Трое чертей, две табакерки и одна сатана

      Всё, как часто это бывает, началось с КС-а.       Вот в один момент они привычной компанией из четырёх — Олег, Марин, Кирилл и Аркаша — играют решающий раунд со счётом 14:15 в пользу не особо опережающих их по скиллу противников. Сосредоточенность каждого на максимум, последние четыре выигранные раунда подряд вселяют уверенность. Тела падают одно за другим, Марин остаётся один на один с противником, ждёт его в углу, прислушивается к шагам, готовиться выйти, и в момент получает хэдшот через стенку, который заканчивает игру.       Всеобщее разочарование хорошо читается в громких эмоциональных возгласах, но наиболее отчётливо из этой какофонии выделяется искреннее возмущение Марина. Тот начинает с громкого «Как?!», продолжает не менее гневным «Как он, блять, там хоть что-то разглядел?!», бьёт по ушам высоким «Он чё, сука, крыса какая, по шагам хэдшоты делать!», добавляет более тихое «Читер ёбаный» и заканчивает тираду немного обиженным «Да чтоб тебя в экран засосало, моль пучеглазая!».       Когда звонкий смех остальных трёх вызванный негодованием молдаванина немного утихает, Олег, в порыве задорного настроения, предлагает Марину, чтобы тот лучше сам вылез из экрана обматерённого им игрока, только дополнительно с мокрым париком на голове, чтобы тот точно наложил в штаны. Марин намёк понимает и подыгрывает, обещая сначала раздобыть его номер и припугнуть, «замариновывая» для главной мести. Кирилл уже начинает задыхаться от истеричного смеха, когда Аркаша, отдалённо понимая о чём шутят приятели, вскользь бросает: «Это ведь из «Звонка», да? Я не смотрел просто.»       В течении следующих нескольких секунд все голоса в дискорде затихают. Тишина. Немного неловкая и, по мнению Аркаши, беспричинная тишина, которую прерывает Кирилл.       — Ты серьёзно, Аркаш? Это же, типа, классика кино. — Недоумение легко читается в голосе.       — Да чего тут удивляться, учитывая, какое он ссыкло, когда дело доходит до хорроров, — говорит Марин не впечатлённым голосом. И невзначай добавляет. — Даже таких.       — Эй! — возмущается Олег. — Вообще-то фильм довольно страшный! Скажи ведь, Кирилл?       — Ну, я первый и последний раз смотрел в детстве, а после этого несколько недель шугался телевизоров и вздрагивал каждый раз, когда звонили на домашний. — Тихий смешок. — Поэтому думаю что да, он страшный.       — Ну вот, а я о чём, — заявляет Олег, радостный, что Кирилл его поддержал.       — Да я и не говорю, что он не страшный! — немного оскорблённо начинает Марин. — Он просто не пугает так, как те же хоррор-игры с кучами резких, дешёвых скримеров. В нём упор идёт на атмосферу и желание конкретно так пощекотать зрителю нервишки. Ты скорее орехи начнёшь колоть очком, чем реально закричишь от страха.       Готового запротестовать Олега прерывает сидевший всё это время тихо Аркаша.       — Так, блять. Хватить про мужские органы. Мы собираемся отвоёвывать звания мужчин или нет? Я, лично, не пойду спать пока не отыграюсь на какой-нибудь заднице.       Заявление сразу получает бурные одобрения, кнопка поиска матча нажимается, а тема фильма уже забыта. Ну, по крайней мере большинством и лишь на время.

***

      Аркаша, как человек слова, каким обычно не является, спать не пошёл, пока наконец не выиграл последний из шести сыгранных матчей, и то, с небольшим отрывом и благодаря скилловым тиммейтам.       Марин изъявил необычное желание пойти спать пораньше уже после второй катки, за что был назван старым дедом и провожён с пожеланиями насладиться своим теплым молочком с печеньками перед сном. Шутки шутками, но разумную часть сквада они потеряли, что отчётливо прочувствовали надранные в третьем матче задницы.       После четвёртой игры отпали и Кирилл с Олегом, оставив Аркашу в гордом одиночестве, который, зная его упёртость, сдаться не мог.       Шестая игра стала спорным успехом, но всё же считалась победой, поэтому Аркаша, с чувством выполненного долга, наконец пошёл спать, вырубаясь в момент соприкосновения тяжёлой головы с подушкой.

