если — или когда — вернется Феликс, уютное гнездышко затрещит по швам от количества людей. — Я пойду, — Джисон выпутался из захвата двух тел и сел ровно. Давно опустевшая тарелка из-под попкорна отодвинулась в сторону. — Спасибо, что приютили. — Мы звали тебя к себе много раз, а ты все отказывался, — Хенджин положил свою ладонь между его лопаток, сделав несколько похлопывающих движений. — Видишь, что ты упускал все это время? Джисон пьяно хихикнул. — Теперь буду знать. На этой ноте они и распрощались, пожелав друг другу спокойной ночи. Пошатываясь Джисон встал на ноги, чувствуя гравитационную силу в полном ее проявлении: единственной горячо желанной вещью было упасть на кровать. Желательно на свою. Он отряхнул спальную майку от налипших крошек и уже подошел к двери, как Чанбин его окликнул голосом, полным игривого ехидства: — Помни, — Джисон обернулся, увидев как тот с важным видом выставил ладонь вперед, — сначала пальцы, потом все остальное. Джисон мученически застонал, покачав головой. — Вы неисправимы. Общая гостиная спала беспробудным сном: потух камин, молчал холодный паркет. На обеденном столе была разложена шахматная доска. Джисон успел было понадеяться, что Минхо вернулся, но затем смутно припомнил, как еще днем видел Бан Чана, расставляющего шахматные фигуры. Сейчас его пьяное сознание вдруг накрыла тягучая горечь. Сковывая сердце, она распускала свои ядовитые бутоны, сея гибель остальным. Выпитый алкоголь, теплом отдающийся в груди, играл в горячо-холодно с щемящей грустью. Джисон миновал дверь в комнату Чана, за которой было так же тихо, и остановился у двери Минхо. Интересно, он запер ее на ключ? Ладонь потянулась к ручке — та беспрепятственно приоткрылась. Он скользнул внутрь, по памяти дернув за нить висящего на стене бра. Комнату залило тусклое оранжевое свечение. Уехав, Минхо оставил после себя идеальный порядок: обычно разбросанные бумаги и книги лежали на столе ровными стопками, кровать была идеально застелена — уголок к уголку, птичье клеточное заточение пустовало: наверное, перед отъездом он отпустил ворона в свободное плаванье (или лучше было сказать в свободный полет?). Не зная, с какой целью он вообще сюда пришел, Джисон смело уселся на кровать, разглядывая свое отражение в зеркалах. Казалось, даже их обычно нестройные ряды изменили свой порядок, став ровнее. Они до сих пор не вызывали доверия: мало ли что ему опять могло почудиться? Отмахнувшись от непрошенных мыслей, Джисон принял лежачее положение и, свернувшись калачиком, уместил голову на подушке. Затем вдохнул поглубже: вкусно. Он чувствовал себя круглым придурком. Или больным извращенцем, который без разрешения явился в чужую комнату, преследуя одному ему известную цель. Обычно запах Минхо его успокаивал, но его пьяному сознанию сейчас хотелось только одного: Минхо рядом с собой, над собой или под собой — детали были не важны. А еще очень хотелось целоваться и делать все те вещи, которые подбрасывало собственное отлично развитое воображение. Разговор с Чанбином и Хенджином его только раззадорил, заставляя думать не о том. Наверное, это была еще одна чудная реакция его организма на алкоголь. Больнее всего ему было от мысли, что они даже не попрощались как положено: он заснул, а Минхо взял и уехал — до чего же жестоким был этот мир. Джисон тяжело вздохнул, погрязнув в красочных мечтах и приобняв подушку рукой. Сердце отбивало размеренный ритм, дыхание стало ровным и глубоким, а отяжелевшие веки так и норовили закрыться. В тот вечер Минхо попросил его не натворить глупостей в его отсутствие. Если он проведет ночь прямо тут, в его кровати, с мыслями о нем, будет ли это считаться глупостью? Поразмыслив над этим философским вопросом, ответ на который был очевиден, он пришел к неутешительному выводу: нет, спать в чужой комнате даже по его меркам было чересчур наглой затеей. Вместо этого, чтобы не забыться во сне, он попытался сконцентрироваться на событиях прошлого. В голове ярким пятном всплыло воспоминание о разговоре с Чан Э — или с самим собой, он так и не смог прийти к четкому заключению, кто с ним говорил по ту сторону зеркала. Попытку вытащить нужную информацию из Чанбина с Хенджином можно было считать провальной. В любом случае это нечто утверждало, что у Минхо тоже были