Твои глаза угольного цвета | Дмитрий Матвеев

«Ибо не то делаю, что хочу, но что ненавижу, то делаю»

— Послание к Римлянам 7:15

Я хожу на исповедь каждую неделю с самого детства — будто можно вычистить душу, как пол. Но последние два месяца… я просто сдалась. Сну, пустоте, тишине — любой возможности не быть собой. — Святой отец, я согрешила, — прошептала я, склоняя голову. Мой взгляд упёрся в ткань длинной чёрной юбки — она почти касалась пола, прикрывая колени. — Что ты совершила, дитя моё? — мягко спросил священник, глядя с положенной ему печалью и участием. — На этой неделе… я поддалась чревоугодию и унынию. Много плакала. С ненавистью думала о себе. Надевала нескромную одежду. Пила и ела всё подряд — вредное, ненужное… — я говорила едва слышно, с опущенной головой, чувствуя, как сердце сжимается от стыда. — Дитя моё, подними голову, — тихо сказал он. Я подняла глаза. Его взгляд был спокойным, но внимательным — будто искал что-то между строк. — Ты действительно сожалеешь о своих грехах? — Да, святой отец. Сожалею, — кивнула я, не отводя глаз. Он начал молитву, а я закрыла глаза, слушая ровный, монотонный голос. «Скорее бы всё это закончилось» — пронеслось в голове, как плевок. И сразу же — стыд, почти физический. Как будто согрешила снова, прямо посреди молитвы. — Господь всепрощающий. Он прощает твои грехи, дитя моё, — сказал он, закончив молитву. — Поторопись, скоро начнётся утренняя служба. Я кивнула, слабо, почти незаметно, и, взяв сумку, вышла из тесной исповедальни. В храме уже собралось множество людей. Они двигались неспешно, рассматривали иконы, словно ищущие в них ответ или утешение. Воздух был тяжёлым от ладана, света было мало — будто само здание просило тишины. Запах ладана всегда действовал на меня, как детская молитва. Успокаивал, будто гладили по голове. Но сегодня… он был как дым от пожара — удушающий, слишком густой. Я подошла к знакомой женщине у церковной лавки, вежливо кивнув. — Евдокия, — почти шёпотом сказала она, — ты такая молодец, что не пропускаешь воскресные службы. — Не могу себе этого позволить, — ответила я, поправляя платок. Кажется, придётся исповедаться ещё раз. За ложь. С зажжённой свечой в руках я встала чуть поодаль от остальных, наблюдая, как тает воск, вдыхая запах тлеющего ладана. Внезапно я почувствовала, как воздух за спиной сгустился. Будто зажгли спичку слишком близко к коже. Дыхание — тёплое, тихое, почти интимное — коснулось затылка. Я смутилась, сделала пару шагов в сторону, пытаясь стряхнуть наваждение. Но мысли теперь были только о нём. О человеке, который позволил себе подобную наглость. В храме. Во время службы. Мне бы хотелось списать это на воображение, но… нет. Это было слишком реально. Я всегда чувствовала неловкость, когда кто-то подходил слишком близко или слишком пристально смотрел. Щёки мгновенно наливались краской, взгляд опускался в пол, а руки начинали предательски дрожать. После окончания службы я поднялась по узкой деревянной лестнице на второй этаж — в кабинет настоятеля. Постучала тихо, едва касаясь дерева. — Евдокия, рад тебя видеть, — кивнул отец Петр. — Здравствуйте… Я закончила ваш заказ, — сказала я, доставая икону. На лице мужчины отразилось удивление. Он поправил очки, взял работу в руки — и улыбнулся, искренне. — Великолепно… — прошептал он, не скрывая восхищения. — Чудесно. Евдокия, вы даже раньше срока. Благодарю вас, — он положил белый конверт на стол. — Рада быть полезной. Во имя Господа, — тихо ответила я, убирая конверт в сумку. — С вашего разрешения, я пойду. — Конечно. Господь да хранит тебя, дитя моё, — сказал он мне в след. Спустившись вниз, я остановилась у церковной лавки, чтобы купить свечи. Главный зал почти опустел. Только пара человек. И один — тот, кто сразу бросился в глаза. Высокий. Худощавый. Чёрные волосы спадали на бледное лицо. Его одежда — чужая для этих мест. На пальцах — кольца. А кожа — покрыта татуировками, будто вырванными из другого мира. Я не могла отвести взгляд. Пока он не повернулся. Я резко опустила глаза на витрину, чувствуя, как вспыхнули щеки. Поправила платок, прикрывая лицо. «Кажется, мне снова на исповедь», — подумала я, проклиная себя за это. Подойдя к подсвечнику, я вставила свечи, шепча молитву, стараясь очистить мысли. Но всё тщетно. Он снова появился в голове. Этот странный парень. Его взгляд. Его улыбка — совершенно неуместная, почти дьявольская. «Одержимый или просто идиот», — подумала я, отгоняя его из головы. Развернувшись, я чуть не столкнулась с ним. Он стоял прямо за моей спиной. Я едва не опрокинула подсвечник. Он смотрел, как смотрят охотники на загнанную лань — с лукавым