На грани забвения

– Фурина! Ты была великолепна! – Не думаешь полноценно вернуться на сцену, Фурина? – Как же нам с тобой повезло, Фурина! Спасибо тебе! Перебивающие друг друга голоса ее коллег обрушились на девушку, стоило лишь опуститься занавесу и скрыть ее от глаз зрителей. Члены коллектива вышли из-за кулис. Дюльфи мягко улыбалась ей, и в уголках ее глаз виднелись слезы. Девушки обнялись, и вскоре ликующие участники труппы обступили их, не давая Фурине вырваться из череды крепких объятий. Она купалась в смехе и радостных возгласах, но ничто из этого не могло пробрать ее до самого конца. Где-то внутри сидел ком тревоги, заставляя ладони под перчатками становиться влажными, а сердце биться чуть чаще и сильнее, чем при простом душевном подъеме. – Твой Глаз Бога! – Эхо твоего исполнения дошло даже до Селестии! – Покажи нам, покажи его! До самого конца выступления она не выпускала его из крепко сжатой руки, хоть это и немного мешало свободной жестикуляции по время игры на сцене. Он был теплым, гладкая поверхность заключенной в рамке полусферы была приятной на ощупь, а символ Гидро внутри слегка переливался в такт биению ее сердца. Она дала возможность всем своим коллегам рассмотреть его, хотя внутри все содрогнулось, стоило лишь чужим рукам забрать это сокровище из ее протянутой ладони. Чувство беспокойства нарастало, ставшая фальшивой улыбка начала неприятно стягивать лицо, и ее бегающий взгляд не укрылся от внимания некоторых из ее коллег. Сейчас ей было не до актерской игры и попыток скрыть свои эмоции. Ей нужно проститься с труппой и найти его, и чем быстрее, тем лучше. – Дорогие мои друзья! Для меня было честью встать рядом с вами в вашем деле, и я безумно рада была стать частью вашего коллектива! Но я прошу простить меня, я не смогу остаться на праздновании в честь завершения нашей работы. Завтра я обязательно навещу вас, как только у меня появится время. Попрошу без моего присутствия не распускать труппу! – ее искренний смех сгладил углы ее неловкого и слишком резкого прощания, оставив некоторых из них в недоумении переглядываться. После небольшой заминки раздался ответ: – Ничего страшного, Фурина. Мы все понимаем, – Поло решил ответить за них всех. Фурина раньше не была уверена в том, знают ли ее друзья что-то наверняка или лишь подозревают, но сейчас сомнения оставили ее. Поло, потерявший свою возлюбленную Орели и не понаслышке знавший о боли расставания, был как никогда серьезен. Актеры во время выступления успели сменить друг друга несколько раз, а обрастающая невероятными подробностями история о ее ссоре с судьей уже успела облететь весь персонал театра, не укрывшись от внимания каждого участника труппы. Поло взял ее руки в свои, возвращая ей Глаз Бога, и посмотрел прямо в глаза. Его полный сопереживания взгляд сказал ей больше, чем слова когда-либо смогли бы выразить это. – Иди. Спасибо тебе за все. Коротко кивнув ему, она в последний раз обвела взглядом их лица и, не теряя времени, быстрым шагом направилась к главному выходу из здания театра. Стоило ей лишь покинуть служебные помещения и попасть в оживленный коридор, как ее тут же обступили толпы еще не ушедших зрителей. Они что-то говорили ей, чем-то интересовались, но она абсолютно все пропускала мимо ушей, а ее взор блуждал дальше их лиц, выискивая в толпе за ними одно-единственное. Чья-то рука хотела бесцеремонно схватить ее за плечо, чтобы обратить на ее носителя внимание девушки, но внезапно возникшая в воздухе мерцающая и слегка просвечивающая клешня из Гидро не дала ей это сделать, мягко задержав запястье. Люди испуганно ахнули и слегка отстранились от Фурины, давая ей возможность пройти дальше и оставить позади удивленных зрителей. Наконец ей удалось заметить невысокую фигурку, что стояла поодаль от общего понемногу рассасывающегося столпотворения. – Эйф! Ты не видела месье Нёвиллета? Он сейчас на верхнем этаже? – Ах, это вы, госпожа Фурина! – она была взволнована, ей даже пришлось встать на цыпочки, чтобы ее голос был лучше слышен в общем гомоне. – Нет, месье Нёвиллет ушел, ничего не сказав, самым первым. Простите, я не знаю, где он может быть. Он прошел так стремительно, что я даже при всем желании не успела бы догнать его, – она чуть ли не плакала, прижимая свои маленькие ручки к груди. – Госпожа Фурина, вам нужно поговорить с ним! Ему было очень-очень плохо, он в полнейшем отчаянии, но он отказался от моей помощи. Только вы сможете помочь ему! Пожалуйста, я прошу вас, не причиняйте ему еще больше боли, – последние слова она практически прошептала, и наклонившаяся девушка с трудом смогла уловить их. Заверив мелюзину, что она сделает все от нее зависящее, Фурина выбежала из здания театра в одном платье, совершенно забыв про свое пальто и непогоду на улице. Ее встретило свежее дыхание теплого весеннего вечера и нестройное птичье пение. Мягкий ветерок трепетно ласкал ее кудри и остужал полыхающие щеки, луна, ярко горящая в безоблачном небе, заливала окрестности серебристым светом, в котором стройными рядами вырисовывались оранжевые пятна уличных фонарей. Туман исчез, забрав с собой последнюю надежду Фурины на то, что между ней и юдексом все останется как прежде. *** Лишь на станции Маркот ей удалось перевести дыхание, когда она успела в самый последний момент заскочить в отплывающий аквабус. До прыжка она была уверена, что ей хватит сноровки без проблем провернуть этот трюк, но нога предательски соскользнула с последней ступеньки медленно набирающего скорость транспорта, грозясь погрузиться под воду. Каким-то невероятным образом ей удалось оттолкнуться от поверхности воды, сохранив равновесие, и Фурина оказалась на нижней площадке. Сердце бешено стучало, голова закружилась, заставив ее посильнее ухватиться за перила, и она в изумлении смотрела на водную гладь позади, не в состоянии поверить, что ей это не привиделось. Ей пришлось поддерживать диалог с пассажирами аквабуса, которые, хоть напрямую и не спрашивали о ее прозвучавших в холле оскорблениях, все равно умудрялись вычленять из ее ответов какие-то одним им понятные детали. Фурина отвечала рассеянно, считая минуты в ожидании прибытия в Кур-де-Фонтейн, и эта дорога никогда ранее не казалась ей настолько долгой и утомительной. Не отрывая взгляд от луны, девушка стянула перчатки, ставшие для нее на удивление тесными и неудобными, и отвязала от себя декоративную накидку, складки которой все умудрялись путаться под ногами по дороге на станцию аквабуса. Глаз Бога ей оставалось лишь подвесить за нижний край корсета, цепляя его за ткань с помощью одной из сережек, используемой в качестве импровизированного крючка, и ленточки, вырванной из накидки. Оставив все лишние детали ее костюма на попечение Эльфан, которая явно осталась не в восторге от свалившейся на задачи, Фурина самой первой сошла с аквабуса и на секунду застыла, понимая, что совершенно забыла задуматься над тем, куда же ей следует отправиться дальше. Сейчас Нёвиллет мог быть в любом уголке Фонтейна, на вершине самой высокой горы или где-то глубоко под водой, мог быть на самой границе страны, до которой ей нужно будет добираться несколько дней. А еще он мог быть в своем кабинете, и эта конечная точка казалась ей самой логичной из всей череды остановок, на которых ей следует побывать. Поднимаясь на лифте до площади перед Дворцом Мермония, Фурина с иронией подмечала, что ей все-таки придется нарушить собственный же запрет на посещение этого проклятого места. Жандармы на входе пропустили ее без проблем, даже не спрашивая, имеет ли она право возвращаться во дворец в любое время вне официальных часов посещения. Видимо, определенные распоряжения судьи насчет статуса Фурины давно были выданы всем членам Палаты Жардинаж и Сумеречного Двора. Все работники Палаты Жестьон уже ушли, что было крайне несвойственно некоторым из них, любящим засиживаться допоздна на своих рабочих местах, погребенных бесконечной кипой крайне важных дел. В здании было на удивление тихо. Звук собственных шагов гулко отражался от стен, ровный свет работавших на индемнитиуме светильников мягко освещал все вокруг, и все выглядело именно так, как она помнила. Однако сама атмосфера была какая-то… неправильная. Фурина прошла через офис канцелярии, замечая, что Седэны нет на своем обычном месте. Толкнув тяжелые двери в кабинет Верховного судьи, девушка