Твои глаза угольного цвета | Дмитрий Матвеев

«И не веди нас во искушение, но избавь нас от лукавого…»

— Евангелие от Матфея, 6:13

— Ты так и будешь меня преследовать? — усмехнулась я, глядя прямо в объектив камеры. После бурной ночи, которая больше напоминала побег в новую жизнь, удалось хоть немного выспаться и привести себя в порядок. Стрим — как якорь в расписании: хотела я того или нет, но пришлось вернуться в кадр. Как и в прошлые разы, едва начался эфир, Матвеев вытащил меня в приват. — Пока мне не надоест, — раздался голос из колонок. Тембр его изменился. Ни следа от того Димы, которого я видела в клубе. На его месте снова был тот самый — холодный, резкий, бескомпромиссный Люцифер. Я закатила глаза, едва сдерживая раздражение. — Чего тебе надо? — выдохнула, чувствуя, как внутри начинает скручиваться узел. — А ты можешь предложить что-то новое? — в голосе звучала насмешка. — Я не об этом. Цокнула языком. — Почему ты каждый раз так делаешь? Зачем? — Делаю что? — хмыкнул он. — Ждёшь, пока я выйду онлайн, и сразу утаскиваешь в приват. — Не хочу, чтобы ты раздвигала ножки перед каким-нибудь извращенцем. Секунда тишины. Я моргнула, не сразу поняв, что он всерьёз. Обычно на такие вещи он отшучивался. А теперь — нет. — Хочешь сказать, ты не извращенец? — Я? — он рассмеялся коротко, почти хрипло. — Гораздо хуже, Лилит. — Пока ещё Ева, — усмехнулась в ответ. — И, знаешь, сомневаюсь, что ты способен переплюнуть хотя бы одного из тех, кого я уже заблокировала. Он снова усмехнулся, но тише. — Например? Что они просили тебя сделать? — Ну-у… Я вытянула голос, склонив голову вбок. — Последний хотел, чтобы я «попрыгала»… — сделала кавычки пальцами, — на ножке стула. Под идиотскую песню. Я передёрнулась от воспоминания. В ответ раздался смех. — Серьёзно? — всё ещё смеясь, сказал он. — Люди и правда странные. Хотя… психика у них пластилиновая, не удивлён. — А у меня после таких «заявок» — неприятный осадок, — пожала плечами, глядя в своё отражение на мониторе. — Планируешь сходить в церковь в воскресенье? — спросил он неожиданно, и я вздёрнула бровь. — Хочешь снова испортить мне службу? — Испортить? — хмыкнул. — Даже не думал. — Да ладно! — фыркнула я. — Как будто это я стояла и сверлила тебя глазами. — Не моя вина, что твоя светлая душонка притянула меня, — щёлкнул он языком. — Притянула? — теперь обе брови сдвинулись к переносице. Воздух стал тяжелее. Его тон снова начал пугать меня. — Притянула, — подтвердил он. Я не видела, но могла поклясться: он кивнул. — Меня зацепил контраст. Свет в тебе и тьма, что у тебя в голове. Редкое сочетание. — Ты бред несёшь, Матвеев, — поморщилась я. — Что теперь не так? — раздражённо отозвался он. — Ты будто думаешь, что вправе анализировать меня, будто ты знаешь, кто я. Пришёл в храм — и решил, что можешь меня читать. — По-моему, мы уже это обсуждали… — пробурчал он. — Разве? — я приподняла подбородок, наигранно задумавшись. — А-а… это когда я сказала, что у тебя взгляд как у дьявола? — Не только взгляд. — я почти увидела, как он приподнимает уголок губ. — Пугай, сколько хочешь. Я в это не поверю, — качнула головой, замирая на секунду. Врать себе было тяжело. Я ведь уже начала верить. — Как скажешь, — усмехнулся он спокойно. — И всё же… — я прикусила губу, …только я подумаю, что ты стал раздражать меня меньше, и снова ошибаюсь. На лице появилась кривая, вымученная усмешка. И всё-таки я не отключилась. Дима рассмеялся — на этот раз громче, почти заливисто. Смех его, хрипловатый и живой, будто расколол воздух пополам. — Ты мне нравишься гораздо больше, когда злишься, — сказал, сквозь смешок. — Сразу видно, как в тебе засыпает милая Ева и просыпается чертовски сексуальная Лилит. Я вытаращила глаза и несколько раз моргнула, не веря в то, что