На грани забвения

Он прятался в самых недрах бездонных глубин, какие только можно было найти в Фонтейне. Пропуская воду сквозь свои легкие, не различая верх и низ, находясь в кромешной темноте, дракон искал хоть какого-то покоя в душе, раздираемой бесконечным полчищем мыслей и сомнений. Где-то наверху бушевали высокие, неистовые волны, не свойственные спокойным водам, окружавшим Кур-де-Фонтейн. Нёвиллет видел ее отчаяние, чувствовал ее муку, слышал ее крик, который преследовал его даже на расстоянии многих миль от ее дома. До тех пор, пока она не встала с пола и не пошла на кухню, он не смел шевельнуться, безмолвно наблюдая за тем, что он посмел сделать с Фуриной, которой клялся никогда более не причинять боль. Лишь только тогда, когда она забылась приносящим полное беспамятство сном, он посмел всплыть на поверхность. Уверенность в своей правоте жгла его изнутри, не давая даже малейшего шанса на то, что он изменит свое решение. Ее аргументы казались ему глупыми и несостоятельными, а проблемы, которые она озвучивала – в любом случае решаемыми. Любовь Фурины казалась ему бесконечной, а тут перед ним вдруг появились соперники – обычные люди, слабые, маложивущие, временами довольно приятные, а временами до безобразия ничтожные и жалкие. Конечно, за все века своей службы он смог проникнуться к ним состраданием и даже своего рода любовью, но всегда невидимая черта отделяла его от них, не давая полностью интегрироваться в их общество. Или, если говорить начистоту, он и сам не горел особым желанием вставать с ними в один ряд. Его путь к самопознанию лежал где-то дальше, за пределами рамок человеческих разумов и жизней, хотя через призму наблюдаемых им безумных страстей ему и получалось открывать в себе что-то новое. Иногда Нёвиллету казалось, что его отношение к человечеству было похоже на то, как дамы из высшего общества лелеют и оберегают своих маленьких ручных собачек. Любовь к таким существам безусловна, чиста, покровительственна и полностью лишена уважения. Собачки временами могли тявкать, и леди на такие их шалости могли лишь картинно вздыхать и возводить очи горе. Если же собачки не успокаивались и, тем более, начинали кусаться, в ход могли идти гораздо более грубые, не свойственные утонченным барышням методы. Как биологический вид, те же мелюзины казались ему гораздо более интересными и более правильными, но о таком он старался не распространяться, не желая ранить своих подопечных людей подобными размышлениями. Фурина же была совершенно другой. Изначально его отношение к ней было абсолютно таким же, как к обычным людям, если не хуже. Конечно, до уровня Архонтов он ее не опускал: все-таки, она была не так уж и плоха. Со временем он привык к ней настолько, что уже даже не особо обращал внимание на ее откровенную глупость и странные выходки, граничащие временами с безумием, а иногда даже проявлял искреннюю заботу. Лишь встреча с Фокалорс, пробудившая в нем совершенно новые чувства и впоследствии мучившая его по ночам, позволила ему задуматься над сущностью Фурины, которая оказалась так глубока, что ни один человек никогда не смог бы сравниться с ней. В его глазах она стала настоящей богиней после того, как лишилась того немногого, что отличало ее тело от других людей и делало бессмертной. Его богиня имела полное право встать рядом с ним в грядущей вечности, и он признавал ее равной себе, хотя и находил ее желания и мечты слегка поверхностными. И тем больнее ему было слышать, как легко и бесхитростно она опустила его ниже уровня тех самых людей, над которыми он ее возвышал в собственных глазах. В голове абсолютно не укладывалось, почему ей стало так необходимо прожить свою жизнь и умереть в свой срок, если она с тем же успехом могла бы проживать ее гораздо дольше рядом с ним, все так же общаясь с людьми, работая над спектаклями, развиваясь в этом или любом другом направлении и