свои секреты. Джисону и без того хватало проблем, и лишний раз тормошить и греметь костями чужих скелетов в шкафу ему не хотелось. Тем не менее он приподнялся на сбитом от ерзанья пледе и без всякой цели осмотрелся по сторонам, задумавшись, где можно было что-то прятать. Что-то особо ценное и важное, не предназначенное для чужих глаз. Для его глаз. Комната была не настолько большой, чтобы в ней можно было разгуляться. Джисон встал и обошел ее всю, ткнувшись в каждый угол и даже заглянув за зеркала и под кровать. Рыться в тумбочке, полках стола и, как оказалось, спрятанном за зеркалами комоде не позволяла совесть — или те жалкие крупицы, что от нее остались. Ничего. В голове сгустился туман, мешающий здраво оценивать ситуацию; мысленная карусель как назло вертелась на скорости вдвое меньше привычной. С чего он вообще вдруг решил верить своему больному сознанию? Сам выдумал — сам страдает. Джисон встал напротив черноты окна, положив руки на спинку задвинутого к столу стула с мягкой обивкой. На улице было темно; цепочка фонарей, ведущая к библиотеке, не виднелась: с этого угла окна выходили на боковую сторону, открывая обзор на мирно спящий лес и каменные беседки с конусообразными крышами. Отсюда их шероховатые тени были похожи на грибные шляпки. Его взгляд провел металлический органайзер с ручками, карандашами и разноцветными липкими бумажными блоками для заметок, часть из которых уже была использована. Затем наткнулся на искусно вырезанного деревянного ферзя и, соскользнув со стола, упал на неприметное мусорное ведро. Оно стояло в узком пространстве между изножьем кровати и углом стола в пустом образовавшемся квадрате. Джисон бы не придал ему никакого значения — ведро и ведро, — если бы не то, как криво оно стояло, словно перевешивая на один бок. На мгновение он впал в ступор, не зная, как поступить. Но уже в следующее — уверенно присел на корточки и переставил то в сторону. Увиденное заставило напрячься. В паркете, один из углов которого отошел, было неглубокое отверстие. Потянув за его деревянное основание, он снял одну из досок и обнаружил плоскую коробку, спрятанную между опорными балками. Довольно увесистая и ничем не примечательная, она оказалась у него в ладонях. Если он посчитал сон в комнате Минхо за очевидно глупый поступок, то открытие коробки непонятного происхождения лишь удваивало груз ответственности. Джисон ее открыл. В ней было полно вещей: маленькие круглые зеркала; помятые нелинованные листы — почему-то абсолютно пустые; шнурок с ключом, похожий на тот, что висел у него на шее. И фотографии. Его с Минхо фотографии, хотя они ни разу с ним не фотографировались. В коробке было полно вещей — его пропавших вещей — сразу в нескольких экземплярах. Дрожащими руками он начал судорожно все пересчитывать. Их было двенадцать: двенадцать зеркал, одно из которых как-то украл ворон Минхо, двенадцать чистых листов — он был уверен, что потерял один из них где-то на территории Академии. Но фотографий и шнурков с ключом было всего одиннадцать. Джисон сравнил их с тем, что висел у него на шее: они были одинаковыми вплоть до мелких царапин и потертостей дешевого металла. Молниеносно он вскочил на ноги и нашел на столе уже знакомый кожаный блокнот на резинке. В нем все еще хранилась та самая фотография — их общая фотография, на которой он обнимал Минхо за шею на фоне главного корпуса Академии, с тонко выведенным в углу «nefas». Он протер начинающие слезиться глаза. Как такое было возможно? Когда он ее нашел, на ней был запечатлен совершенно другой парень, а Минхо был намного моложе. И эти вещи, повторяющие друг друга до мельчайших деталей, зачем он их здесь хранил? Джисон почувствовал, как по загривку поползла мерзкая капля холодного пота, а в груди нарастало предчувствие надвигающейся беды. С каждой проведенной здесь секундой ледяная тишина давила, давила, давила, сжимая горло и мешая дышать. Он метался в попытке найти объяснение, но каждая новая мысль лишь обостряла ощущение полной безысходности. Его дыхание стало прерывистым, а стены комнаты сузились вокруг, словно весь мир вмиг превратился в не имеющую никакого смысла точку. Схватившись за грудь, Джисон начал задыхаться. Он не знал, что все это значило. Но знал, что им с Минхо нужно было поговорить. Срочно.