Единственный

Когда она только попала в Мондштадт, все смотрели на неё с удивлением и ярко выраженным сочувствием. Исхудавший, бледный, покалеченный ребёнок с сияющим колючим холодом крио глаза бога в руках не мог вызывать ничего, кроме сочувствия. Розария злилась – искренне, но тихо. Неужели она, прошедшая через столько трудностей заслуживает только позорной жалости к своей судьбе? Неужели она, выросшая как дикий цветок где-то среди гор и скал, выросшая вопреки всему на свете, не вызывает ни капельки восхищения? Розарии было всего четырнадцать лет и ей хотелось увидеть, хотя бы немного восторга в глазах смотрящих на неё. Но всё, что получала она – сочувствие в глазах монашек. Глаз бога яростно колол пальцы, когда она сжимала его в руке после очередного "мне жаль, что с тобой это случилось" и опущенных к полу глаз собеседника. Вот же оно – доказательство её силы, обжигающее мёртвым холодом. Кэйа первый, кто восхитился. Кэйа увидел её во время ночной тренировки – непонятно, как только сбежал с винокурни, да ещё и без Дилюка. Втихую смотрел из кустов, а когда Розария почувствовала чьё-то присутствие и одним движением повалила его на землю и приставила копьё к горлу, выдохнул тихое "вау". Кэйа говорил, что Роза очень сильная и Розария, не меняясь в лице, лишь неловко опускала глаза, впервые смущаясь от чьих-то слов. Кэйе было шестнадцать и Розария заранее знала, что ей ничего не светит. Кэйа восхищался ей, но куда сильнее Кэйа восхищался Дилюком. Розария лишь сжимала кулаки в такие моменты – ей было всего четырнадцать, и было тяжело принять, что сердце Кэйе уже отдано другому. Ей хотелось вырвать сердце из груди – своё или кэйино, она не понимала. Розария не знала нежности. Разбойники не знали ничего светлого и Роза росла без тепла и любви. В Мондштадте она была чужой, пряталась от людских глаз, предпочитая толпе весёлых рыцарей, чересчур правильных монашек и смеющихся пьяниц тишину окрестностей, звёздное небо и промозглый ветер. Казалось, даже ветер дул для Розарии по-другому. Мондштадтцы говорят, что ветра в регионе хоть и свежие, но ласковые, словно сам Барбатос треплет волосы и одежды своих людей. Розарии свежий ветер колол щёки, путал волосы. "Барбатос гневается, что ты недобросовестно служишь ему," – сказали бы монашки. Розария думала, что Барбатос видимо учитывает её судьбу и не пытается быть с ней нежным. Кэйа был первый, кто смог быть с ней ласковым. Не в привычном смысле этого слова. Кэйа переплетал их холодные пальцы, целовал её щёки, никогда не спрашивая разрешения. Кэйа не говорил, что это временно, Розария предпочитала об этом не думать. Дилюк вернётся через год, через два, через пять лет, и Кэйа пойдет к нему. Упадёт в его тёплые объятия, даст осыпать лицо горячими поцелуями, разрешит провести тёплыми руками по спине. Розария знала, что она не замена. Кэйа просто пытается согреться, ищет то необходимое ему тепло, которое потерял ещё тогда, в жестоком апреле. Розария тепла дать ему не могла – она промерзла, пропиталась своим холодом насквозь. Розария лишь обнимала его подрагивающие плечи, проводила кончиками пальцев по швам рубашки. Кэйа и Розария создавали иллюзию любви. Было ли это необходимо Розарии? Точно нет. Нужно ли это было Кэйе? Определенно да. Розария давала ему всё то фальшивое тепло, которое могла дать. Розария не возражала, когда Кэйа в поцелуи выдыхал тихое "Люки..." Кэйа – не её. Кэйина любовь – не для неё. Их подлунные свидания, распитые на двоих бутылки вина – лишь утешения для него. *** Кэйа ушёл, как только Дилюка заметили в Мондштадте. Розария не удивилась, когда заметила их вместе в таверне, непринужденно болтающих о чём-то не очень важно. Кэйа смеялся искренне, наконец посвящая свою радость именно тому, кому она и должна принадлежать. Розария села за дальний столик, достала последнюю сигарету и закурила, не обращая внимания на поморщившихся соседей. Дилюк легко улыбался уголком губ – значит они помирились. Розария облегчённо выдохнула. Кэйа счастлив, Кэйа будет с тем, кого он по-настоящему, искренне, чисто и нежно любит. Розария останется одна – ну и пусть. У Розарии на судьбе написано быть вечно одинокой. Розарии было двадцать лет и она постукивала пальцами по столу, чувствуя себя то ли самой счастливой на свете, то ли самой несчастной. Тяжёлая, убивающая любовь поселилась в её сердце ещё тогда, когда Кэйа выдохнул своё "вау", когда Розарии было четырнадцать. Кэйа, проклятый смеющийся, счастливый Кэйа словно поселился в её голове, в её душе. "Он счастлив – это главное," - повторяла в мыслях, как молитву. "Он счастлив – это главное, тебе никогда с ним не быть". "Он счастлив не с тобой". Сигарета обожгла пальцы. Время близилось к закрытию, таверна пустела и Розария поспешила скрыться в темноте вслед за толпой шатающихся пьяниц.