спокойствием. Улыбка не сулила опасности. Но именно в этом и было что-то страшное. Глаза — как два угля, прожигающие насквозь. Он не стеснялся. Изучал. И я тоже смотрела — будто в гипнозе. Осознав это, я вытаращила глаза и поспешно опустила их. — Простите… — пискнула я, торопясь отойти, вновь поправляя сползающий с волос платок. Он был чужим здесь. Совершенно чужим. Будто вышел из самой преисподней. Глаза — адские. Пронзающие. Завораживающие. Отвратительные. Прекрасные. Я попрощалась с женщиной из лавки и поспешила к выходу. «Просто уйти.» Единственное желание. На ступенях я остановилась, чтобы перекреститься трижды. — Мне очень знакомо твоё лицо, — послышалось прямо у уха. Я вздрогнула. Голос был низким, спокойным. Но в нём… что-то было. Что-то, от чего перехватывало дыхание. Обернулась. Чуть не оступилась. Он поймал меня за локоть, не давая упасть. — Спасибо… — прошептала я, отстраняясь, желая сбежать. Он наклонил голову, не сводя с меня глаз. Взгляд скользнул по моему телу — неторопливо, почти лениво. Играл. Не охотился. Просто играл. — Странно, — сказал он, почти задумчиво. — Такая святая снаружи… и столько бурлящей тьмы внутри. Я это чувствую. Я обхватила себя руками, в ужасе. — Что вам нужно? — спросила я. — Мне? — он усмехнулся. — Можешь оставить номер. Его равнодушие было почти издевательским. Я вздернула подбородок. — Я не общаюсь с богохульниками. Прощайте, — отчеканила я, убегая по ступеням вниз. — Увидимся, Лилит, — сказал он, будто знал, что я всё равно услышу. И имя ударило, как раскалённый металл — прямо в голову. Я передвигала ногами всё в том же темпе, с каким шла с самого начала, но внутри всё уже рвалось на бег. Не помню, как добралась до дома — словно летела на ватных ногах, не думая о такси. Всё было заполнено им. Его дьявольский прищур с тенью усмешки стоял перед глазами, будто запечатанный кадр. Таких глаз я не видела раньше. Даже в нашем маленьком городке, где я знала всех поимённо, не было взгляда настолько зловещего, пронзающего насквозь. Даже у самых закоренелых. Я совсем недавно приехала в этот город. Выбраться из-под родительской опеки оказалось сложнее, чем я ожидала. Глубоко верующие, они держали меня на коротком поводке. Без разрешения отца — ни шага. У нас в семье царил патриархат, который можно было бы назвать новомодным словом — абьюз. Но после долгих уговоров, угроз, слез и крови, а еще и моего обещания вернуться домой сразу после окончания института, отец, нехотя, дал благословение на переезд. Моя жизнь изменилась сразу, стоило мне пересечь черту этого города. Я поступила в университет, почти сразу получила заказ на икону — это было несложно: молва о моих работах среди церковных мастеров шла давно. Город встретил меня удивительно мягко. Хотя я уезжала с тревогой, почти уверенная, что скоро вернусь обратно. Дом уже стоял поперёк горла — да и назвать его домом было сложно. Первые два месяца самостоятельной жизни стали лучшими в моей жизни. Я обустроила квартиру, доставшуюся от дедушки, превратив её в нечто уютное и живое. Родители не общались с ним, считая его нарушителем Божьих законов. Всю жизнь старались отгородить меня от него, хотя он всегда тянулся ко мне. И я — к нему. Когда появился мой первый телефон, мы начали общаться тайком. Он был другим. И жил как-то иначе. Я не знала, кем он был на самом деле, почему оставался один в последние годы, но он был живым — и по-своему красивым. Меня не пугало отсутствие друзей. Постоянные звонки родителей с лихвой восполняли дефицит общения — иногда до такой степени, что хотелось отгородиться от всего мира. Теперь у меня был интернет без ограничений, без чистки истории и страха быть пойманной. Всё стало легче. Я даже стала радостней. Друзей у меня никогда и не было. Пара знакомых по воскресным кружкам, с которыми мы виделись только на занятиях. В школе одноклассницы меня сторонились, чаще стараясь задеть. Мальчики были проще — но общение с ними мне попросту запрещалось. Но у меня был парень, с которым я втайне пряталась по школе. Заварив крепкий чай, я села в своей мастерской — комнате, где царил лёгкий творческий хаос после ночного порыва вдохновения. Убирать не хотелось — хотелось продолжать, пока не нужно уходить на занятия. Ночь выдалась беспокойной. Я почти не спала. Каждый раз, когда закрывала глаза, передо мной снова возникал тот парень из церкви. Зачем он вообще туда пришёл? Явно не молиться о здравии. Его странное внимание ко мне, знание моего псевдонима — всё это тревожило. Меня могли знать только в Европе. Я работала только на ту аудиторию, да и сайт был недоступен из России. Шанс, что он меня узнал, казался