***

      Его будит звонок.       Не солнечные лучи, не пение птичек, не собственный организм как положено то в долгожданный выходной день.       Грёбаный. Дверной. Звонок.       Настолько громкий и противный для не до конца проснувшегося мозга, что Аркаша моментально подрывается на ноги, бежит к двери, собирает, кажется, все существующие в доме углы, кричит, что уже идёт и открывает дверь даже не смотря в глазок — всё, лишь бы неприятный звон скорее прекратился. Готовится выплеснуть своё недовольство на человека перед ним.       А потом осознаёт, что это за человек. И всё раздражение моментально исчезает. Выходит из его тела одним тихим выдохом.       — Марин.       Тот смотрит с лёгкой улыбкой и глазами полными радости. Голос уставший, но мягкий и приятный чувствительному ухо.       — Ну ты конечно и сова.       Аркаша не отвечает. Думает, что любые слова сейчас оказались бы неподходящими, лишними. Он просто подходит ближе и обхватывает его крепко руками, вжимая в себя, зарываясь носом в тёмные волосы, вдыхая запах улицы и дорог, наслаждаясь теплом этой близости. Стоит неподвижно, пока Марин не хлопает его легонько по спине.       — И я рад тебя видеть.       Аркаша отстраняется, собирается войти обратно в квартиру, пропустить туда и Марина, но тот притягивает его и на этот раз целует. Не медлит, пробирается в приоткрытый рот, сплетает их языки, сладко причмокивает, следит за постепенно краснеющим лицом Аркаши, ощущает собственные горящие щёки. Проводит руками по его спине, спускается к ягодицам, мягко сжимает их, чувствует вибрацию приглушённого стона и руки на собственном затылке. Слышит звук открывающейся двери этажом выше.       Нехотя он отрывается от раскрасневшихся губ Аркаши и ещё раз притягивает к себе для объятья. Произносит между короткими вдохами и выдохами сбитого дыхания.       — Всю последнюю неделю только об этом поцелуе и думал.       Звонкий смех Аркаши, отражённый эхом от стен подъезда, подрагивающая грудная клетка прилегающая к собственной, горячее дыхание у шеи, длинные руки обхватывающие тело — Марин впитывает эти ощущения будто смакуя деликатесы высшей кухни после жизни на полуфабрикатах. Наслаждается ощущением физического присутствия Аркаши после месяцев вынужденного довольствия лишь искажённым проводами голосом и плоской картинкой его лица.       Он чувствует длинные пальцы, крепко сжимающие куртку на его спине.       И понимает, насколько это взаимно.

