Дакар

***

Пустыня всегда забирает себе то, что считает своим. Она жадная, высохшая старуха, мать и госпожа всех живых существ, которые нашли в себе смелость поселиться посередине пекла; она их пристанище и порой их же убийца. Её трухлявые ноги — ветер, что перемещает песок с одного места на другое. Ветру ничего не стоит засыпать очередной оазис, поглотить под собой дромадёров и их спутников, отважных детей бесконечных белых пятен превратить в исперщённые барханы. Её глаза чёрные, соколиные — остро выслеживают слабых чужаков, отставших от каравана. Среди бесконечных эргов, кажется, теряется значение слова «время». Оно течёт неохотнее, уморённое жаждой, как тонкие струйки солоноватой мутной воды из немногочисленных родников. Здесь иная философия жизни, иные порядки, иные правила игры. И гость либо подчиняется им, либо рискует навсегда пропасть в золотых песках, выпариться под зноем злого солнца и хохот оголодавших до плоти птиц.

***

— Золото, дешёвое золото! — Специи! Мельчайший помол, дешевле не найдёшь даже на Медине! — Платки с драгоценной нитью! Восточный базар Аль-Тумайри в арабском Эр-Рияде пахнет пряным кардамоном и сладкими фисташками. Они щекочат нос ещё зелёным, любопытным до каждого прилавка туристам, и погружают в приятную ностальгию тех, кто уже давно путешествует по подобным местам. Густые сладкие запахи подобно мёду прилипают к коже и одежде. Между многочисленными рядами, больше похожими на бесконечный лабиринт, можно не только стать хозяином вычурной диковинки, но ещё и спрятаться от жары — кусачие лучи теряются среди высоких палаток и домов из песочного камня. Узкие улочки уложены неровной плиткой, на ней же расположены импровизированные «витрины» — отрезы толстых ковров из грубой цветной пряжи. От обилия товаров разбегаются глаза: глиняная посуда, украшения из натурального камня, лампы для бахура, различные сладости и мясные кебабы. Кажется, что здесь найдётся всё, о чём можно мечтать между сном и явью, о чём рассказывала Шахерезада в своих сказках могущественному султану. Вот-вот из-за угла покажется ковёр-самолёт, а затем и палантин с восточной принцессой на шёлковых подушках, которая разрисованной тёмно-рыжей хной ладонью будет угощать бедняков райскими финиками, звенеть монетками. Смуглые громогласные продавцы в чёрно-белых куфиях раскидывают руки в любезных призывах, приветственно похлопывают спины гостей, растягивают полные губы в улыбках. Туристы и местные жители снуют из одной лавки в другую, переговариваются на витиеватом языке и ломаном английском, пытаясь выгодно сторговаться. — Не понимаю, ты хочешь найти что-то конкретное? — мужчина в брендовых солнцезащитных очках с яркой оправой осматривает браслеты и серьги ручной работы. Он отворачивается, не обнаружив ничего интересного, а затем слышит тонкое мяуканье и наклоняет голову вниз. Хосок опускается на корточки, его длинные худые пальцы погружаются в густую шерсть упитанной трёхцветной кошки, начёсывают под широкой мордой, отчего та довольно щурится и помуркивает. — Ты знаешь, как трудно угодить моим сёстрам. Что можно подарить омегам, отец которых имеет состояние шейха? — отвечает ему друг, требовательно принюхиваясь к тестеру гранатовых духов. — Важна не столько цена, сколько попытка удивить. Чёрные волнистые пряди ниспадают на его лицо, непослушно выскользнув из небрежного пучка на затылке. — Приведи им верблюда, Чонгук, — хмыкает Хосок. Он поднимается на ноги и стягивает очки, устало потирает лицо ладонями. Их тихий корейский говор и азиатская внешность значительно выбиваются из общего пейзажа. Многие продавцы принимают молодых альф за туристов, но раздражённое цыканье Чонгука на пятикратную наценку наглядно демонстрирует, что те идеально разбираются в здешнем рынке. — Они каждого альфу в доме сделали верблюдом, куда больше, — Чонгук останавливается на перепутье, чтобы пропустить группу из возбуждённых туристов во главе с крикливым гидом. — Тогда золото? Или одежда? — Хосок задерживает взгляд на висящих платках, проводит по тонкому изумрудному шёлку, который течёт сквозь пальцы, будто вода. — Думаю, они будут рады и тому, что ты наконец-то дома. Их брат весь год разъезжал по миру на раллийном Чемпионате, а тут Джонатан решил подать заявку в Дакар. Фактически, гонки международного масштаба у тебя на балконе. — Это напрягает, — мужчина передёргивает плечами. — Почему? — Потому что я не понимаю — меня повысили или понизили? С первого пилота WRC до первого пилота Ралли Дакар. — Не думаю, что взять Золотого Бедуина проще, чем Кубок ралли, — альфы