ничтожным… и всё же — он знал. Это пугало. Сны, которые меня мучили после встречи с ним, были непристойными. Я просыпалась с жаром на лице, в испарине от собственного стыда. Что за чертовщина? Он мне просто не мог нравиться. Совсем не тот типаж. На воскресных уроках нас учили: если снятся такие сны — значит, душа под властью бесов. Я не верила раньше. Но теперь… — Какого чёрта… — прошептала я, очнувшись под утро. Решив не продолжать пытки, я пошла в душ, затем заварила ромашковый чай — нужно было привести нервы в порядок. Сегодня первый день в институте. И мне нельзя волноваться — особенно из-за ночных наваждений. Институт был огромным. Настоящий монумент. У входа столпились студенты. Слава Богу за таблички с названиями факультетов — иначе я бы провалилась от стыда, спрашивая у каждого прохожего. Я теребила ремешок сумки, всматриваясь в преподавателей. Когда увидела нужную табличку — выдохнула с облегчением. — Всем привет, — выдавила я, натянуто улыбаясь. Все взгляды на секунду уткнулись в меня — скользнули сверху вниз. Я сжала губы, но не убрала улыбку. — Приве-ет, — протянула одна из девушек с живым лицом, — Я Алина, — она протянула руку. — Евдокия, — пробормотала я. — Просто Ева. — Евдокия? — с удивлением повторила она. — Никогда не встречала никого с таким именем… Но знаешь, звучит здорово. Тебе идёт. Это было неожиданно. И приятно. — Спасибо, — кивнула я. Когда разговоры продолжились, и внимание спало, стало легче. — Стесняешься? — прошептала Алина. Я кивнула. Она тут же взяла меня под локоть. — Пошли, встанешь со мной. С первого ряда открывался вид на всё пространство — кипящее от студентов. Переволнованные первокурсники, перетаптывающиеся, как я. Единственная опора — Алина. Такая уверенная, лёгкая. Она стояла рядом, словно прикрывая. — Ты ведь не местная? — спросила она. — Нет. Шесть часов от Москвы. — Сразу видно, — улыбнулась она. — Скромница. Я только улыбнулась в ответ. Алина села со мной. Я не знала, можно ли считать это началом дружбы, но если да — то это было впервые. Подозрения у меня были… но всё равно — я была рада. Голос преподавателя монотонно объяснял правила и структуру корпуса. Я записывала, изредка переглядываясь с Алиной. — Слушай, а куратор ничего такой, — усмехнулась она, наклоняясь ближе. Я пожала плечами — мне было всё равно. Получив расписание, мы решили пройтись по корпусу — чтобы потом не плутать. — Мы собираемся в кафе, — сказала Алина. — Пойдёшь с нами? Я задумалась, потом покачала головой: — Наверное, нет. Вечером занята. — Брось, — она потрепала меня по плечу. — Соглашайся. Познакомимся с группой, будет проще потом. — Ладно, — выдохнула я. — Наверное, ты права. — Вот и отлично, — обняла она меня за плечи. — Умница. Мы уже выходили из корпуса, когда мои ноги вросли в пол. Сердце — под горло. Среди старшекурсников, заходящих в здание, я увидела его. Тот самый парень из церкви. Он смеялся с друзьями. Когда наши взгляды встретились, его брови едва заметно приподнялись. А потом — всё та же ухмылка. Угольные глаза. Заставляющие дрожать. — Ты чего? — хихикнула Алина, уводя меня вперёд. Я едва шла — ноги стали ватными, язык прилип к нёбу. — Первокурсницы в этом году — огонь, — свистнул кто-то. — Что скажешь, Дим? Я зажмурилась. Но всё равно посмотрела. В его глазах снова мелькнул огонь, будто он играл со мной на незримой грани. — Хорошенькие. Пока ещё святые, — усмехнулся он. Я сглотнула, не останавливаясь. — Слюни подберите, мальчишки, — бросила Алина, открывая мне дверь. Как ей хватает смелости — не знаю. Но я была благодарна. Без неё я бы утонула. — Это, кстати, члены местной группы. И красавчики, конечно, — с восхищением проговорила она. — А ты откуда знаешь? — удивилась я. — Мы… — замялась она, — Тусовались… пару раз. — Он они не понравились, — пожала я плечами. — Нахальные. Алина кивнула. Особенно Матвеев, ну, который в черной рубашке. И она говорила про него… Дома я опустилась на диван. Руки дрожали. Если он знает мой псевдоним — значит, видел, как я работаю. А если видел, то… — Твою мать… — выдохнула я. — Прости, Господи. Не дай Бог, он кому-то расскажет. Отказаться от стримов я не могу. Жить в Москве — дорого. Я вырвалась — и хочу жить. Хочу быть, как все. Больше не хочу бедности. За что мне всё это? Почему он снова появился? Он не уйдёт. Я это чувствую. А я ведь только начала дышать. Этот Матвеев выглядит как проблема. Большая. С надписью на лбу: СТОП. Но он не исчезает. Он уже в моей голове. Даже во снах. Если бы я верила в гадалок — пошла бы к первой встречной. Но я могу пойти только в церковь. На экзорцизм. Потому что, судя по снам… бес сидит не только в голове.