обнаружила за ними лишь пустоту и ничего более. Ряды аккуратных папок, как всегда, украшали рабочий стол, все в строгом порядке лежало на своих обычных местах, однако нигде не было видно самого хозяина кабинета. Фурина облокотилась на распахнутую створку двери, в легкой панике роясь в собственных мыслях и пытаясь ухватиться за другую зацепку, когда за ее спиной все-таки раздался голос: – Госпожа Фурина? Что вы здесь делаете? Это была мелюзина, ранее оставившая свой неизменный пост, и сейчас она, с легким недоумением повернув голову и приложив руку к губам, рассматривала вторгшуюся без спроса в кабинет девушку. – Седэна! Тебе, случаем, не известно, где сейчас находится месье Нёвиллет? Он так неожиданно оставил здание театра, и мне нужно срочно с ним поговорить, не то… – Фурина запнулась, заметив, что маленькая служащая напротив нее лишь в смятении покачала головой. – Месье сейчас находится в своих покоях на верхнем этаже, но он просил не беспокоить его. Он лишь упомянул, что ему необходимо предаться размышлениям в тишине и спокойствии, и чтобы никто не смел его потревожить до тех пор, пока он не выйдет сам. Страх и предчувствие чего-то неправильного начали просачиваться все сильнее и сильнее. Не обращая внимания на возмущенные возгласы оставшейся позади Седэны, Фурина стремительно направилась в сторону лестниц, ведущих вглубь Дворца Мермония. Несколько работников дворца на нижних этажах были единственными, кто встретился ей на пути. Она пробегала мимо них, игнорируя несущиеся ей вдогонку вопросы. Призраки прошлого неотступно следовали за ней по пятам и пугали образами о ее прошлой жизни, проведенной в стенах этого здания. Она знала, что сейчас во дворце находится кое-кто, чей страх был гораздо больше ее собственного, и ради него она готова была пройти сквозь место из своих ночных кошмаров, лишь бы вновь найти его и разрешить все оставшиеся между ними вопросы. По мере приближения к необходимому ей месту освещение становилось все слабее и слабее. Дворец постепенно погружался во тьму. Память услужливо подсказывала, куда ей следует двигаться дальше в ставшей практически кромешной темноте. Лишь за последним поворотом, ведущим к апартаментам юдекса и к ее старым покоям, Фурина практически наткнулась на двух охранниц-мелюзин, споривших о чем-то полушепотом. Они заметили ее приближение гораздо раньше, чем сама девушка успела разглядеть их. – Т-с-с, госпожа Фурина! Не советуем вам идти туда сейчас! И вообще, что вы сейчас здесь делаете? Все официальные встречи проходят на первом этаже, как вам это известно, да и время сейчас уже позднее. – Мне нужно срочно увидеться с месье Нёвиллетом! – Это будет крайне опрометчиво с вашей стороны! Месье сказал, что никому… – Да-да, я знаю, что он никого не желает видеть. Слышала уже. Разве вы не видите, что он сейчас не в себе? Здесь так темно, хоть глаз выколи! Совсем не похоже на обычное поведение нашего юдекса, не так ли? Фурине показалось, что мелюзины переглянулись, но в темноте она не была уверена в этом до конца. Эти две малышки уже не смогут остановить ее, только не в тот момент, когда она практически добралась до своей цели. Девушка быстро и порывисто прошептала, не переставая в волнении сминать ткань своей юбки: – Вы что-то видите, не так ли? Расскажите мне, прошу вас! Я должна постараться привести его в чувство! – Мы… не уверены, если честно, в том, что именно происходит за его дверьми. Он сейчас кажется спокойным, но его спокойствие становится все глубже и глубже, приближаясь к какому-то безразличию. А еще там… вода. Много воды. Это может быть опасно для вас, госпожа Фурина. Нам не очень нравится то, что происходит, но мы должны верить ему. Он никогда нас не подводил, и сейчас не подведет. Раз господин Нёвиллет сказал нам оставаться в стороне, так мы и поступим! Ей некогда было препираться с ними. Каждая секунда имела свое значение, и долгие уговоры могли только испортить все еще сильнее. – А ну перестаньте упрямиться! Вы же чувствуете мои благие для него намерения, я знаю это! Дайте мне шанс поговорить с ним и все исправить, пока не стало слишком поздно! Ну же, пожалуйста!.. После некоторого замешательства одна из них кивнула, поворачиваясь и что-то негромко говоря второй на ухо. Они отошли в сторону, предупредив девушку еще раз, чтобы та была осторожна. В ответ Фурина попросила их в случае чего не вмешиваться, аргументируя тем, что никто не знает юдекса так же хорошо, как она сама. А потому она сама найдет необходимый ей путь, и чье-либо вмешательство может только помешать ей. *** Конечно, Фурина бывала в его покоях и раньше. Ей приходилось бывать там по разным причинам: либо же во время общих обходов всех помещений дворца, утверждая новый цвет и узор портьер согласно недавнему веянию интерьерной моды, к изменению которого она непосредственно прикладывала руку, либо же во время полных официозности визитов к обитателю этих помещений, читающему утреннюю газету или выбирающему подходящую предстоящему дню мантию. Его комнаты всегда выглядели так, словно они были предназначены для гостя, не собирающегося надолго оставаться во дворце. На них не было никакого отпечатка личности, не было мелких деталей, присущих его интересам, и даже его кабинет выглядел более открыто, гостеприимно и говорил больше о характере юдекса, чем эти апартаменты, в которых он проводил крайне мало своего свободного времени. Для Нёвиллета это место никогда не были убежищем, и он в принципе не возражал против крайне редких визитов Фурины, сопровождаемой свитой своих слуг. Последние двери выросли перед ней. Она сразу заметила тонкую полоску голубого света, еле-еле пробивающегося под щелями дверных полотен, ведущих в основную комнату, стоило ей лишь зайти в личные помещения Верховного судьи. До этого Фурина не слышала ничего, кроме звука собственных шагов и своего сердца, шумно бившегося где-то в районе живота. Сейчас же, прислушавшись, она смогла уловить неравномерный гул, отдаленно напоминавший речной поток, доносящийся из-за этих самых дверей. Собрав всю свою волю в кулак и готовясь встретиться лицом к лицу с чем-то неизведанным, девушка потянула за высокую латунную ручку двери, распахивая ее и застывая перед открывшимся перед ней зрелищем. Как и предупреждали ее мелюзины, внутри была вода. Не разлитая по полу, не льющаяся сверху, не вытекающая в образовавшийся перед ней проем. Нет, перед Фуриной стояла стена из воды, начинавшаяся почти сразу после входа в комнату и простирающаяся на многие-многие метры вверх, до самого потолка. Поверхность воды была ровной, недвижимой, как стеклянная стенка аквариума, а внутри этих стен бушевал вихрь, концентрирующийся вокруг одного силуэта в самом ее центре. Стремительные течения обвивали фигуру, которой, казалось, было все равно на творящийся вокруг нее хаос. Застыв над полом, закрыв глаза, разведя руки в стороны и ни на что не обращая внимания, Нёвиллет был погружен в самого себя и абсолютно недвижим. Длинные волосы развевались в потоке над его головой, ткань рубашки и брюк трепалась словно на сильном ветру, но сам он будто существовал вне этого кружащего вокруг него водоворота, не боясь быть сметенным им вовсе. Свечение, которое до этого заметила Фурина, исходило от призрачного длинного хвоста, мерцающего холодным белым сиянием и рассекающего толщу воды с болезненностью корчащегося в агонии существа. Сам хвост, казалось, был создан из сжатого, концентрированного потока воды, от движения которого и был образован этот бушующий вихрь. Несмотря на рваные и непредсказуемые движения, заточенный в этом вместилище фантом ни разу не пересек внешнюю поверхность своей клетки, не давая даже малейшему колебанию разойтись по видимой снаружи глади. Страх сковал Фурину. Никогда ранее она не видела такую сторону проявления силы Нёвиллета. Он всегда держал себя в руках, иногда позволяя себе показывать лишь малую часть своей истинной мощи. Сейчас же, закрывшись в своем сознании и продолжая держать границы четко очерченными, он полностью отрезал себя от внешнего мира, и именно это более всего страшило Фурину. О чем он думает в этот самый момент? Если оставить его одного в своей медитации, к каким выводам и решениям он может прийти? Разъедающая боль может толкнуть его в пропасть, и теперь же, увидев его воочию, слова Эйф, охранниц-мелюзин и собственные, жгущие