услышала. — Эй! — перебила резко. — С какого момента ты перестал быть хамом и начал говорить мне… — запнулась, ища подходящее слово. — Комплименты? — подсказал он, почти невинно. — Комплименты? — рассмеялась в ответ. — Матвеев, то, что ты называешь «комплиментами», больше смахивает на тонкое издевательство. — С моих уст — это высшая форма признания. — Соболезную твоим подружкам, — всё ещё не могла сдержать смех. Мы проговорили почти час. И за всё это время он ни разу не попытался раздеть меня взглядом или склонить к чему-то… типичному для приватного чата. Абсурдно, но разговор вышел вполне осмысленным. Даже приятным — насколько это вообще возможно между нами. Он шутил много и умело. Его смех звучал чертовски заразительно, а юмор — тонкий, с лёгким привкусом тьмы — попадал точно в цель. Я тоже сумела его рассмешить. И на какое-то мгновение возникло ощущение, будто Дима — обычный парень. Почти. Наверное, он бывает нормальным. Иногда. Проснулась на удивление рано, особенно для выходного. Надо было собираться в церковь — я просто обязана была туда пойти. После всего, что случилось за последнюю неделю, это казалось необходимым. Если бы отец узнал, чем я занималась… Наверняка уже закопал бы меня заживо, своими же руками. Без колебаний. И ведь поверил бы, что поступил правильно — во благо. Хотя, по правде, за ним и самим тянулся список грехов на несколько жизней. Особенно то, как часто он поднимал руку. То, что считается недопустимым — и в Библии, и в нормальном обществе, — в его доме было нормой. И не только в нашем. Таких семей — тысячи. И всем плевать. Перед исповедью, как всегда, начинало лихорадить. Тошнотворная смесь стыда и вины поднималась внутри, будто волна, разбивающаяся о грудную клетку. Я села на старый деревянный стул в тесной исповедальне, опустила взгляд. Молодой батюшка наблюдал за мной пристально, будто видел насквозь. Хотелось исчезнуть. — В чём согрешила, дитя моё? — спросил, сцепив пальцы в замок. — Я… — голос дрогнул, слова застряли в горле. — Говори всё, что тревожит душу, — произнёс мягко. Его влажная ладонь неожиданно легла мне на колено — в том месте, где разрез платья немного приоткрывал кожу. Я замерла. Глаза расширились, сердце ударилось о рёбра и ускорилось втрое. Дыхание сбилось. — Бог — всепрощающий, — добавил он с мягкой улыбкой. Заёрзав на стуле, стараясь сбросить его руку с колена, я продолжала упрямо смотреть на его пальцы, не решаясь взглянуть выше. — Я… — прохрипела, испугавшись даже собственного голоса. — Я пила алкоголь, — пробормотала, чувствуя, как его пальцы сжались чуть сильнее. — Повелась на поводу веселья и… была в клубе, — рука скользнула выше, по бедру, но я осталась сидеть, как вкопанная, парализованная страхом. — Эти грехи прощаемы, — сказал он, медленно заправляя прядь волос за ухо, — или есть ещё что-то, что Господь должен знать, чтобы простить тебя? — Его пальцы уже подбирались к краю юбки. Он провёл по шее, от чего я сжала зубы до боли. — Ненависть, — выдохнула сквозь зубы. — Я чувствую ненависть. Такое уже случалось. Только в тот раз я не убежала. Боялась кары Божьей, которой он пугал, и просто… позволила. Не отбивалась. Только глотала слёзы, катящиеся по щекам. В носу до сих пор стоит тот запах — ладан, пот и затхлая ряса. Помню, как на его сморщенном лбу выступила испарина, помню взгляд — грязный, вожделеющий — на моё тогда ещё несформировавшееся тело. Я была ребёнком. А он — втрое старше, втрое тяжелее. У меня не было шанса. Я тогда не рассказала об этом. Дома не поверили бы. Скорее всего, наказали бы — поставили бы на колени в гречку. Или горох. Я рванулась вверх, шумно втянув воздух, и схватила сумку, будто спасательный круг. — Куда же ты, дитя! Бог ведь здесь и слышит тебя, — произнёс он за спиной. — С такими прислужниками