***

      Марин в душе, его чемодан в комнате Аркаши, а сам хозяин двухкомнатной квартиры сидит за небольшим кухонным столом. В помещении стоит тишина, нарушаемая лишь всплесками воды за стеной.       Несмотря на дикий интерес младшего, молдавский фокусник отказался раскрывать свои секреты сразу с порога, но охотно выторговал их за быстрый душ и вкусный завтрак. В холодильнике у Аркаши никто ещё не вешался, но несколько банок пива, пара яиц и кусок сыра не сошли бы за вкусный завтрак, поэтому выбор пал на суши — один звонок, никаких дополнительных усилий, а оставшееся время трать как хочешь — хоть строй грандиозные секс-планы на ближайшие несколько дней (чемодан-то не маленький).       К тому времени, как звук воды в ванной наконец утихает, Аркаша ощущает, что прошло не больше десяти минут. Он мельком смотрит на кухонные электронные часы и снова разворачивается лицом к распахнутой в кухню двери, когда всё ещё немного заспанный мозг наконец переваривает только что мелькнувшую картинку.       На часах 15:26.       Вот это он, конечно, дрыханул.       А через мгновение он отчётливо слышит фантомный звук загоревшейся лампочки в своей голове.       Марин, уже в домашней одежде и с влажными волосами, входит на кухню и Аркаша не тянет с озвучиванием мысли, что осенила его голову.       — Ты, что-ли, поэтому спать вчера раньше пошёл? Что бы к обеду быть уже в Краснодаре?       Молдаванин лишь на секунду замирает в дверном проёме. В следующую — лёгкими, расслабленными шагами приближается к Аркаше, полусадясь на край обеденного стола. Улыбается слишком самодовольно, даже по собственным запредельным меркам.       — А ты, что-ли, специально спать пошёл только в пять? Чтобы моё заёбанное личико тебя разбудило?       Чем шире у Аркаши, будто в замедленной съёмке, от негодования открывается рот, тем довольнее становиться чеширская улыбка Марина. Младший, как и всегда, легко попадается на крючок.       — Да я, сука, единственный из вас, гондонов безъяичных, кто..! — на мгновение тот замолкает, задерживая на Марине неожиданно недоумевающий взгляд. — Подожди, ты что, под окнами у меня ст-       — В стим заглянул.       Аркаша отстранённо моргает, будто витая где-то в своих мыслях.       — А, ну, да. В этом больше смысла.       Из Марина вырывается тихий смешок.       — Ты, конечно, в своём репертуаре.