ее воспоминания о его полном отчаянии взгляде придали ей решимости во что бы то ни стало добраться до него, чтобы помочь и утешить. Что угодно, лишь бы не оставлять его одного в этой бездне одиночества. Она приближается к границе, отделяющей ее от бушующей стихии, собирает всю свою отвагу воедино и касается кончиками пальцев этой поверхности, а затем и погружает руку по локоть. Водная гладь на ощупь слегка прохладная и совершенно обычная во всем, кроме ее вертикального расположения. Фурина снимает свой ненадежно закрепленный Глаз Бога и крепко-крепко сжимает его, готовясь окунуться в неизвестность. Шаг вперед. Новообретенная элементальная сила позволяет ей не беспокоиться о том, что она утонет от нехватки кислорода. Однако в воде содержатся гораздо более страшащие ее опасности, нежели отсутствие воздуха. Течения у самого края вихря не так сильны, и потому ей удается медленно преодолеть какую-то часть пути, со страхом следя за движениями водного драконьего хвоста над своей головой. Он бушует где-то выше, но непредсказуемые потоки все равно дергают ее из стороны в сторону, сбивая с пути. Острые края рамки Глаза Бога впиваются в ее кожу, и она держится за него как за якорную цепь. Вся ее воля и сосредоточенность уходят на то, чтобы защитить себя от стихии с помощью своей слабой, ни на что не годной силы, которая в сравнении с малой долей видимой мощи юдекса сейчас кажется ей лишь детской забавой. Стойкость покидает ее непозволительно быстро по мере того, как она приближается к своей цели. Течения вокруг нее становятся все интенсивнее, грозясь вот-вот унести ее в водоворот, из которого она уже не сможет выбраться. В отчаянной попытке Фурина тянется, пытается ухватиться за Нёвиллета, но пальцы упираются лишь в непреодолимое препятствие, не позволяющее ей коснуться замершего в воде Гидро дракона. Паника накрывает с головой, пока руки продолжают бороться с чем-то, с чем они справиться не в состоянии. За своей оболочкой он не видит ее: его глаза закрыты, лицо безмятежно и спокойно, как у человека, погрузившегося в глубокий сон. И все же он не спит, и это видно по его позе, не обмякшей, как у утопленника, а вытянутой и сосредоточенной. Она кричит под водой его имя, или, если быть точнее, его фамилию, которая изначально и осталась единственным возможным обращением к Верховному судье Фонтейна и настолько въелась в умы всех окружавших его людей, что любое другое обращение показалось бы им диким. Она надрывно зовет его, и в этой водной массе глухой звук ее голоса все равно распространяется, хоть и не так хорошо, как на открытом воздухе. Он не слышит ее. Кончик хвоста в своем безумном порыве задевает ее плечо, рассекая его до крови, которая тут же начинает изливаться в водное пространство багровой полосой, уносимой потоком воды. Фурина вскрикивает, ее рука слабеет, и Глаз Бога грозится вот-вот выпасть из ослабшей ладони. Перехватывая его второй рукой, полностью теряя концентрацию от боли, она в призрачной надежде зовет юдекса так, как звала всего раз, в тот день, когда они оба открылись друг другу и он доверил ей свою маленькую тайну. Она зовет его по истинному имени. Нёвиллет открывает глаза. Хвост исчезает, словно его никогда и не существовало, забирая с собой последний источник освещения и погружая мир во тьму. Жидкость, теряя свою форму, стремительным потоком несется вниз, утягивая за собой ослабшую Фурину, которая вот-вот ударится об пол и будет раздавлена этой рушащейся на нее сверху толщей воды. В последний момент в полнейшей неразберихе ощущений она чувствует чужие руки, подхватывающие ее и крепко прижимающие к себе в объятиях, и она стремится навстречу, ища в них хоть какой-то защиты. Вода, не успев расплескаться полностью и попасть за пределы комнаты, испаряется вовсе. Фурина в приступе паники пытается привести себя в чувство, судорожно дыша и ошалело крутя головой в попытках разглядеть хоть что-то. Плечо нещадно горит огнем, и прикосновение со стороны только усиливает эту боль. Глаза через пару секунд привыкают к темноте, и в лунном свете, разливающемся через не зашторенные окна, она видит возвышающегося над ней Нёвиллета, держащего ее на руках. Девушка не может рассмотреть выражение его лица, различая лишь общий силуэт. – Я же просил никого меня не беспокоить. Ее бешено бьющееся сердце пропускает удар. За свое непрошенное вторжение она ожидала злости, раздражения или хотя бы какой-то эмоциональности. Со всем этим она готова была столкнуться, мысленно прикидывая, как стоит себя повести при разных сценариях его поведения. Но полное равнодушие она не брала в расчет, и это было грубейшей ошибкой с ее стороны. Его голос звучал глухо, словно они оба все еще были заточены под поверхностью воды. Даже в самые ранние совместные годы она не слышала от него настолько пустых и ничего не выражающих интонаций, как сейчас. Он поставил ее на пол, не особо заботясь о ее удобстве, отвернулся и отошел, рассматривая убранство комнаты, которая все-таки пострадала от последовавшего за исчезновением водной иллюзии резкого затопления. Последние остатки влаги были убраны легким мановением руки Нёвиллета, который сделал это движение скорее неосознанно, чем ради реального применения своей силы. Темнота в помещении немного отступила, а холодный свет, казалось, шел прямо из стен, отражавших проникающие лучи из окон. Нёвиллет обернулся к дрожащей с ног до головы девушке. Крик застрял где-то на полпути в ее горле, и она приложила руку к своему рту, не веря в то, что видят ее глаза. Сейчас он смотрит на нее почти так же, как смотрел столетия назад. Напускная вежливость в те годы была лишь фасадом, за которым скрывалось еле заметное презрение и безразличие. Иногда, когда ему казалось, что она не видит или не замечает этого, маска спадала, обнажая пустоту за ней. Сейчас не было даже этой маски вымученной вежливости. Не было вообще ничего. Даже не подходя к Фурине ближе, он без усилий затянул рану на ее плече, высушил одежду и волосы и, окинув взглядом с ног до головы, небрежно бросил: – Теперь ты можешь покинуть меня. Попрошу тебя более не приходить, госпожа Фурина, а в особенности – в таком неподобающем формате. У нее кружится голова, и она не знает точно, от чего именно: от кровопотери, от вымотавшей ее борьбы с водной стихией, от длинного и перегруженного эмоциями дня или же от этих его слов, повеявших могильным холодом. Девушка в ответ может только вымолвить: – Что это значит? Может, потрудишься объяснить? Его ответ не заставляет себя долго ждать: – Я благодарен за все, что раньше между нами было, но сейчас считаю благоразумным для нас обоих разойтись по сторонам и продолжить жить так, как нам обоим кажется правильным. …О нет. – Я не этого добивалась! – казалось, еще чуть-чуть, и ее голос сорвется окончательно. – Еще вчера утром ты клялся мне в любви, которая будет жить вечно, а теперь вот так, в одночасье, отказываешься от своих слов? Он неторопливо тянет слова, не желая вступать в возможную перепалку. – Ты сама сегодня обрушила на меня шквал своей несомненно честной критики и заставила пересмотреть все свои решения за последнее время. – А как иначе я могла достучаться до тебя? Ты же совсем ума лишился в тот момент! Готов был пойти против своей же хваленой чести и справедливости! Впервые за эти мгновения она видит эмоции на его лице. Он слегка кривится в презрительной гримасе, ненадолго отводя взгляд в сторону. – Да, ты права. Это было жестоко по отношению к тебе, и я прошу прощения за свои действия. Я действительно лишился ума, и эта слабость могла стоить мне всего. Я не должен допустить такую ошибку снова. Может, хоть сейчас, пока в нем проснулась хоть какая-то совесть, она сможет незаметно его переубедить? Фурина мелкими шагами приближается к нему, застывшему посреди своей спальной комнаты, сжимающему руки в кулаки и не желающему прислушиваться к чему бы то ни было. Она говорит мягко и негромко, словно обращается к раненому зверю, доверие которого можно спугнуть слишком резкими движениями или громким голосом. – Насчет нас… Ты уже сам для себя все решил, не принимая во внимание мое мнение? Я все еще люблю тебя, Нёвиллет. Мои угрозы распространялись только на тот случай, если ты поддашься своей слабости. Ты смог выстоять, и я благодарна тебе за это решение, которое, я знаю, тебе пришлось принять с такой тяжестью на