не сговариваясь останавливаются возле бездомного старца с длинной седой бородой и чётками в дрожащих ладонях, оставляют не меньше двухста риалов, получая на это благословления и пожелания мира. — Благодари Аль Рашида за то, что он оставил тебя в первых пилотах, учитывая, что с тобой случилось в Эстонии. — Если бы он не нанимал штурманов, которые бегут при первых же трудностях и лезут не в своё дело, то я проехал бы всё как нужно. — А ты уверен в том, как нужно? — хитро тянет Хосок, ничуть не страшась хмурого выражения лица мужчины рядом. Они слишком давно знают друг друга, чтобы проверять их дружбу на прочность. — Никто не знает автомобиль лучше, чем водитель, — Чонгук уверенно отвечает, не купившись на уловку того. — Но дело не только в автомобиле, — осаждает, — если не умеешь катать с кем-то на пассажирском, — а у тебя в машине на пассажирском сидит ещё один человек, а не канистра с бензином, — то нужно было подаваться в Формулу. — По сравнению с некоторыми штурманами канистра с бензином была бы полезнее. — Теперь понимаю, почему за последние два года ты сменил… Сколько? Пять штурманов? — Шесть вместе с последним, — кивнул Чонгук, ничуть не стыдясь укоризненного взгляда Хосока, — мне нужен человек, который бы идеально знал своё дело, который бы жил трассой. Заметь, трассой, а не машиной. Я становлюсь гостем, когда ступаю на спецучасток, но я хозяин у себя в салоне. Со штурманом всё наоборот. Будь любезен соблюдать мои правила с того момента, когда перекинул ремень безопасности через грудь. — Но ты буквально объезжаешь спецучасток, — качает головой Хосок, — вы со штурманом не соперники, вы — команда, — альфа закатывает глаза на непроницаемое выражение лица Чонгука: — вот поэтому у тебя нет ни одной победы, несмотря на амбиции и смазливое лицо. — А у тебя нет штурмана, поэтому ты так легко рассуждаешь об этом, — Чонгук парирует, раздражённо щурясь. — В байк-классификации только навигатор, который точно не станет выговаривать тебе в наушник и поджиматься от любого уклонения от курса стенограммы. — Поменяемся? — с готовностью предлагает друг, оглядывает лавку с детскими товарами. Он наклоняется, принимаясь перебирать одежду, которая кажется удивительно маленького размера. — Я люблю только четырехколёсные тачки, ничего личного. Хосок насмешливо фыркает, а затем произносит уже гораздо серьёзнее, утомлённее, словно подобные мысли тяготили его не в первый раз: — В этом году нам уже тридцать. Ты не устал от ралли? Вечная дорога, командировки, ночёвка в номерах отелей и боксах, случайные омеги. Ты не думал о… Семье, быть может? О детях? — он поднимает лицо на Чонгука, который вперился задумчивым взглядом куда-то меж цветастых платков и ковров. Мужчина молчит несколько секунд, чтобы сжать желваки и твёрдо ответить: — Я хочу взять кубок. Дакар это или Международный Чемпионат Ралли. Мне нужно… Нужно, чтобы понять, что всё это не зря. Что я достоин, понимаешь? — альфа переводит чёрные глаза на Хосока. Тот кривит губы, морщась, будто услышал что-то неприятное, горькое до мокроты в горле. — Вряд ли. Слишком разные у нас жизни и обстоятельства, разве нет? — Чонгук на эту фразу лишь подходит ближе и опускается рядом, сжимает тонкое плечо друга, прекрасно понимая, о чём тот думает. — Я никогда тебя не оставлю, — упрямая фраза, возведённая в клятву. — Я верю. Спасибо. — Хосок смотрит на Чонгука благодарным взглядом, а после поднимается обратно на ноги, торопится перевести тему: — Давай всё-таки зайдём в ювелирную лавку? Вдруг найдём что-то стоящее. Чонгук ещё некоторое время пялится на многочисленный товар торговца, размышляя о словах, которые сказал ему Хосок. В них была львиная доля правды, которая выедала Чонгука изнутри уже долгое время, заполняя пустоту гонимыми самим альфой тревожностью и тоской по неизвестности. Такие настигают уже в зрелом возрасте, когда развлечения, которыми раньше можно было залатать дофаминовую дыру, больше не работают. Это не случается в одночасье, но, как назло, заметить изменения в себе бывает намного труднее, чем в окружающих людях. Особенно, если ты не хочешь замечать. Чонгук разгибается и принимается оттряхивать штаны от пыли, а после идёт вслед за другом. Уже полдень, а они так и не нашли подарок для сестёр альфы. Это чревато капризными вздохами и убийственным прищуром отца, но в глубине души Чонгук был рад подобной суете. С каких-то пор проводить время в боксе с Мехари стало утомительнее, несмотря на то, что она — любовь всей его жизни, первая и последняя. По крайней мере, он старательно убеждал себя в этом.