***

      Суши доставляют через 20 минут, которые парни проводят за насыщенным разговором.       Как оказалось, Марину, этому трудоголику в завязке (здоровье начало требовать к себе внимания), как отпахавшему своё работнику, дали заслуженный недельный отпуск, о котором он никому говорить не стал, поджидая подходящего момента, чтобы приятно удивить друзей.       «Ну, ему точно удалось» — промелькнула у Аркаши мысль, пока он жадно подчищал тарелку от оставшихся рисинок. Заказанные суши, на удивление, были куда вкуснее чем обычно.       — А вообще, про деда обидно было. — Марин отодвигает от себя пустую, чуть ли не вылизанную тарелку. Его с виду обиженный тон тщетно старается перекрыть настоящий весёлый и задорный. — Я тут ради тебя ни свет ни заря вставал, паковал чемодан, в автобусе пару раз чуть не блеванул, а встретил тебя вообще как грёбаный Купидон прилетевший на крылышках любви.       Аркаша через чур драматично закатывает глаза.       — Ну точно как дед ворчишь.       Он встаёт из-за стола и тянется к пустой тарелке Марина, чтобы сложить в раковину всю грязную посуду, когда тот резко хватает его за запястье, вынуждая опереться рукой о стол. От горячего дыхания около уха у младшего по шее бегут мурашки.       — Аркаш… — Голос намеренно тихий и глубокий, отдающий покалыванием в пальцах и лёгким головокружением. Как же ему этого не хватало. — Ещё немного и за твои слова будет отвечать твоя задница.       В глазах Аркаши мгновенно загорается азарт, низ живота тянет от внезапно разыгравшегося воображения, а рвущуюся наружу улыбку приходится подавлять силой.       Он принимает игру.       Младший немного отстраняет своё лицо, теперь смотря Марину прямо в глаза.       — Только не говори, что бью по больному, — чуть ли не мурлычет Аркаша. На губах притворно нежная улыбка, пока в глазах пляшут черти.       Марин опасно щурится.       — Ты ведь сам напрашиваешься. — Утверждение отдаёт нотками угрозы. Младший от нетерпения начинает слегка покусывать губы.       Наконец он медленно, не разрывая взгляда с Марином, выкручивает руку из его ослабевшей хватки, пока тот лишь смотрит и терпеливо ждёт следующего хода со стороны Аркаши. Предвкушение сладко отдаёт в паху.       — Просто… — Младший огибает стол, подходит ближе и начинает медленно опускаться на колени.       — …я считаю… — Он растягивает слова, делает между ними заметные паузы, нарочито медленно разводит Марину колени и устраивается у него между ног.       — …что за свои проступки… — Марин задерживает дыхание, непроизвольно напрягая мышцы ног. Аркаша перед ним на коленях выглядит невыносимо соблазнительно.       — …должен отвечать… — Он наклоняется ближе, соприкасаясь лицом с промежностью Марина. У того мурашки от лёгкого прикосновения и этого блядского взгляда.       — …именно виновник.       И трётся щекой о его пах.       И Марин не выдерживает.       — Блять, Арка-а-аш… — он практически стонет, продолжая тянуть гласную его имени. Дрожь от промежности идёт по всему телу, пальцы подгибаются, пульс ускоряется, дыхание сбивается, а кровь всё быстрее наливает член.       Аркаша явно чувствует своей кожей увеличивающийся в размере бугор в штанах и ухмыляется — он крайне доволен произведённым эффектом.       Марин судорожно и тяжело выдыхает, наконец полностью осмысливая только что сказанное Аркашей. На лице сама собой расплывается неуместно нежная улыбка.       — Знаешь, будь я бабой, я бы давно уже потёк. — Юмор кажется отличной альтернативой неуместной сейчас нежности.       — Говоришь как кто-то, для кого собственный член это просто неудачно подобранный аксессуар. Неужели я чего-то о тебе не знаю? — Аркаша, шутливый тон которого отдаёт щекочущими ощущениями в районе мозга, отстраняется от промежности Марина, которого такой расклад совсем не устраивает — хочется поскорее вернуть приятное давление на чувствительную область. Руки непроизвольно дёргаются в порыве схватиться за короткие волосы, но старший с усилием останавливает себя. «Немного терпения и седьмое небо обеспеченно», тормозит он свои неуместные порывы. Но в голос съедающее изнутри нетерпение пробраться умудряется.       — Говоришь как кто-то, кто периодически лишь строит из себя долбоёба. — Колкость побольше в ответ на колкость поменьше вырывается машинально, практически как рефлекс. Настоящего оскорбления она не несёт, но их небольшие прелюдии слишком похожи на игру в горячую картошку, вынуждающую без промедлений перебрасываться подстрекающими фразами.       «Прямо-таки в нашем стиле» — промелькнувшая мысль неожиданно греет где-то под рёбрами.       Аркаша же замирает с недоумевающим выражением на лице и в голове Марина всего на миллисекунду, на кратчайшее мгновение, появляется едкое сомнение, формируясь в колющую мысль «переборщил».       А потом, секунд через пять, в глазах младшего появляется искорка осознания и смешок вырывается из сомкнутых губ. А Марину хочется отругать себя за какое либо сомнение в Аркаше. Мгновенно возникшее в голове «тугодум» насквозь пропитано переслащённой нежностью.       