выполняя все свои желания постепенно до тех пор, пока не сбудется каждое. Ее страх пережить нынешнее поколение казался ему странным, хоть он и понимал, откуда растут эти корни. Конечно, когда смерть приходила к тем немногим, кого он за всю свою жизнь мог называть друзьями, Нёвиллет оплакивал их. Он действительно скорбел по уходящим из жизни, но не считал это настолько выбивающим из колеи и, простившись с ними, закрывал эту главу в своей жизни и шел дальше, со временем находя других. Уязвленная гордость и вследствие этого проснувшаяся жестокость управляли им, не давая сил на то, чтобы убедить ее в своей правоте правильно подобранными словами и аргументами, а потому ему оставалось лишь просто уйти, поставив девушку перед фактом того, что свое благословение он дарует ей в любом случае. Над истинной причиной своего ухода он в тот момент еще не задумывался. *** На следующий день девушка встала, взяла себя в руки и пошла дальше. Она выглядела почти беззаботно, а уж подготовка к выступлению в доме труппы и здании театра так и вовсе не оставляли сомнений в том, что Фурина одумалась и приняла верное решение. Это позволило ему выдохнуть и подготовиться ко встрече. В предвкушении ее согласия он и увидел ее там, в вестибюле – притягивающую все взгляды, неземную, мило улыбающуюся и задорно смеющуюся. Сердце приятно щемило при мысли о том, что она останется такой навсегда, и даже никакая эрозия не посмеет забрать ее от него. "Ну что же вы, месье. Я не смогу оставить своих любимых коллег без поддержки и совсем одних в этом большом, пугающем здании. Я отправлюсь за кулисы вместе с ними, когда придет мое время". ...что? Да как ты?.. Ему стоило огромных усилий сохранить выражение своего лица непоколебимым. Он пытался что-то ей ответить, сделать хорошую мину при плохой игре, но повторившийся еще два раза отказ совсем выбил почву у него из-под ног. Сомнения, которые до этого он с таким усердием загонял в самые недра своей души, снова начали лезть наружу. А потом наступила катастрофа, и вовсе не из-за того факта, что его публично оскорбила бывший Гидро Архонт. Мнения толпы на самом деле были для него совершенно безразличны, хотя от мысли о том, что с исправлением репутации придется дополнительно разбираться, впоследствии начинала болеть голова. Нет, дело было в том, что она посмела выступить против, да еще и с такими формулировками, которые моментально пробудили в нем самые худшие черты его характера, принадлежащие как драконьей, так и очеловеченной натуре. Стоя напротив него, Фурина с милой улыбкой обличала его в трусости и признавалась в своем отвращении, бросая ему явный вызов. Ее слова ранили так глубоко и так больно, что он совершенно потерял голову, не в силах поверить, что она отвернулась от него, и потому его надежды на ее добровольное согласие были растоптаны окончательно. И только в тот момент он по-настоящему испугался. И даже не того, что она уйдет от него, не того, что она его возненавидит и проклянет во веки веков. Он испугался самого себя, впавшего в полнейшую ярость и всерьез задумавшегося над возможностью того, чтобы стереть весь "Эпиклез" с лица земли. Чистая незамутненная ненависть поднялась с самых глубин его естества, и наполнившийся влагой воздух был лишь первым звоночком, предвещавшим нечто гораздо более худшее. Ему хотелось подчистую измельчить и выплюнуть все их жизни, и даже Фурина вполне могла не стать исключением. Через секунду слабая и хрупкая девичья ладонь коснулась его щеки. Удар не причинил никакой боли физически, но был настолько резок и неожиданен, что слегка остудил пыл судьи, готового впервые в жизни поступиться своими принципами в угоду минутной слабости, и вернул ему контроль над собственным разумом. Осознание захлестнуло его, и что-то в нем сломалось окончательно и бесповоротно, показав ему свою никчемность и открыв глаза на самого себя. Все дальнейшие препирательства