***

— Боже блядский, как же это дорого… — Чимин неприлично приоткрывает рот, замечая ценники, исчисляемые в несколько зарплат штатного штурмана в Сеуле. — Но красиво, — справедливо тянет Тэхён, рассматривая кольцо из белого золота на безымянном пальце. Он щурится на один глаз, при этом успевая ворковать с пожилым торговцем, который из английского, по всей видимости, понимает лишь «скидка» и «покупаю», но всё равно жадно всматривается в реакцию омеги. Шасси самолёта коснулись нагретого агрессивным эр-риядским солнцем асфальта ровно в тот момент, когда Чимин подумал о том, что его спина из-за одной и той же позы на протяжении шести часов полёта эконом-классом вот-вот помашет ручкой. Тэхён великодушно пообещал ему массаж, а после того, как они вместе приняли душ и привели себя в порядок, потянул Чимина по ближайшим базарам. Они не имели шансов на сон, потому что в столице Арабии день только набирал обороты и сбивать весь режим было равно самоубийству. Тэхён нашёл лавку с золотом со скоростью болида и энтузиазмом надрессированной овчарки. Внутри «Волшебной лампы» пахло бахуром, а за толстыми стёклами витрин зазывающе поблёскивали украшения для самых избирательных покупателей, чей кошелек по тяжести не уступал драгоценным каратам. — Не говори, что ты хочешь купить это, — Чимин краем глаза замечает, как продавец с хитрым блеском в чёрных глазах вскидывает голову при слове «купить». — Только после того, как ублюдок-редактор переведёт гонорар за последний роман, — беспечно отмахивается Тэхён. Он бережно стягивает кольцо и передаёт в руки поникшему арабу, поворачивается к витрине, принимается задумчиво постукивать короткими ногтями по стеклу. — Тот, где частное судно богатенького омеги потерпело крушение аккурат возле необитаемого острова, а кроме него на яхте оказался только сексуальный капитан? — Чимин лукаво высовывает кончик языка, медленно облизывая им мягкую верхнюю губу. — Точно, — щурится Тэхён, довольно ухмыляясь. — Ах, эта сцена с горячим сексом на открытой палубе… Они оба тихо смеются, то и дело переглядываясь. Омеги дружили ещё с университетских времён; знали цену их связи, никогда не ставя под сомнение доверие между ними, несмотря на то, что знакомство началось с взаимной неприязни и драки в туалете альма-матер из-за неаккуратно брошенной фразы. Совместные часы отработки в качестве наказания от ректора неожиданно крепко сблизили омег, и под конец они странным образом поменяли мнение друг о друге в противоположную сторону. Чимин практически единственный, кто с самого начала поддерживал рвение Тэхёна к писательству. После окончания учёбы на некоторое время он приютил омегу к себе, потому что тот полностью сосредоточился на текстах и попытках потеснить пьедестал прославившихся авторов, упрямо продвигая свои романы. И, в конце концов, ему это удалось. На свой первый гонорар Тэхён сводил омегу в самый дорогой ресторан Сеула, где они распивали игристое вино и ели сочные стейки практически до самого закрытия, а после целовал Чимина в раскрасневшиеся мягкие щёки, называя его своим другом до конца жизни и в следующей. Чимин бы не променял Тэхёна ни на одного альфу, и знал, что это абсолютно взаимно. Если в жизни омег и было что-то светлое и хорошее до бабочек в животе, так это присутствие друг друга. Может быть, поэтому Тэхён был первым, кому в разгар громкой истерики позвонил Чимин, когда только узнал об изменах мужа. В ту же ночь они вместе отправили иск о разводе, а после Чимину же пришлось успокаивать друга и отговаривать его от идеи проколоть шины новенькой иномарки своего уже старенького альфы. И, скорее, от жалости к машине, чем к Ынги. Совсем скоро Тэхёну надоедает рассматривать украшения, и он юркает в сторону выхода, предупреждая о том, что пройдётся поблизости в поисках воды и сладостей. Когда тот уходит, Чимин чувствует себя уже не так уверенно, но зазывные переливы золотых браслетов вынуждают его задержаться ещё на несколько минут. Другие немногочисленные покупатели и случайные туристы спокойно снуют рядом, откуда-то с конца ряда слышится