Бога, — сказала, не оборачиваясь, — его здесь давно нет. Ты сгоришь в аду за то, что делаешь. Он дёрнул меня за руку и прижал к себе спиной. — Ты не можешь уйти, — прошептал в самое ухо. — Исповедь ещё идёт. И самый страшный твой грех — красота. За неё тебе придётся долго исповедоваться. Внутри всё клокотало — злость и адреналин распирали грудь, словно кипяток под кожей. Я со всей силы наступила каблуком на его ногу. Он вскрикнул, разжав хватку, и тогда я, резко повернувшись, ударила его сумкой по голове. — Не смей даже произносить имя Божье! — бросила напоследок и выбежала, распахнув тяжёлую дверь. Злость и адреналин слились в единый поток, захлёстывая с головой. Я была на грани — или закричать, или разрыдаться. Всё казалось мутным, будто сон на грани кошмара. Только когда остановилась, поняла, что уставилась в знакомую ткань — чёрно-красный свитер. Он стоял совсем близко. Сначала просто смотрел. Потом, медленно, двумя пальцами приподнял мне подбородок. В его чёрных, почти беззрачковых глазах что-то дрогнуло. Я почувствовала лёгкое щекотание под кожей, будто тонкие, полупрозрачные черви ползли по вискам, за ушами. Захотелось почесать лицо. — Дима?.. — прошептала, только сейчас осознавая, что уже добрую минуту безмолвно смотрю на него. — Сможешь дойти до машины? — спросил, отводя взгляд к двери. — Чего? — переспросила, всё ещё не понимая, что происходит. Мир сжался до маленького квадрата, в который помещались только мы с ним. Остальное — как за стеклом. Матвеев взял меня за запястье и вложил в ладонь ключ-брелок. — Подожди в машине, Ева, — сказал и вдруг злобно усмехнулся. Я узнала эту ухмылку. Видела её тогда, в туалете, когда он спас меня от сокурсника. Слабо кивнув, я на ватных ногах пошла к выходу. Всё вокруг плыло, как в тумане. На улице подул ветер, сдёрнул с головы платок. Я даже не попыталась его поднять — просто пошла, не оглядываясь. «Какая из машин его?..» — спросила себя беззвучно. На брелке — значок Audi. Оглядев стоянку, заметила чёрную Audi, отполированную. «Не может быть…» — подумала и нажала кнопку. Фары мигнули, машина издала короткий сигнал. Я удивлённо вскинула брови и, шатаясь, подошла к авто. Села на пассажирское место. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Перед глазами проносились картинки — вспышки, осколки. Всё случившееся. — Какого?.. — прошептала, распахнув глаза. — Я в машине у Матвеева?.. — задала вопрос самой себе. Посмотрела в окно — в окнах храма мелькала суета. И он. Манерно, с победной улыбкой, перепрыгивал через ступеньки. — Что… произошло?.. — рассеянно спросила, когда он сел за руль. — О чём ты? — он взглянул на меня с лёгкой улыбкой, но в ней уже читалось сожаление. — Ты в порядке? Я кивнула. Он молча завёл двигатель. Машина скользнула с места — быстро, решительно, будто ничего не случилось. Я начинала постепенно приходить в себя — тело остывало от стресса, разум прояснялся. Теперь меня терзали новые вопросы. И он не отвертится, не уйдёт от ответа. — Куда ты меня везёшь? — наконец спросила, стараясь говорить спокойно. — Завтракать. Возразишь? — Дима изогнул бровь, лишь на секунду оторвав взгляд от дороги. — Я не хочу с тобой завтракать, — пробурчала, отводя взгляд. — Останови машину. Я выйду. — Началось, — выдохнул он с долей раздражения. — В голове у тебя, небось, кавардак из вопросов. Цокнув языком, я кивнула. — Я отвечу. Во время завтрака. Так ты согласна? — Ладно, — нехотя пробормотала. Машина плавно остановилась у входа в ресторан недалеко от центра. Парковка была заставлена дорогими автомобилями, но и наша машина не выбивалась из этого строя. Я сжала губы, разглядывая здание. — Я туда не пойду. Он повернулся ко мне. — Почему? — А ты не мог выбрать место попроще? — бросила раздражённый взгляд на колонны и вычурный