с Фуриной были лишь панической попыткой скрыть свою сущность и изобразить гнев за его растоптанный авторитет. Он негласно соглашался со всеми ее оскорблениями, а потом... Потом она сказала, что на самом деле готова отречься от него. Ярость клокотала в девушке так сильно, что ее зрачки сверкали синими брызгами, бело-голубые локоны растрепались из уложенной ранее прически, багровый лихорадочный румянец залил ее щеки и шею. Она дышала быстро и отрывисто, грудь вздымалась под линией декольте, призывая его поддаться своим желаниям взять ее на этом самом месте. Его сдерживало отвращение перед самим собой и мысль о том, что она приведет свою угрозу в исполнение. Бесконечно и непостижимо прекрасная в своем гневе, единственная в своем роде, она опускала его все ниже и ниже, а он лишь мог беспомощно смотреть и утопать в глубинах своей жалкой любви к ней. Ее поцелуй придал ему сил, которые покидали его в проигрываемой борьбе со тщательно подавляемым отчаянием. Наконец-то осмелившись дотронуться до нее, он заключил девушку в свои объятия, цепляясь за корсет ее платья и прижимая к себе. Он отвечал ей жадно, кусая губы и подминая язык, словно никак не мог напиться из этого источника. Новое ощущение вскоре добавилось к дурманящему вкусу ее рта, полностью переворачивая картину его бытия. Слезы. Гидро дракон был чувствителен к любому источнику влаги, различая тончайшие оттенки вкуса и умея распознавать спрятанную в жидкости информацию, и если в слюне он чувствовал желание, страсть и любовь, то в соленых слезах ощутил... нежное сострадание? Она оплакивала не себя и свою будущую участь. Она оплакивала его заблудшую в потемках душу. Они жгли его рот и губы, как концентрированная драконья кислота, и он был не в силах противостоять ее эмоциям, не в силах поддерживать свой напор и совершенно не в силах разорвать поцелуй. Подчиняясь ей, отдавая всего себя и дрейфуя в ее бескрайней нежности, Нёвиллет чувствовал себя скитальцем, который наконец-то смог найти свой дом, потерянный века назад. Она ушла, оставив его в полнейшем смятении духа и поглотившей его ненависти к себе. *** Маленькой мелюзине было невдомек, что именно происходило на верхнем этаже театра. Она видела сбегающую вниз Фурину, которая стремительно пронеслась мимо нее и исчезла в проеме, ведущем в подсобные помещения "Эпиклеза". Она видела, в каких расстроенных чувствах находилась девушка, и это подтверждалось темными пятнами под ее глазами от потекшей краски, густо украшавшей ресницы девушки. А до этого она видела, как Верховный судья схватил ее за руку и буквально поволок наверх, прямо на глазах у ошарашенных и все еще не пришедших в себя посетителей театра. Насколько Эйф могла чувствовать, он все еще находился наверху. Ей пришлось собрать все свое мужество воедино, чтобы решиться все-таки оставить свой пост и увидеться с Нёвиллетом, всегда таким добрым и внимательным к ней. Она не была самой храброй из мелюзин, даже не была самой умной или проницательной. Но в чуткости ей практически не было равных. Дверь была закрыта, а за ней она ощущала что-то темное, раненое и болезненно пульсирующее. Как кровь выходит толчками из открытой раны, так и из-под щели дверного полотна сочилось отчаяние. Она дотянулась до ручки, повернула ее и, собравшись с силами, приотворила дверь, заглядывая внутрь. Юдекс стоял лицом в сторону ложи, сцепив руки за спиной. Услышав щелчок дверного замка, он, не оборачиваясь, спокойно сказал: – А, это ты, Эйф. Прости меня, ты, наверное, испугалась, – его голос звучал устало и вымученно. Бесцветно. Да, это лучшее определение, что могло прийти ей в голову в тот момент. Мелюзина осторожно зашла в помещение. Он ее испугал, и это была правда, а в вестибюле ей даже показалось на какой-то момент, что сейчас вот-вот произойдёт непоправимое бедствие. От его присутствия в тот момент все вокруг темнело, заглушая собой яркое