сердце, – Фурина протянула к нему свои руки, сокращая дистанцию между ними. – Я от своих слов не отказываюсь. Отказываешься ли ты от своих? Он снова смотрит на нее. На самом дне его слегка горящих в сумраке глаз виднеется мрак, вызванный не бурей в его душе, но словами, которые ему необходимо произнести ради их общего спокойствия. – Твоя песня… – Всего лишь песня из пьесы. Она не отражает мои истинные чувства. – …заставила меня задуматься и помогла принять решение. Теперь эти чувства не более, чем пыль на ветру. Так будет правильнее для нас обоих, – небольшая пауза перед последними словами, которые даются ему не так легко, как он сам мог на это рассчитывать: – Прости меня, Фурина. Забудь меня и все, что было со мной связано. Будь человеком и живи счастливо. Он бьет ее этими словами под дых. Последнее напутствие Фокалорс, наивное и жестокое в своей простоте от богини, для которой человечность и счастье – понятия далекие и недостижимые. Сейчас же Нёвиллет говорит ей те же самые слова, возможно, даже не подозревая, какие именно формулировки он использует. Ей хочется ударить его, хочется накричать, но она понимает, что ни одно из этих действий ей уже не поможет. Она снова зовет его по имени и просит изменить свое решение, но он лишь качает головой, не реагируя на ее слова. Может, хотя бы?.. Девушка устремляется вперед, в надежде прикоснуться к нему, но он отстраняется, мягко перехватывая и отдаляя ее. Его ладони обжигают ее руки ледяным касанием, и Фурина неосознанно растирает свои запястья в надежде избавиться от этого призрачного ощущения после того, как он отпускает ее. Беспорядочные мысли бьются в голове мотыльками, не видящими источника света, к которому они могли бы направиться. Однако прирожденное упрямство заставляет ее продолжить свою борьбу: – Думаешь, ты будешь счастлив? – Нет. Но я хотя бы буду спокоен. – Ищешь спокойствия? Или просто стараешься спрятаться от самого себя? – Я не прячусь, а лишь возвращаю тебе твою драгоценную свободу. Я не понимаю твоего решения, но принимаю твою точку зрения: для меня действительно есть вещи важнее и выше всех этих чувств. – Ну так тем более! Если ты уже смог расставить приоритеты, то проживи со мной эту жизнь, простись со мной, когда придет мое время, и живи дальше во имя своей высокой цели! – Ты вообще не понимаешь, о чем сейчас просишь меня? – устало поинтересовался судья. Он ненадолго прикрыл глаза, приложив пальцы к вискам, как будто пытался избавиться от назойливого источника головной боли. Тон его голоса был монотонен и размерен, словно из них двоих именно он был стариком, которому недолго осталось топтать эту землю. – Думаешь, так просто принять эту неизбежность и твой выбор, жить с ним каждый день и видеть, как ты умираешь на моих глазах? Умираешь даже сейчас, в эти самые секунды? В противовес его речам голос Фурины был звонок, чист и полон негодования: – Посмотри на меня! Что ты видишь? – Я и так смотрю на тебя. – Смотришь, но не видишь. – Я вижу лишь призрак той, что была мне ближе всех. – Именно так, значит, ты начал воспринимать окружающую тебя действительность? Такова реальность беспристрастного судьи, вечно молодого и потерянного во времени? Я для тебя уже мертва, не так ли, и поэтому ты решил похоронить меня заживо? Что ты чувствуешь?! – Фурина, схватив его за запястье, прижала его холодную ладонь к своей груди, в которой бешено стучало сердце. Лишь сильно-сильно всматриваясь, она смогла заметить, как его узкие зрачки практически незаметно расширялись и сужались в такт этому биению. – Я жива прямо сейчас, и я готова любить тебя! Какая разница, что будет через десятилетия, если в этот самый момент ничего не отделяет нас друг от друга? Завтра может никогда не наступить и для тебя, великий дракон, который уже когда-то умер! Боги могут стереть нас с лица земли за наши грехи в любой момент, когда им вздумается, и даже ты в одиночку не сможешь противостоять им! Ты слишком много думаешь о будущем, совершенно забывая жить сейчас, в настоящем! – горло охватил болезненный спазм, и ей пришлось с усилием проглотить его, следя за выражением лица напротив. С тем же успехом она могла наблюдать за любым случайным камнем в поле: эмоциональный диапазон был точно таким же. Он убрал руку, освобождаясь из её ослабшего захвата. Осязаемая на языке горечь пропитала ее последние слова: – Не будешь ли ты жалеть через года, что отказал себе в этих чувствах сейчас? О чем ты будешь вспоминать – о прошедшей любви, которая все-таки была, или о бесконечной всепоглощающей пустоте, не оставившей после себя совершенно ничего? Легкая тень пробежала по его лицу. На секунду Фурине показалось, что ей все же удалось докричаться до его закопанной им же самим души, но вскоре... – Можешь не пытаться переубедить меня. В этом нет смысла, – отвернувшись от нее, он неспешно подошел к окну. Сцепив руки за спиной, судья смотрит на залитый лунным светом мир, пока Фурина не может оторвать от него свой полный боли взгляд. Его белоснежные волосы переливаются жемчугом на фоне безоблачного неба, его голос спокоен, а слова, произносимые им, забивают последние гвозди в нависшую над девушкой крышку гроба. – Ты спросила, что я чувствую, когда приложила мою руку к своей груди. Я отвечу только на этот вопрос. Все, что я чувствую, – это удары твоего сердца, каждый из которых приближает тебя к смерти. Фурина готова была взвыть от отчаяния из-за его непреклонности и упрямства. Его ледяная броня успела нарасти за такой короткий промежуток так крепко, что мучительные попытки девушки пробить ее становились все слабее и слабее, не в силах зацепиться даже за малейшую трещину на этой гладкой поверхности. Неужели она проиграла? Слезы застилают глаза в тот момент, когда умирает надежда. Пока он не видит, она со злостью вытирает их тыльной стороной ладони, проклиная себя, весь мир и в особенности того, кто сейчас стоит перед ней. Ну уж нет, она не покажет снова свою слабость. Только не это унижение, через которое ей пришлось пройти совсем недавно, когда он точно так же равнодушно оставил ее. Ее кулаки сжимаются до боли, оставляя следы на ладонях от острых ногтей, она прикусывает язык, лишь бы привести себя в чувство на ближайшее время, которое ей нужно, чтобы успеть попрощаться достойно и скрыться с его глаз. А после того, как она уйдет – будь что будет. Сдерживая дрожь в голосе, Фурина все же говорит тоном, не оставляющим сомнений в ее решимости: – У меня есть последняя просьба к тебе, мой бессердечный юдекс. Подари мне свой прощальный поцелуй, и я обещаю – никогда более я не посмею побеспокоить тебя, ни сегодня, ни завтра, никогда, вплоть до конца своей жалкой короткой жизни. Он оборачивается к ней. Между бровей пролегла складка: ему не нравится, как звучит конец этой фразы из ее уст. Вид держащейся на грани девушки приводит его в некоторое смятение, а совесть не дает ему проигнорировать ее пожелание. – Если это действительно твоя последняя просьба, и после этого ты оставишь меня... тогда, возможно, с моей стороны рациональнее будет удовлетворить ее. Прощальный поцелуй. Фурина веками думала, что никогда не получит даже первого. Ох, как же она мечтала хоть когда-нибудь вкусить эти губы, слегка поджатые в моменты, когда ему приходилось прикладывать некоторые усилия, чтобы не проявлять свое раздражение от ее присутствия рядом с ним. Такие недоступные, когда он в легкой задумчивости улыбался кому-то другому или каким-то своим мыслям, известным ему одному. И лишь тогда, когда две души открылись друг другу, они стали самыми чувственными, самыми отзывчивыми. Сейчас же они были... никакие. Ни зажима, ни складки, ни намека на улыбку или разочарование. Ровные, как у мертвеца. Нёвиллет подходит к застывшей девушке. Он слегка наклоняется навстречу, так как Фурина, даже встав на цыпочки, с трудом может дотянуться до него. Его губы на вкус такие же мертвые, как и на вид. Она огорченно бормочет: – Ну же, ответь мне. Я с тем же успехом могу целовать рыбу. Это сравнение не задевает его, но он слегка приоткрывает свои уста, сдержанно отвечая на ее робкие касания. Его глаза открыты, смотрят на нее сверху вниз. Никакого трепета, никакой реакции. Да чтоб ты в Бездну провалился! В ожидании того, что он отстранит ее, Фурина в последней отчаянной попытке углубляет поцелуй, запрещая горечи расставания портить их последний момент и проживая этот миг так, будто после него не наступит уже никакого завтра. Если это конец, то так тому и быть. По крайней мере, уж это прощание она обязана сохранить в своей памяти навсегда. Ее дрожащие кисти хватаются за складки его рубашки, притягивая юдекса к себе, сама девушка вытягивается в напряженную струнку, сосредотачивая всю себя в настоящем. Она закрывает глаза, лишь бы не видеть его потухший безразличный взгляд, лишь бы снова вспомнить того, кого она любила больше всего на этом свете. Именно тому, кто был с ней откровенен и чуток, она и дарит все свои чувства. Сердце бешено стучит в ожидании мига, когда он отступит. Но секунда идёт за секундой, проращивая в ней семена пустой и глупой надежды. Нёвиллет все же отстраняется. Отстраняется для того, чтобы еле слышно выдохнуть ей прямо в уста: – Не надо. Прошу тебя. Она открывает глаза. Мольба в его взгляде острым ножом режет её изнутри, сводя судорогой все ее внутренности. У Фурины спирает дыхание, она в состоянии лишь тихо-тихо выдавить из себя: – ...