фасад. — Потащил на завтрак, будто на приём у министра. Матвеев рассмеялся, не скрывая удовольствия. — Тебе ведь нужны ответы? — Я снова кивнула, закатив глаза. — Тогда давай без истерик. Вставай и пошли. Я не передумаю. Он открыл передо мной дверь с победной улыбкой. Пришлось подчиниться. Внутри нас встретила девушка за стойкой — приветливая, внимательная, слишком внимательная. — Дмитрий Андреевич, добрый день, — прозвучало слишком сладко. Она обошла стойку, словно не заметив моего существования. Выше меня, стройная, с идеально уложенным каре. Острые черты лица подчёркнуты макияжем, короткое платье — с вырезом, на который невозможно не обратить внимание. Я почувствовала себя… лишней. В длинном чёрном платье, тяжёлых ботинках и кожанке я больше напоминала подростка, чем девушку. Пучок на голове распадался, отдельные пряди лезли в глаза. Хотелось спрятаться — исчезнуть, чтобы не ловить на себе взгляды. — Добрый, — кивнул Дима. — Мой стол свободен? Мы хотели бы позавтракать. Он чуть обернулся ко мне, и на лице мелькнула мягкая, ободряющая улыбка. — Конечно. Прошу, — девушка всё ещё улыбалась, проходя в зал. Внутри было многолюдно. Но не по-завтрачному. Женщины — с идеальной укладкой и свежим макияжем — будто не ложились спать, а заехали прямиком из салона. Всё это напоминало утренний подиум для своих. Матвеев отодвинул для меня стул и сел напротив, раскрыв меню. — Мне некомфортно, — прошептала я, натягивая рукава платья до самых пальцев. Он оторвался от чтения, взглянул поверх страниц. — Что с тобой не так? — в уголке его губ мелькнула усмешка. — Здесь всё слишком… вычурно, — я заёрзала, чувствуя, как стул словно давит на спину. — Ты вписываешься куда лучше, чем думаешь, — кивнул он, пытаясь приободрить. Я цокнула языком и поднялась. — Пойду вымою руки, — бросила, уже выискивая глазами направление к уборной. Внутри всё ещё трясло. Мысли одна за другой ускользали, перескакивая с образа похотливого священника на ресторан, в котором я оказалась с Матвеевым — вдвоём. Опять. И как так получается каждый раз? Как он оказывается рядом именно в те моменты, когда мне страшнее всего? Это совпадение… или нет? — Боже, — выдохнула я, глядя на своё отражение. Пальцы были под холодной водой, но сердце всё равно билось слишком быстро. Волосы, растрёпанные ветром, топорщились пушистыми прядями. Губы раскраснелись от нервных укусов — придавая лицу странный оттенок хрупкой дерзости. А вот глаза… по-прежнему испуганные. — Успокойся. Просто успокойся, — бормотала себе под нос, стягивая резинку. Длинные пряди освободились, упав на плечи. Я провела по ним пальцами, откинула на одну сторону, стараясь придать хоть видимость порядка. Выдохнув, выдавила из себя натянутую улыбку — и вышла. Хотелось, чтобы этот завтрак поскорее закончился. И чтобы я наконец получила ответы. — Я уж подумал, ты решила сбежать через окно, — хмыкнул Матвеев, когда я вернулась и села на место. — К сожалению, окон не оказалось, — изобразила вежливую улыбку и подняла взгляд. Он усмехнулся, приподняв брови — явно оценил мой ответ. Мы сделали заказ. Я скрестила руки на груди, уставившись прямо на него. — Ладно. Давай, задавай свои вопросы. По глазам вижу — не терпится, — проговорил он, лениво опираясь щекой на ладонь. — Какого чёрта ты снова оказался в храме? — прошипела я, не повышая голоса. Слова звучали почти шепотом, но в них звенело напряжение. — Хотел причаститься, — пожал плечами, будто всерьёз. — Не смеши. Я скорее поверю, что ты сам дьявол. — А ты ещё сомневаешься? — усмехнулся он. Я закатила глаза. — Просто почувствовал, что ты в опасности, — добавил уже серьёзнее. — Хватит нести чушь, — цокнула я. — Ты можешь, наконец, поговорить по-настоящему? Без шуток, без уходов в сторону. Просто сказать честно, что ты следишь