освещение театра и заставляя тени в углах извиваться. Самым краем глаза, где-то на грани восприятия, ей удавалось заметить смутный призрак чего-то скользкого, возникающего и исчезающего с поразительной скоростью. Этот призрак показался во всей своей красе за секунду до того, как бывший Гидро Архонт посмела ударить судью. Ей удалось рассмотреть сложенные темно-синие крылья-плавники, месиво из когтей и изломанных конечностей, а длинный хвост обвивал все помещение, проходя сквозь ничего не замечающих людей, застывших в своей слепой уверенности, что им ничего не грозит. Сейчас перед ней стоял самый обычный Нёвиллет, которого она знала веками и любила всей душой. Никаких призраков, никаких темных аур, только бесконечно сочащаяся, затапливающая все вокруг боль из его изорванной в клочья души. Он обернулся, мягко улыбаясь ей, и в ожидании ее ответа положил руки на возникшую в воздухе трость. – Месье, простите меня за мою дерзость, но у вас на щеке... что-то темное. Слегка удивившись, Нёвиллет стер тыльной стороной ладони остатки туши, глядя на оставшийся на перчатке след с глубокой задумчивостью. Эйф не раз видела похожие сцены на судебных заседаниях, когда приговоренного к заключению в последний раз целовала жена или возлюбленная, прощаясь с ним либо на долгое-долгое время, либо навсегда. – Месье Нёвиллет... – голос ее дрожит, ей страшно поднимать эту тему, но его состояние не дает остаться ей в стороне, – я могу вам чем-то помочь? Может, есть хоть что-то, что я смогу сделать для вас? Он медленно подошел к ней, становясь на одно колено и ласково кладя руку на ее плечо. Поравнявшись с ним лицами, мелюзина видит его истончившуюся посеревшую кожу, новые заломы тонких морщин в уголках век и абсолютно сухие, давно не видевшие слез глаза. – Спасибо за твою храбрость и отзывчивость, Эйф, но... полагаю, я сам должен пройти через это. *** Тщательно сдерживаемые рыдания все-таки прорвались из Фурины, когда она смогла добраться до небольшой гримерки, расположенной где-то на задворках подсобных помещений театра. Насколько она знала, ее заметила только маленькая охранница у дверей большого зала, мимо которой она пронеслась в такой спешке. Она бросила Нёвиллету вызов, она победила, и в его сломанном взгляде после поцелуя читалась такая боль, которая подсказывала ей, что он был близок к тому, чтобы сдаться в своей борьбе. Однако девушка чувствовала, что, даже если он ее отпустит, возвращенная ей свобода дастся ей огромной ценой, о сути которой ей даже не хотелось задумываться в этот момент. Скорчившись на коленях и цепляясь за дверную ручку, она дала себе ровно полминуты на эту слабость, оплакивая своего любимого юдекса и все то, что было между ними ранее. Крепко-крепко сжав зубы, она медленно выдохнула, силой воли успокаиваясь и заставляя себя подбежать к зеркалу, чтобы максимально быстро привести внешность в порядок. Руки справлялись с такой задачей далеко не в сотый и даже не тысячный раз, и через какие-то мгновения на нее в отражении смотрела обычная Фурина, может, слегка рассеянная, но уж точно не расстроенная. Напустив на лицо выражение веселья, она так же стремительно покинула гримерную, направляясь в помещение сразу за сценой. – Фурина? Ты куда пропала? Мы слышали какие-то слухи от работников театра, что ты оскорбила самого Нёвиллета, но это же полная чушь, ведь так? – взволнованный голос Вильманта застал ее в помещении, когда она влетела туда, не особо заботясь о подобранном повыше подоле юбки и растрепанных волосах. Вильмант и Ловик направились к ней, не переставая поглядывать на сцену в ожидании своего выхода. – Много я пропустила? Бездна раздери этого упрямца, из-за него не удалось оценить самую первую партию Дюльфи! Как она справилась? – Ты лучше про Верховного судью ответь! Это правда или нет? – Да какая разница, – девушка раздраженно махнула рукой, отметая от себя все возражения на этот