хочешь, чтобы я остановилась? Молчит. Молчит слишком долго, непозволительно долго. На деле проходит лишь пара мгновений, но каждое из них говорит ей больше, чем смогла бы поведать сотня-другая слов. Ее слова застывают в загустевшем от этого напряжения воздухе комнаты: – Вот и хорошо. Потому что я не собираюсь останавливаться. Она снова льнет к нему, снова проникает в его рот, не оказывающий сопротивления. Ее руки обхватывают его лицо, касаясь пальцами напряженной линии подбородка. Из ее груди против воли вырывается тихий стон, и она чувствует горящими ладонями и своими губами, как он слегка дергается от этого звука. Пальцы движутся дальше, проходя по нежной коже под мочками ушей, и вскоре погружаются в волосы. Она тянет его на себя, язык властвует в его рту, заставляя его отвечать ей все живее. Большие пальцы самыми кончиками оглаживают его шею, слегка обхватывая ее, и касаются артерий у горла. Они чувствуют кипящее биение жизни под его кожей, чувствуют этот сумасшедший ритм, не свойственный существам с холодной кровью и таким же холодным сердцем. Насколько глубоко он зашел в своей лжи самому себе? Как далеко простирается его воля? Успел ли он на самом деле полностью отпустить ее? Вопросы мелькают в голове Фурины, не находя ответа, но заставляя ее действовать быстро, напористо, лишь бы не упустить этот миг его слабости. А она знает его слабые места. Уже успела изучить их за такой короткий срок в достаточной степени, чтобы понимать, куда следует надавить в первую очередь. Ему нравятся прикосновения ее острых ноготков к его шее в том месте, где кожа самая тонкая, самая чувствительная. Ему приносит удовольствие, когда её пальцы перебирают его пряди у самого основания рогов, мягко поддевая корни и легко двигаясь против роста волос. Он обожает, когда она поддается ему во время поцелуев и чувственно, развратно стонет ему в рот, тая в его руках как лед, оставленный на полуденном солнце. И, конечно же, он совершенно теряет голову, когда она прижимается всем телом и с усилием водит рукой поверх брюк, чувствуя это напряжение и доводя его до дрожи своими прикосновениями, не разрывая зрительный контакт. Разница в росте мешает им, но он сам наклоняется все ниже и ниже, неосознанно подставляя самого себя. Девушка переходит губами на его шею, оставляя вульгарные пятна сразу под линией челюсти и срывая его дыхание, сквозь которое все же слышится возражение: – Ты сказала, что уйдешь сразу после поцелуя. Она отрывается от его кожи и с недоумением смотрит на его лицо. Ах, румянец все же пробивается сквозь эту мертвенную бледность, ресницы трепещут, хотя он изо всех сил пытается сохранить невозмутимое выражение лица. И кого он сейчас собрался обманывать? – А ты поверил словам пятисотлетней лгуньи всерьез? До чего же ты наивен, Гидро дракон. Злость просачивается через его маску. Не совсем то чувство, которое она изначально хотела у него вызвать, но это все же лучше полного равнодушия. Ее рука скользит вверх по ткани брюк, пальцы сжимаются, заставляя его прошептать на выдохе: – Ты ходишь по весьма тонкому льду, госпожа Фурина. Не ровен час, провалишься и угодишь под воду. – Я научилась ходить по воде. – Ты прекрасно знаешь, что я имею ввиду. Разве ты не боишься того, что я поддамся своей прихоти и заберу твою свободу, к которой ты так страстно стремилась? – Да, пожалуй, – она смотрит в его глаза, не скрывая своих истинных чувств. – Я боюсь, безумно боюсь этого. Но моя вера в твоё благоразумие сильнее этого страха. Ты уже смог побороть свой соблазн, и теперь, я знаю, справишься с ним еще раз. Иначе ты бы не был юдексом Фонтейна. К тому же, моя угроза, озвученная в театре, всегда будет оставаться в силе, – пока слова льются безудержным потоком, отвлекая внимание мужчины, ее пальцы неощутимо перебирают застежки на его брюках. Фурина не отрицает вероятность того, что ее нехитрый маневр не остается незамеченным, но, в любом случае, судья не оказывает никакого сопротивления. Она приближает губы к его остроконечному уху, шепча: – Я до конца своей жалкой, не стоящей внимания жизни буду жалеть, если не попробую сейчас всё, лишь бы вернуть тебя. – Перестань так говорить, – в раздражении цедит Нёвиллет. Он начинает слегка пятиться под ее напором, когда девушка кладет свободную руку ему на грудь и начинает едва заметно давить, сама при этом не отстраняясь и неотступно следуя за ним. – Разве это не твои собственные мысли? Я лишь озвучиваю то, о чем ты думаешь. – Я не считаю твою жизнь жалкой или не стоящей внимания. Я... – справившаяся с последними пуговицами разгоряченная ладонь проскальзывает под линию брюк, заставляя его полностью потерять нить рассуждения. – ...всего лишь считаешь ее слишком короткой? А эти определения разве не родственные в твоем понимании? – хитрые бесстыжие огоньки начинают гореть в ее разноцветных глазах, стоит ей лишь вытащить руку из его штанов, плавно облизать ладонь с выражением полнейшей невинности на лице и запустить ее туда же, где она только что была. Остатки самообладания покидают Нёвиллета от взгляда на ее действия, и крупная дрожь пробегает по его телу, стоит лишь ей провести крепко сжатой влажной ладонью по его плоти. – О великий бессмертный дракон, кто такие люди в твоем видении? Лишь мелкие насекомые, недостойные и взгляда твоих прекрасных грозных очей? – Перегибаешь, – он тяжело дышит, все еще не касаясь ее руками и не отвечая на ее ласки, но Фурина видит, что он уже не сможет ее отстранить. Рубеж почти пройден. – Ты прекрасно знаешь, что я действительно начал ценить человеческое общество, может, не так давно, но зато искренне. – Да? Ты их ценишь? Тогда почему же ты с таким пренебрежением относишься к моему выбору в пользу обычной человеческой жизни? – пальцы аккуратно цепляют края брюк, спуская их все ниже по напряженным бедрам. – Потому что в моих глазах ты всегда будешь достойна большего, – в его глазах сейчас действительно разгорается почти потухшее пламя, от которого у нее еще сильнее начинает тянуть низ живота. – Весьма своеобразное признание в любви, которую ты так отрицаешь в себе, не находишь? – она резко толкает его назад, заставляя судью сесть на край кровати, к которой она изначально и вела его, и опереться на отведенные назад руки. – Все мои признания ты уже слышала. Ничего нового я сказать не могу, – ах, как же он сейчас красив, сидя перед ней с приспущенными брюками, весь растрепанный, разгневанный и крайне возбуждающий. – Можешь. Можешь просто признать, что наша с тобой история не закончена, – легко подхватывая ткань своей юбки и задирая ее выше пояса, Фурина грациозно снимает свое белье на его глазах, убеждаясь, что он не пропускает ни единого ее движения. – Нет. Более нас ничего не связывает, – его завороженный взгляд полностью противоречит его словам. – Да? А твое тело считает иначе, – приближаясь к нему, она оседлывает его, прижимаясь к его обнаженному паху и ритмично двигаясь поверх, дразня и не давая ему войти в нее. – Плоть слаба, – шипит юдекс. – Тогда что насчет твоих глаз? А ведь они – зеркало твоей души, которую ты так упорно пытаешься спрятать от меня где-то в глубине самого себя. Это заявление выбивает почву у него из-под ног. Он стремительно отводит горящие глаза, в которых она успевает заметить проблески страха. Ей очень жалко его, но за себя она чувствует не меньшую скорбь. Фурина все же насаживается на него, проворно, сразу до самого конца, полностью игнорируя свой дискомфорт. Он сжимает зубы, скалится, лишь бы не позволить стону сорваться с губ. Слегка привыкнув, она начинает неспешно двигаться, давая все же своей нежности прорваться наружу. Ее пальцы перебирают его шелковые волосы, гладят щеки и шею, невесомые поцелуи осыпают его покрытый испариной лоб. Его голос подавленный, нездоровый, полный боли: – …Ты жестока. – Мне жаль это признавать, но ты прав. – Ты эгоистка. – И в этом ты совершенно прав. Знаешь, после веков служения другим хочется немного подумать о себе. – Ты слаба. Я нашел в себе силы отпустить тебя, а ты меня - нет. – Ах... Да, в этом ты тоже прав. Если тебе нравится обвинять меня в разного рода преступлениях против моей совести, ну или... – из нее вырвался легкий смешок, – ...