за мной. Вопрос только — зачем? Хотя и на него ты, конечно, не ответишь. Голос дрожал, но я всё ещё говорила тихо, будто боялась, что кто-то услышит. — Ева, я абсолютно серьёзен. Верить — твоё дело, — снова пожал плечами, не пытаясь оправдаться. Я тяжело выдохнула, осеклась, когда подошёл официант с подносом. Пока тот расставлял тарелки, я молча взяла чашку и сделала глоток чая. Горячая жидкость хоть немного помогла справиться с пересохшим горлом. Я молча наблюдала, как он ел, выжидая момент, чтобы задать следующий вопрос. — Что случилось в храме после того, как я ушла? — спросила, сузив глаза. Пыталась уловить малейшее выражение лжи на его лице. — Всего лишь показал этой… — он осёкся, подбирая слова, — этой ошибке природы, что его ждёт в аду. Вот и всё. — на секунду задумался. — Ну и вспылил немного, — добавил, усмехаясь и запивая чай. — Вспылил? — переспросила я, вскинув бровь. — Ну да, ничего серьёзного, — отмахнулся, будто речь шла о пустяке. В голове творился полный хаос. С момента, как я вышла из дома, прошло всего три часа — а меня чуть не изнасиловали, я дважды ударила священника, столкнулась с Матвеевым и теперь сижу с ним за одним столом. Завтракаю. Что-то со мной явно не так. Прокручивая в памяти утреннюю плёнку, я неожиданно рассмеялась. Дима удивлённо посмотрел на меня. — Всё в порядке? — нахмурился, скользя взглядом по моему лицу. — Боже… похоже, я уже в аду. Только на земле, — усмехнулась, заправляя волосы за уши. — За каких-то три часа я прожила больше, чем за двадцать лет в своём городе. — А меня, честно говоря, поразило твоё спокойствие. Я наклонилась ближе, понизив голос. — Я дважды ударила его, — хихикнула. — Отдавила ногу. И треснула сумкой. — Откинулась назад, выдыхая. — Никогда не думала, что способна на агрессию… и что мне это понравится. — Мне жаль, что это случилось, — тихо сказал он. Я замерла. Не ожидала. Нахмурившись, вглядывалась в его лицо, ища подвох. Не нашла. Лишь слабо кивнула. — Но знаешь… — продолжил он, уже почти шепотом, — чувствуется боль. Настоящая. Будто старые раны вдруг снова открылись. Подняла на него взгляд. В темных глазах что-то изменилось — зрачки расширились, словно он видел меня насквозь. Смотрел так пристально, будто сканировал. — Кто ты, чёрт возьми? — прошипела. — Что с твоими глазами? Я приблизилась, вглядываясь, пытаясь рассмотреть хоть что-то. Матвеев лишь усмехнулся — широко, по-кошачьи, с пугающей непринуждённостью. — Они просто тёмно-карие, — пожал плечами и вернулся к тарелке, насаживая на вилку омлет. — Угольные, — буркнула, отводя взгляд к окну, мысленно возвращаясь к его словам. Старые раны… будто открылись. Откуда он может знать? Или он просто ловкий психолог? — Будешь искать другую церковь? — вдруг спросил, уже будничным тоном, без тени загадочности. — Не знаю, — пожала плечами. — Придётся, если отец узнает, что я перестала ходить. Быстро отправит обратно. — Тиран? — поднял взгляд. — Не твоё дело, — отрезала я и отвернулась. — Теперь понятно, — хмыкнул. Я метнула на него взгляд, полный вопроса. — Твоя набожность. Закрытость. Работа. Всё стало на свои места. — Да что ты вообще знаешь?! — срывающимся голосом воскликнула я. Быстро прикрыла рот рукой, осознав, насколько громко это прозвучало. Он, конечно же, развеселился. — Тебя, наверное, с детства тянули во все эти церковные кружки, запрещали общаться с парнями, заставляли держать посты, ходить в храм, учиться на отлично… Я прав? — Нет, — отрезала, снова уставившись в окно. Но мы оба знали, что он угадал. До последней запятой. Он самодовольно улыбнулся и вернулся к еде. А я всё никак не могла выкинуть из головы один вопрос: откуда он всё это знает? Мы едва знакомы. Почти не говорили раньше. Это всё странно. И пугающе. Как и сам Дима. Пугающе. И необъяснимо.