счет. Слова лились из нее скороговоркой: – Ну оскорбила и оскорбила, тоже мне, подумаешь. Не сахарный, не растает. Правда, впредь никому не советую так делать, такой фокус может пройти только один раз! Ладно, забыли. Что там сейчас на сцене? Они явно были шокированы, но все их возгласы утонули под нарастающим напором ее раздражения, и потому они приняли решение для начала все-таки ввести ее в курс дела. Все шло согласно их сценарию, гладко и без проволочек, но от цепкого взгляда Фурины не утаилась излишняя бледность Дюльфи, которая, хоть и выкладывалась на все сто, все равно была недостаточно яркой, как это бывало на их репетициях. Когда актриса все же оказалась за кулисами, давая возможность Поло и Вильманту развить свой конфликт в контексте пьесы, Фурина поддержала ее за руку и встревоженно поинтересовалась ее самочувствием. Дюльфи старалась держаться уверенно, но вскоре хриплый кашель вырвался из ее легких и не отпускал долгое время, не оставляя сомнений в том, что доиграть свою роль до конца девушка уже не сможет. Оба, Дюльфи и Ловик, смотрели на Фурину с невысказанной просьбой, которая и так была ей совершенно понятна. Обнимая свою подругу напоследок, утешая ее горечь из-за невыполненной до конца мечты, де Фонтейн мысленно готовилась к своему выходу на сцену, где ее ждали толпы безликих зрителей, готовых взорваться при виде вернувшегося на сцену бывшего Гидро Архонта. Яркие софиты будут слепить ее снова, как в те времена, о которых она старается забыть всеми своими силами. Но ни один софит не будет так же ярок, как взгляд Верховного судьи, который, она знала, будет следить за ней от самого начала до самого конца ее выступления. Она покажет ему всю свою страсть. И, даже если его душа уже потеряна навеки, даже если он поддастся своей слабости, она не будет бояться. Слишком огромное количество лет ее непозволительно долгой жизни было проведено в отчаянии, страхе и сожалениях. Даже Нёвиллет и его нависший над ней приговор уже не сможет отнять ее право на то, чтобы проживать остаток ее свободных от чужой воли мгновений так, как ей хочется. Даже если через час она станет безвольной рабыней или умрет от несчастного случая, навсегда прекращая свое существование в этом мире. Никаких сожалений. *** Следить за ходом выступления у юдекса не было никакого желания. Он и так наизусть знал историю Клио, так как Фурина не оставляла возможности рассказать обо всех, даже самых незначительных изменениях сюжета в процессе отшлифовки истории "Маленькой океаниды". Сейчас эти дни, когда она непосредственно щебетала о своем быте и всяких случившихся за день мелочах, лежа в его объятиях, казались ему настолько далекими и настолько нереальными, словно это происходило с кем-то другим, пока он сам оставался лишь сторонним наблюдателем, с завистью подглядывающим в чужое окно. Пустым, лишенным всякого выражения взглядом он смотрел на сцену с самой верхней ложи, и со стороны могло бы показаться, что юдекс просто глубоко задумался над чем-то, что волновало его не так уж и сильно. Подперев скулу облаченной в перчатку кистью и облокотившись в кресле Гидро Архонта, он выглядел величественно и невозмутимо, пока что-то в нем медленно умирало навсегда. Нёвиллет отдавал себе отчет в том, что все эти недели был ведом одним только страхом. Страх перед ее приближающейся смертью диктовал свои условия, будил в нем отвратительные мысли и желания, делал до умопомрачения жадным, не сводящим своего незримого контролирующего взора с маленькой фигурки девушки в огромном городе. Сейчас ему оставалось лишь пропустить этот страх через самого себя, полностью прожить его, не прячась за масками алчного дракона и человека, готового поступиться всем в угоду своей слабости. Встретиться с ним лицом к лицу. Он не сможет ее переубедить, он знал это. Ни сейчас, ни когда-либо потом. Раны, оставленные ее прошлой жизнью, были настолько