если тебя это возбуждает – можешь не останавливаться. Он вскидывает голову, отстраняясь от ее поцелуев. Оскорбленное чувство собственного достоинства жжет его изнутри, проявляясь в поджатых тонких губах и полном негодования взоре. – Еще и издеваешься надо мной? Ты думаешь только о себе и своих чувствах! – А вот тут ты ошибаешься, мой дорогой юдекс. О твоих чувствах я думаю не меньше. Просто ты сам не можешь разобраться в себе. Я лишь хочу тебе помочь. Она прикладывает пальчик к его губам, не давая ему продолжить этот бесконечный спор, и со всеобъемлющей мольбой во взгляде просит довериться ей в самый последний раз. Конечно, после ее недавнего обмана доверия у дракона остается не то, чтобы много, но он поддается, плавясь от острых и приносящих наслаждение ощущений, не перестающих охватывать все его естество. Фурина неспешно водит бедрами, расстегивая его рубашку и прося его все же принять участие в действии. Прося хотя бы в том, чтобы он избавил ее от тесного корсета, не дающего ей полной свободы. Он на ощупь находит все завязки. Его пальцы знают, где именно они находятся: ему уже доводилось в порыве страсти избавлять ее от этого платья, когда она в самый первый раз предстала перед ним в новом образе. Руки движутся медленно, словно во сне, и сам Нёвиллет не отдает себе особого отчета в своих действиях. В это время девушка, хватаясь за его плечи, находит новый темп, глубокий и проникновенный, заставляющий юдекса судорожно выдыхать сквозь сжатые зубы. Платье с ее полусапожками, как и его рубашка, вскоре за ненадобностью летят в сторону. Выполнив ее просьбу, он снова опирается на свои руки, мрачно следя за ней исподлобья и абсолютно не собираясь перехватывать инициативу. Девушка льнет к его губам, целует его так чувственно, как только умеет, двигается так старательно, как только научилась за такой короткий срок, но ничего из этого не может вновь вскружить ему голову. Он явно наслаждается процессом, но сосредоточенность вновь понемногу возвращается к нему, а вслед за ней может прийти что угодно. Фурина в своей страсти ищет хоть какую-то слабую точку, ориентируясь на его рваные выдохи, в которых так ни разу и не мелькали настоящие стоны. – Ну же, возьми меня так, как тебе хочется. Я в этот раз сама прошу об этом. Одна просьба – не делай мне больно. – ...нет. Это ни к чему хорошему не приведет. Она отталкивает его, заставляя упасть на спину, и полностью замирает. Фурина показывает себя во всей красе - тонкие пальцы ласкают собственную грудь, пылающее лицо со всей присущей девушке артистичностью выражает крайнюю степень удовольствия, точеная фигурка возвышается над ним, и белая словно снег кожа сияет в полумраке комнаты. Слегка постанывая для пущего эффекта, она вновь просит его: – Пожалуйста. Он еле заметно ведет тазом, желая вновь вернуться в ритм, который так грубо оборвала Фурина. Его пожелание не остается незамеченным – она сразу же следует ему, и его руки судорожно хватаются за ее дрожащие бедра, давая ей дополнительную опору и распаляя их обоих еще сильнее. Ее забава не длится долго: она вновь останавливается, стоит ей лишь заметить, как он слегка опускает веки. Ну нет, она не доставит ему такого удовольствия. Вместо этого она нависает над ним, рассматривая его полное досады лицо и тщательно вглядываясь в сиреневые, подернутые поволокой страсти глаза. – Не беги от себя. Не отрицай свою человечность, не прогоняй ее. Прими себя таким, какой ты есть. Раздражение от ее слов выражается в сведенных тонких бровях. Полностью замерев, Фурина нежно шепчет ему, гладя кончиками пальцев по щеке: – В твоей страсти нет ничего постыдного. В твоих чувствах нет ничего отвратительного. Тебе просто нужно научиться их контролировать. Ты ведь уже научился, когда отпустил меня. Ей тягостно видеть недоверие, когда она давит на его больные точки с такой точностью. Он смотрит ей в глаза, не отрываясь, и никогда ранее он не казался ей такими ранимым и уязвимым. – Сильные люди – не те, кто вовсе не испытывает слабость или кто выжигает ее в себе, попутно теряя части своей души. Сильные люди – те, кто знает обо всех своих слабостях, но может с ними жить и держать их в узде. Я знаю, ты силен духом, и нет ничего, с чем ты бы не смог справиться. Ты не поддаешься своей худшей версии сейчас, как тебе кажется. Ты преодолеваешь порог, отделяющий тебя от полного принятия себя. Фурина легонько отстраняется от него, полностью высвобождаясь и ложась на бок рядом. Закрепляя свои слова чувственным поцелуем, она одними губами молвит: – Я в тебя верю. Тишина воцаряется в комнате. Загустевший воздух обволакивает их, остужая своей прохладой разгоряченные, уже не касающиеся друг друга тела. Несколькими мгновениями спустя Нёвиллет выдыхает. Выдыхает так, словно тяжелый груз, стягивающий его спину и давящий на его плечи долгое-долгое время, все-таки ослабляет свой захват. Может, не до конца, но этого достаточно, чтобы сделать передышку, вновь вдохнуть полной грудью и дать возможность прислушаться к самому себе. Они лежат рядом, безмолвно смотря друг другу в глаза, полностью утонувшие в этой сокровенной связи, более близкой и интимной, чем физический контакт минутами ранее. Через какое-то время его рука осторожно ложится на обнаженное бедро Фурины, пальцы движутся выше, проходят по ее изгибу талии, слегка задевают грудь и ненадолго касаются шеи. Они останавливаются на подбородке, слегка приподнимая его и готовя ее к поцелую. Вся та любовь, выжигающая его дотла и загнанная им же самим под пресс собственной воли, вновь поднимается и просачивается наружу. Фурина видит ее в его неземной красоты глазах, в его размеренном дыхании, в слегка светящихся волосах, в легкой улыбке, расцветающей на его устах. Будет ли он жалеть об этом – несомненно. Но в этот самый миг для него не существует ничего в мире, кроме девушки напротив. Он стремится к ее губам, стремится к ней всей своей сущностью, и Фурина задыхается от шквала эмоций, поглотивших дракона и ее с головой. Его сильные руки исследуют ее тело с такой дотошностью, словно не касались его уже множество раз до этого, изучая всю ее вдоль и поперек. Его поцелуи усыпают ее кожу, грудь горит огнем от того внимания, что он уделяет ей. Ласки его пальцев и языка доводят ее до экстаза, заставляя забыть обо всем на свете, и она совершенно не заботится о том, услышит ли кто ее громкий голос, который наверняка пробивается через череду дверей, ведущих в общий коридор дворца. Она крепко обхватывает его ногами, когда он вжимает ее в кровать в своем неутомимом ритме и удерживает ее за запястья над ее головой, не давая ей освободиться. Она погружает руки в его волосы и хватается за них, пока он контролирует ее движения над собой и сжимает до красных пятен на коже, позволяя ей иногда перехватить главенство. Она судорожно цепляется за смятые простыни, когда он со звериной страстью подминает ее под собой, переворачивая на живот и заставляя выгибаться ему навстречу так, как ему нравится. Острое удовольствие пронизывает ее с ног до головы, доходя почти до самой грани с болью, но не переступая ее. Она направляет его сбивчивыми фразами, позволяющими ему прощупывать границы дозволенного и в пределах этих границ воплощать свои сдерживаемые им ранее желания. Теряя голову и при этом оставаясь в своем рассудке, Нёвиллет стонет, порывисто шепчет ее имя, любит ее так сильно, как не любил до этого, и завтра для него не наступит уже никогда, пока в его объятиях горит его любимая.