ритмичный бой дарбуков, а от запаха жирного мяса пустой желудок жалобно сводит. Омега ищет глазами продавца и кивает, на что тот пулей подскакивает к нему, с готовностью и урчащим лепетом принимается обслуживать омегу. Он несколькими профессиональными движениями застёгивает на тонком бледном запястье приглянувшийся Чимину браслет, не забывая при этом заискивающе нахваливать товар. Омега неторопливо водит руками по воздуху, чтобы понять, не большевато ли ему украшение, невольно засматриваясь на переплетённые хрупкие звенья цепочки. В тёплом свете прелестно сверкают тонкие миниатюрные цветки клевера, создавая почти что гипнотический эффект. Он приподнимает голову и замечает собственное отражение в нескольких зеркалах размером с ладонь. Те были приклеены прямо на глинянную стену, с плохо обработанными грубыми краями, будто собраны из крупных осколков, однако от них всё равно ощущалась какая-то особенная атмосфера, история. Быть может, в их отражениях когда-то оказывалась сама принцесса Саудовского королевства, скрытая чёрным сатином, а может, последняя беднячка, что заглянула в лавку из чистого любопытства. И едва ли на первой золотые полотна выглядели так правильно и восхитительно, как на второй. Неторопливой кошачьей походкой омега ступает к стене, занавешенной тонкими многочисленными платками. Он сталкивается плечом к плечу с забрёдшим в лавку альфой и, не отводя взгляда от зеркальной поверхности, тихо извиняется. Чонгук удивлённо вскидывает голову, впервые за долгое время слыша корейскую речь не от Хосока. Он оборачивается и замечает невысокого мужчину в приталенной футболке и широких брюках с логотипом знакомой марки авто на округлых ягодицах, с трудом отводит потяжелевший взгляд наверх. Кореец. Омега. Абсолютно в его вкусе. Миниатюрный, но с вызывающе широкими бёдрами, идеально ровной гордой осанкой. На оголённой в пару сантиметров бронзовой коже поясницы выглядывала соблазнительная загадочная татуировка, отчего подушечки пальцев альфы начало жечь от фантомного желания прикоснуться, погладить, оттянуть резинку широких грязно-серых джинс, чтобы увидеть больше. Незнакомец нерешительно приподнял запястье, и Чонгук вдруг понял — тот примерял одну из безделушек, за которую альфа не дал бы и тысячи риалов. Но у самого омеги, кажется, она вызывала неподдельный интерес. Чёрные большие глаза Чонгука внимательно и с долей очарованности следили за каждым движением незнакомца: тыльная сторона ладони нежно ведёт по острой линии челюсти, почти невесомо проходится по пухлым губам. Омега любуется то ли своим лицом, то ли браслетом, который как влитой сидит на его руке. Несмотря на то, что Чонгук не любил громких слов, он всё равно с уверенностью мог сказать, что кукольное лицо того не сравнилось бы ни с одной драгоценностью в этой лавке. В каждом из многочисленных зеркал отражались омежьи глаза цвета горького шоколада. Поволока удовольствия покрывала их, выдавая его состояние, и Чонгук невольно представил подобный томный взгляд уже совершенно в ином контексте. Альфа не сошёл с ума. Он видел много красивых омег, милых и дерзких, превосходных в собственной оболочке. Но природный магнетизм, томность в каждом жесте, вдохе, прикосновении… Этот незнакомец — исключительная маленькая штучка. Слишком опасная для того, чтобы подставить под его ладони обнажённое горло, но настолько изящная, что даже второсортный браслет на нём кажется элитным брендом. Чонгук проталкивает воздух через спёртое горло, заранее осознавая, что проиграл дикому порыву внутреннего «я». Он оборачивается к прилавку и спешит к продавцу, находу вынимая жирно набитый кошелёк, выуживает оттуда несколько крупных купюр. Рваным кивком головы в сторону омеги альфа поясняет для торговца суть просьбы и после нескольких уточняющих фраз на арабском, торопливо покидает лавку, отпуская вожжи судьбы из своих рук. Встретить кого-то на Аль-Тумайри во второй раз, если у тебя нет никакой информации о челов еке, кроме «омега, красив до желания сутки напролёт», практически невозможно. И Чонгук знает об этом как никто другой.