глубоки, настолько въелись в ее кости, что уже ничто в мире не сможет изменить решение Фурины. Он долго избегал этой правды, но сейчас ему остается лишь признать это, полностью приняв поражение в своей борьбе за возможность мирного решения конфликта. Две мысли бились в его голове, постоянно сменяя друг друга и возвращаясь даже после того, как он загонял их поглубже. Она умрет. Он останется жить. Две непреложные истины. Она умирает прямо сейчас, с каждой секундой приближаясь к своему концу, который наступит уже так скоро. Седина в ее жемчужных волосах будет практически незаметна, но общее увядание даст о себе знать первой сетью морщинок уже через пятнадцать лет, а через тридцать останется лишь призрак от ее изначального юного облика. Со временем ее память начнет угасать, конечности ослабеют настолько, что она не сможет ходить без посторонней помощи, а ясность мыслей помутнеет, заставляя ее терять нить рассуждений прямо во время разговора. Жизнь тихо покинет ее тело в одну из ночей, когда она умиротворенно уснет и уже никогда не проснется. А ведь это самый наилучший, самый желанный для многих людей способ умереть. Жалкая тень прежней Фурины оставит этот мир, и ее кости истлеют в земле, не оставив после себя ничего, кроме своего образа в его сознании. Даже в воспоминаниях людей по истечении веков она останется лишь легендой, старой сказкой о самой виртуозной лгунье и в то же время величайшей героине в истории Фонтейна. Полное забвение никогда не будет ей грозить, пока жив он, готовый хранить и распространять память о лучшей представительнице рода людского. Юдекс видел следы человеческого старения каждый день. Люди расцветали и увядали вокруг него с поразительной быстротой. Тот же Ризли в его голове все еще оставался мальчуганом, безучастно взирающим на судью и безмолвно стоящим в ожидании оглашения приговора на суде за убийство своих приемных родителей. С каждой новой встречей Нёвиллет подмечал в выросшем и возмужавшем герцоге признаки того, что его расцвет скоро подойдет к концу, со временем превращая его в дряхлого старика. Это было само собой разумеющимся течением жизни, но в случае Фурины все было совершенно иначе. Абсолютно несправедливо. Пятьсот лет и условные пятьдесят. Всего одна десятая часть от уже прожитой части отмеренного срока. На двух чашах весов эти числа выглядят так нелепо, так по-издевательски. Он столько веков не мог разглядеть перед своим носом ту, что была нужна ему все это время. Столько времени было упущено впустую, и лишь теперь, когда все встало на свои места, неотступная рука судьбы должна будет вскоре разделить их. Сейчас или через пятьдесят лет – не имеет значения, так как сам факт того, что их история скоро закончится, уже меняет абсолютно все. Сможет ли он быть с ней каждый день, постоянно замечая изменения в ней и это неизбежное угасание? Хватит ли у него сил не отравлять своей бесконечной тоской оставшиеся ей дни, ни на секунду не переставая видеть ее в погребальном саване? Возможно, им лучше и не пытаться узнать ответы на эти вопросы. Перед его внутренним взором стояла Фурина – кричащая, яростная, плачущая, смеющаяся, нежно улыбающаяся и стонущая в его руках. Образы проносились в голове стремительно, сменяя друг друга в ярком калейдоскопе воспоминаний. Черная липкая обреченность обволакивала его изнутри, и кроме этой обреченности не оставалось более ничего. Внутренние демоны замолчали, давая ему возможность наконец-то холодно обдумать все свои решения и их возможные, далеко идущие последствия. Он видел только один-единственный выход, который заставит исчезнуть этих демонов раз и навсегда. Эмоции, поглотившие его за последнее время, пожирали его изнутри, изнуряли, делали слабым и жестоким, зависимым от сиюминутных желаний и меняли его личность. Ни о какой справедливости не могло идти и речи, пока он становился настолько ведомым. Он должен силой воли