***

Эпилог. Саудаде

Завтра все-таки наступило, с первыми солнечными лучами принося с собой горчащую меланхолию. Нежно-розовые и золотые оттенки заливали преобразившуюся в его глазах комнату, играли с разноцветными бликами тонкого витражного стекла в рядах распахнутых окон, переливались в смятых складках белоснежных простыней и одеял. Воздух был чист и пах свежестью, как после летней грозы, хотя ни единой капли дождя не пролилось на землю. Лучи восходящего солнца постепенно скользили с высокого сводчатого потолка вниз под отрешенным взглядом Нёвиллета, переходя на украшенные панелями и образцами тонкой живописи стены и заполняя его спальню теплом, которое он никогда не замечал раньше. Источник его грусти лежал на его плече, сладко сопя во сне и время от времени ворочаясь от видимых в ее мечтаниях образах. Молочные спутанные кудри разметались облаком вокруг умиротворенного, полного покоя лица. Глаз Бога, выпавший из руки девушки после того, как водная иллюзия была разрушена, а впоследствии и забытый на полу, сейчас лежал рядом с ней. Он слегка мерцал и переливался теми же оттенками, что и ее бездонные глаза, и само его существование казалось ему насмешкой в его новой действительности, наступившей этой ночью, когда перед принятием был сметен последний барьер. Артефакт был даром и проклятием, давал Фурине свободу и силу, в то же самое время издеваясь над драконом напоминанием о том, что отныне ее душа после смерти будет предназначена богам этого мира, отдаляя ее от него еще больше. Тепло лежащего рядом тела, ее мерное дыхание, щекотавшее его обнаженную кожу, полный идиллии вид, открывшийся его глазам, приятная усталость в утомленном теле – все это заглушало океан его боли, которой не стало ни на капельку меньше, но чье влияние сейчас казалось ему незначительным в сравнении с новообретенным ощущением реальности. Тонкий рассветный лучик коснулся головы девушки, сверкая в ее локонах и рассыпаясь на яркие серебристые звездочки. Длинные ресницы затрепетали, и вскоре Фурина открыла заспанные глаза, пересекаясь с плененным взором юдекса. Каждый раз, встречая взгляд ее двух абсолютно разных глаз, он не мог противиться их влиянию даже при всем своем искреннем желании. Два драгоценных огранённых камня, сапфир и аквамарин, заключенные под зеркальной поверхностью, – его проклятие, его фатум, секретный ключ к его уязвимому драконьему сердцу. Девушка тянется, разминает затекшие конечности, зевает со сверкающими на свету слезами на глазах. Она целует его в щеку, мягко прижимаясь к нему оголенной грудью, и легко посмеивается каким-то своим мыслям. Она замечает его скорбь, спрятанную за кроткой улыбкой, и ее смех гаснет, эхом отражаясь от стен миража его комнаты, которая никогда не была такой эфирной и нереальной. – Прости меня. Два простых слова камнем падают в пустое пространство. Нёвиллет отвечает ей, бережно целуя девушку в лоб: – Тебе не за что извиняться. Отныне это мой осознанный выбор. Они лежат, и каждый из них думает об одном и том же. В конце концов он задает вопрос, что терзает его уже далеко не первый час: – Почему ты пошла до самого конца? Разве после всего пережитого из-за меня не проще было... отказаться? Она водит пальцами по его груди, невидяще смотря куда-то в распахнутые настежь окна, за которыми виднеется замерший мир. – Именно ты вытащил меня из бездны отчаяния после исполнения пророчества. Без тебя я бы уже не жила на этом свете. И потому сейчас я не могла поступить иначе. Не могла безразлично наблюдать за тем, как ты сгораешь в этой борьбе, теряешь самого себя. Ты не можешь в одночасье отказаться от всего, что взращивал в себе все пятьсот лет. Даже не ради меня, поверь. Ради самого себя. Фурина все же поднимает свой взгляд на него. – Может, тебе никогда никто не говорил этих слов, но я сейчас скажу. Ты добр, что бы ни видели люди за образом бесчувственного и временами жестокого юдекса. Ты по-настоящему чуток и нежен, и я сейчас сужу не по твоей искусственной вежливости. Дракон, судья или же человек внутри тебя – это лишь части твоей натуры, ее грани, но не ты сам. Ты гораздо сложнее всех этих ограниченных рамок и определений. Ее пальцы перебирают пряди его длинных волос, играя отраженным светом в яркой лазури. – Да, может, тебе не хватает истинного понимания человеческой сущности и ее глубины. Знаю, бессмертному дракону эти слова кажутся чем-то далёким и ненужным. Человечество многообразно, а тебе постоянно приходилось иметь дело с самой его уродливой и неприглядной частью. Это тоже оставило свой неизгладимый отпечаток на тебе. Возможно, мне когда-нибудь удастся помочь тебе взглянуть на людей по-другому. – Ты давно об этом думала? Разбирала мою личность по кусочкам? – У меня было достаточно времени, чтобы предаться размышлениям. Чего греха таить, жизнь у тебя была гораздо проще моей. Понятнее, честнее. Пока ты занимался делами насущными, не особо вникая в собственные переживания, я только и могла что жить в своей голове. Только мои чувства и мои мысли принадлежали мне. Заложница собственного долга, заложница собственного тела. Я могла лишь со стороны наблюдать за тобой, пристально вглядываясь в то, что ты сам не замечал в себе. Из-за груза своих обязательств и плена своего образа я не могла стать ближе к тебе, а ты и сам не горел никаким желанием делать шаг вперед. Не могу тебя винить за это, хотя горечь этого осознания останется со мной навсегда. Ему нечего было сказать на это. Горечь разъедала не только Фурину. – Я знаю, что первым ты увидел ее. Фокалорс. Мое Отражение. Она – та, кто по-настоящему смог изменить тебя, открыть глаза на твои чувства, заставив почувствовать первое щемление в груди, которое настоящие люди начинают чувствовать еще в совсем юном возрасте. Возможно, если бы ей не пришлось приносить себя в жертву, ваша с ней история могла бы закончиться по-настоящему счастливо. Два долгожителя, два бога этого мира, хоть тебе и не нравится это определение в отношении тебя, – по-настоящему великолепная пара. Никому бы не захотелось умирать и заставлять второго расстраиваться, не так ли, дорогой? Но, к сожалению, ее план не оставил тебе выбора, и тебе пришлось выбирать из того, что есть. Доедать остатки, если можно так ска... – Ложь, – слишком грубо, слишком резко, но у него нет желания играть словами. Он сжимает ее в объятиях, сильные пальцы впиваются в ее шелковистую податливую кожу, удерживая крепко, но безболезненно. – В итоге из вас двоих я бы никогда не остановил свой выбор на ней. Она была... прекрасна, я не буду этого отрицать. Но в ней не было твоей жизни. Она открыла мне глаза на тебя, и за это я ей благодарен. Благодарен за ее жертву и за изначальную силу, отобранную узурпаторами у прошлого меня и возвращенную мне же спустя столько лет. Но благодарность не есть любовь. Нёвиллет чувствует ее медленный, полный облегчения выдох, и сейчас он может молвить лишь то, что страшит его больше всего на свете: – Ты одна была со мной эти пятьсот лет. Когда ты уйдешь... у меня не