выжечь в себе все, что может так сильно затуманить его рассудок. Кем ты себя возомнил, Гидро дракон? Жалким и безвольным человеком? Жестоким первобытным вишапом? А как же твоя гордость высшего существа, как же все твое стремление к росту и развитию? Сможешь ли ты судить Архонтов, когда придет их последний день? Все будет перечеркнуто этими безумными страстями, поглотившими тебя в своем стремлении найти самого себя? Никто не сможет спасти его, кроме него самого. Если он поддастся своим соблазнам, то даже Фурине уже никогда не удастся до него достучаться. Под ребрами билось холодное сердце, постепенно застывающее перед доводами рассудка. Нёвиллет был недвижим, он смотрел в себя, в пустоту, методично отделяя от себя все чувства, и неважно – человеческие или змеиные. Они срослись между собой так тесно, что вырвать их можно было только вместе, не разбирая, где мелькает металлический блеск чешуи, а где чувствуется податливость слабой человеческой плоти. Минута идет за минутой, по кусочку забирая с собой в небытие память об одиноком драконе, которому изначально следовало бы остаться в стороне от человеческой любви и привязанности. На сцене что-то цепляет его внимание, и его внешняя невозмутимость разбивается вдребезги, заставляя убрать руку от лица и наклониться вперед в стремлении не упустить ни единой детали. На сцену выходит Фурина, привлекающая все взгляды в свете направленных на нее софитов. В его глазах она выглядит слегка прозрачной и не принадлежащей этому миру. Ее появление вызывает волну вздохов и шепотков в зрительном зале, а свидетели ее выходки в вестибюле и вовсе не в состоянии удержаться от негромких обсуждений между собой и другими, не посвященными в эти грязные детали людьми. Ее голос заглушает эти разговоры, когда начинается третий, последний акт их спектакля. Нёвиллет хватается за перила ложи, размеренный курс его полных горечи мыслей оказывается сбит. Что она делает на сцене? Она начинает играть. Ее реплики, обращенные к другим актерам, звучат органично, в них не слышится фальши, не слышится страха. В них нет никакой боли, только бесконечная страсть к своему делу. Девушка живет своей ролью, не оставляя сомнений, что перед зрителями находится Клио, маленькая океанида, готовая пожертвовать собой и своей любовью ради высшего блага и дорогих ее сердцу людей. Он видит в отражении судьбы Клио саму Фурину, веками несшую невыносимо тяжелый груз обязательств, уничтожающий ее изнутри и не дающий ей почувствовать даже малейшую капельку счастья. Нёвиллет до боли сжимает челюсть, напряженные пальцы заставляют дерево перил трещать, и собственная слабость часами ранее кажется ему абсолютно непростительной. Презрение к себе снова накрывает с головой, стоит лишь ему вспомнить свое предательство по отношению к девушке, которая и так впитала в себя нескончаемое количество горя. Какое право он имел так поступать с ней? Где проходит та тонкая грань, после которой ее выбор становится единственно верным, несмотря на всю свою несправедливость? Никогда ранее юдексу еще не доводилось видеть ее такой счастливой в исполняемой ею роли. В своей прошлой жизни, когда она играла в театре, ее безупречная игра всегда была строго выверена согласно выбранному образу. Мастерски выражая свое амплуа на сцене, она все равно оставалась собранной в своих невидимых никому рамках, не дающих ей раскрыть весь свой потенциал полностью. Сейчас же девушка сияет на сцене так ярко, как будто над ней не нависла угроза проклятия, которое навсегда отберет у нее свободу в выборе собственного пути. Сияет так ослепительно, словно забыла о том, что нить ее жизни должна будет вскоре оборваться, полностью погребая весь ее труд и всю историю ее существования в этом мире. Представление идет своим чередом, актеры выходят и уходят, сцены следуют одна за другой, декорации ненавязчиво сменяют друг друга. Его глаза ни на секунду не отрываются от Фурины. Развязка близится. Прощальная партия Клио, которую он слышал столько раз, начинает звучать в огромном зале оперного театра, видевшего в своих стенах невообразимо огромное число горестных и радостных лиц, сменяемых чередой неумолимых и сухих в своей формальности судебных заседаний и ярких, полных жизни театральных постановок. Текст ее песни звучит точно так же, как он помнит. История океаниды отличается от их с Фуриной истории, но контекст этого прощания остается неизменным. В эти мгновения он может лишь безучастно взирать на нее и принимать приближающуюся неизбежность. Ах, с водою слившись, смогу // Ah, si je pouvais vivre dans l'eau В мир принести красоту? // Le monde serait-il plus beau? Прощение как обрести мне, мама? // Nous pardonneras-tu, ô chère mère? Водяной поток привносит в нас жизнь // L'eau dans son courant fait danser nos vies И в танце город кружит, // Et la cité, elle nourrit Как и тебя, моя любовь. // Ainsi que toi, mon doux amour Нежность ее голоса обволакивает с ног до головы, чаруя зрителей в зале, совершенно забывших в этот момент о ее скандальном образе и видящих перед собой только истинную Фурину. Ее жизненная энергия резонирует в воздухе, ослепляя своей страстью к обретенной совсем недавно настоящей жизни, и стихийный дракон ощущает это всем своим телом. Сейчас она ему кажется далекой от него как никогда ранее, словно падающая звезда в небесах, которую ты никогда не сможешь поймать руками. Такая яркая и сгорающая так быстро… Но, пока ее последний час не пробил, она вкладывает всю свою душу в исполнение, делясь своей любовью со всем миром, столь беспощадным и противоречивым по отношению к ней самой. Для зрителей в зале кажется, что взгляд и сам посыл актрисы направлен в небо. Ослепленная ярким сценическим освещением, она не видит судью, но смотрит прямо на него. Нет, любви все не преодолеть, // Non, le grand amour ne suffit pas Прощанье расцветает вслед: // Seul un adieu fleurira Горчащей сладостью полон наш рассказ! // C'est notre histoire de vie, douce et amère Я остаюсь здесь навсегда // Moi, je suis et serai toujours là За миром дивным наблюдать, // À voir le monde et sa beauté Что изменить нельзя, нельзя... // Et ça ne changera jamais, jamais Последний этап принятия настигает Нёвиллета, отзываясь глухой, уже почти не ощущаемой болью в груди. Образ его Фурины утекает сквозь пальцы, как вода, и все попытки удержать его будут тщетны. Таким будет последний дар его замирающего сердца. Он принимает решение, кажущееся ему единственно верным, понимая, что сожаления все равно будут преследовать его до конца всех эпох этого мира. Он отпускает ее. Зал ахнул. Голубое свечение озаряет стены театра и лица зрителей. Глаз Бога, переливающийся морскими глубинами в лучах прожекторов, сияет перед Фуриной, и она не может оторвать от него свой взор. Источник ее свободы мягко опускается на раскрытые ладони, и девушка осторожно прижимает его к груди, получая самое ценное сокровище в своей жизни. Бросая мимолетный взгляд на верхнюю ложу, она беззвучно шепчет: “Спасибо”. Из зрительского зала раздаются удивленные возгласы и перешептывания: “Какой качественный реквизит!”, “Он настоящий?”, “Я первый раз вижу, как человек получает признание богов!”, “Да не глупи, это нужно по сценарию, он наверняка поддельный”. Нёвиллет не слышит ни одного голоса, время останавливает свой ход. В огромном зале театра их остается только двое. Фурина не смотрит на него, продолжая играть свою роль. Невосполнимое чувство потери пожирает его изнутри, едкий туман выжигает сухие глаза. Под ним, на сцене, актриса проживает историю маленькой океаниды, и ее выступление до того прекрасно, что люди в зале плачут, не скрывая эмоций. Много позже эта история начнет переходить из уст в уста, обрастая новыми подробностями, и яркая звезда вновь загорится на небосводе театральной сцены Фонтейна.