останется никого в этом мире. Абсолютно никого. Фурина отстраняется, садясь на кровати, и, слегка наклонив голову, с легкой усмешкой рассматривает его, тщательно обдумывая свои слова и готовясь сказать нечто важное: – На сегодняшний день, возможно, это и правда. Но в мире когда-нибудь появятся те, кто сможет разделить с тобой вечность. Я не собираюсь уходить из этой жизни, не оставив своего наследия для тебя. У него перехватывает дыхание, когда он задумывается о том, насколько же ценный дар она может преподнести ему. Даже с ее смертью память о ней будет жить не только в его разуме, но и в творениях их союза, созданных из ее плоти и крови и таких же бессмертных, как и он сам. Он кладет голову на колени Фурины, обнимая ее гладкие бедра. – Я буду лжецом, если скажу, что полностью принял грядущую неизбежность. Истина остается такой: я бесконечно страшусь дня твоей смерти. В груди зреет и нарастает ужас при встающих перед его внутренним взором образах будущего. Этот ужас должен найти хоть какой-то выход. Она успокаивающе гладит его по голове, ее голос тих и полон ласки: – Раз расставание неизбежно, тогда простись со мною прямо сейчас. Не держи свою боль внутри. С тобой будет мое утешение, – она пальчиком поднимает его подбородок, заставляя его посмотреть в ее глаза. В них стоят слезы, а лицо светится бескрайним состраданием, достойным образа настоящей богини. Она напевает знакомый мотив, звучащий в этот раз совершенно иначе: – Гидро дракон, Гидро дракон, прошу тебя, ради собственного покоя... заплачь. Боль в груди становится невыносимой, выжигающей, сводящей рот в искаженном оскале против его желания, и вскоре сдавленный хрип вырывается из охваченных огнем легких. Он вновь отворачивает свое лицо от нее, упираясь в мягкие бедра. Горячие слезы мешаются с его безудержными, сотрясающими его до основания рыданиями, заглушаемыми телом Фурины. Руки беспорядочно цепляются в неосознанных попытках ухватиться хоть за что-то вечное и незыблемое в этом полном бренности мире, его ногти царапают белую кожу ее ног, оставляя алые росчерки, но девушка не обращает на них никакого внимания. Наклонившись, она крепко-крепко обнимает его за плечи, с ее уст слетают заживляющие его душу слова, а яркие солнечные лучи заливают всю комнату, обволакивая их обоих своим теплом. Впервые за века своего существования Фурина видит чистое небо в тот момент, когда дракон перед ней позволяет себе проживать свои эмоции самому, не скрывая их за серой пеленой обезличивающего весь мир дождя. Часами спустя она шепчет ему, глядя в его умиротворенные глаза: – Когда придет мой час, оставляющий пустую оболочку и забирающий к богам мою душу, с тобой в этом мире навсегда останется моя любовь. Я верю, когда-нибудь она найдет путь к тебе: в лучах утреннего солнца, сверкающего в твоих глазах, в легком касании теплого летнего дождя, струящегося по твоим волосам, или, быть может, в поцелуях и объятиях других людей, которые готовы будут отдать тебе свое сердце. Нёвиллету совершенно не хочется слышать ничего про других людей. Сейчас ему кажется, что сама мысль об этом кощунственна и неблагодарна, но он не желает спорить с ней и портить момент ее чистой искренности. Ему остается лишь ответить так, чтобы она не услышала его истинные мысли: – В таком случае я буду ждать тебя... ...вечность. Какое мучительное слово для тех, кому суждено эту самую вечность прожить. Он шел своей привычно проторенной дорогой, а ветер ласково трепал его распущенные волосы. Солнечные блики играли на волнах перед заходящим солнцем, и шпили виднеющегося вдали города сверкали в этих лучах. Он шел мимо мужчины средних лет с непослушными черными волосами, который держал на руках девочку, и коротко кивнул ему в знак приветствия. Мужчина ответил тем же, не прерывая свой рассказ о подвигах дедушки этой девочки, который в свое время стал национальным героем Фонтейна. Малышка, слышавшая эту историю не первый раз, тоже узнала проходящего мимо человека и уже начала тянуть к нему свои ручки, но черноволосый мужчина одернул ее, понимая, что сейчас не самый подходящий момент. Он шел мимо памятников, на которых были написаны знакомые ему имена, но его взгляд был прикован только к одному-единственному, находившемуся дальше всех. Цветы богато украшали надгробие, а благодарственные письма стопкой лежали рядом, аккуратно перевязанные ленточкой. Она получила свое признание при жизни, как того и желала. Люди посещали ее последнее место упокоения даже после того, как она ушла из этого мира, навсегда забрав с собой сердце своего супруга. Мадам Нёвиллет была эксцентричной, яркой, отдающей всю себя и горячо любимой своим народом, и не было в обществе Фонтейна практически никого, кто не носил бы по ней траур добровольно. Он встал напротив надгробия, ни на секунду не постаревший с того момента, как заступил на свой пост, который навсегда приковал его к этой земле и этому народу. Со стороны могло показаться, что Верховный правитель Фонтейна вновь оплакивал свою почившую жену, которая до самой своей смерти оставалась в центре внимания и, несмотря на увядший вид, была полна жизни. Никто не смел беспокоить его в такие моменты, не желая нарушать бесценные минуты единения с усопшей. Никто в такие моменты не видел его лица. Нёвиллет, не отрывая взгляд от памятника, с еле заметной усмешкой на устах слегка повернул голову, прислушиваясь к чему-то далекому, находящемуся за гранью восприятия человеческого разума. Где-то вдали, в бескрайнем сонме голосов, дракон слышал тихий неразборчивый шепот, пока что не осознающий себя отдельно от всех остальных существ, когда-то ранее слившихся воедино. Ему все же удалось обвести богов вокруг пальца. Под конец своей человеческой жизни разум ее постепенно слабел, но от ее зоркого взгляда не укрывалась та мука на отворачиваемом им в сторону лице, что с каждым днем все сильнее терзала юдекса. Ее сострадание воистину не имело границ, а потому она согласилась на его последнее отчаянное предложение, навсегда изменившее его будущую вечность. Со словами благодарности за возможность прожить свою жизнь так, как она всегда и желала, Фурина в последний раз растворялась в его объятиях, и на этот раз – в буквальном смысле. Таков был ее дар в обмен на его принятие и любовь: потеря человеческого облика и возвращение в истоки, откуда она сама изначально и была родом. Первозданная океанида, спутница самой Эгерии, наконец-то исполнившая свою загаданную с незапамятных времен мечту – стать человеком. Драконий Властелин Гидро оберегал воды Фонтейна со всей бережностью, всей заботой, пока в них рожденная заново душа его маленькой океаниды росла, крепла и обретала самосознание. Разрушатся ли горные гряды, высохнут ли русла рек, сменятся ли десятки поколений, прежде чем она сможет снова стать самой собой – покажет лишь время. Оставшаяся в этом мире после нее любовь обязательно вновь подарит ему ее сердце, а до тех пор он будет слушать ее тихий шепот, направлять ее и знать, что когда-нибудь они встретятся вновь.