Младший немного наклоняет голову, всё ещё держась за колени Марина, и позволяет себе залиться мягким, приглушённым смехом. Старший не видит, но будто физически ощущает эту искренне счастливую улыбку.       — Придурок.       Марин чувствует, что это лучший комплимент в его жизни.       — Сучка.       Аркаша чувствует, что это лучшее признание в любви, которое он когда либо слышал       Оба понимают, насколько же они скучали.       Да и не только они.       В смысле, тела тоже. Определённые их части, в частности. Которые никак не дают о себе забыть.       Небольшая волна дрожжи проходится от паха по телу и младший елозит на прохладном ламинате, легонько потираясь стремительно встающим членом о собственные бёдра. Хочется большего. Сил оттягивать долгожданное удовольствия всё меньше.       Ладони принимается оглаживать ткань домашних штанов напротив и пальцы ощущают немного напряжённые мышцы под ними. Круговые движения намеренно успокаивают, расслабляют, пока рука подбирается всё ближе к промежности старшего. Подушечки пальцев оставляют на ней легчайшие прикосновения, а немного отросшие, но аккуратные ногти мелко царапают и цепляют, намеренно и жестоко дрязня, пока старший раз за разом чуть ли не подпрыгивает от такой мизерной стимуляции, ощущающейся разрядами тока для неимоверно чувствительной сейчас плоти. Он воет сквозь сжатые до скрипа зубы, хватается руками за края сидушки стула, выгибает шею назад, шире раздвигает ноги. Слишком мало. Слишком много. Бёдра начинают всё отчётливее толкаться коротко вперёд, лишь бы ближе, сильнее.       Аркаша в это время, чёрт бы этого дьявола побрал, смотрит на такого Марина своим заживо пожирающим взглядом и сам лишь твердеет. Продолжает дразнить, вырывать стоны, больше напоминающие всхлипы, выводить замысловатые узоры призрачными прикосновениями на набухающих члене. Распаляется всё сильнее от таких ярких эмоций на лице напротив, но, в какой-то момент, уловив собственное имя в бессвязном шёпоте уже откровенно страдающего Марина, решает данной ему властью помиловать наконец мученика.       Ладонь накрывает очертание полностью вставшего члена под штанами, цепко обхватывая и заметно сжимая и Марин стонет. Дёргается всем телом, толкается в руку, резко, жадно, пошло и младший знает, что сам тому причиной — собственноручно довёл до этого невменяемого состояния, завистливо избавил от лишних мыслей, занимая голову лишь собой и своими руками. Аркаша думает об этом, видит это, чувствует собственной ладонью и пьянящее удовлетворение омывает его с ног до головы и он хочет ещё.       Рука начинает двигаться. Быстро и нетерпеливо трёт мягкой тканью о чувствительный ствол и Марин просто кайфует, наслаждается давно желанными давлением и скоростью, подмахивая всем телом, толкаясь в ладонь, даже не пытается заткнуть рвущийся наружу поток стонов вперемешку с лихорадочным шепотом имени Аркаши, и буквально течёт.       Младший откровенно таращится на это — не может, не хочет отрывать взгляда от медленно разрастающегося мокрого, тёмного пятна на серых штанах прямо над головкой члена. Он замедляется, будто под умелым гипнозом, давит на ствол чуть сильнее, сохраняя нажим проходится кольцом пальцев от основания ствола до начала головки и когда пятно прямо на глазах становиться заметно больше, у Аркаши просто срывает остатки тормозов.       Он тут же берётся за чужую резинку штанов и трусы, оттягивая их вниз резким движением, освобождая от ткани приличных размеров член, что сразу же начинает маняще покачиваться перед глазами у младшего.       Сверху Марин выдыхает, то ли облегчённо от ощутимой свободы, то ли разочарованно от прекратившихся толчков. Прохладный воздух помещения посылает приятную дрожь от органа по всему телу.       Снизу, младший взглядом прикипает к открывшемуся виду перед лицом, будто загипнотизированный плавными покачиваниями, отчего старший самодовольно, но по доброму усмехается. Аркаша же продолжает непрерывно смотреть на гладкую и блестящую головку, отчётливо выпирающие вены вдоль длины ствола, ёжик коротких чёрных волос, подтёки белесой жидкости скользящие от уретры, размазанные тканью трусов. Он смотрит. Смотрит и чувствует, как рот медленно, но верно наполняется слюной. У него. При виде члена. Как у ёбаной собаки Павлова.       Крышу сносит окончательно.       Он чуть ли не бросается на маячащий перед глазами орган, будто сорванный с цепи голодный пёс. Рьяно обхватывает губами головку, языком прилегает к уздечке и чувствует, наконец, знакомый вкус на языке. Слишком долго они не виделись. Марин же издаёт подобие вскрика — неожиданно, оттого ещё более приятно. Язык продолжает движение — извивается во рту Аркаши, усердно натирая головку и у Марина глаза закатываются от такой стимуляции. Он сам начинает извиваться на стуле, руками хватается за всё что ни попадя, то с усердием вдавливая ногти в дерево стула, то растягивая собственную футболку, все усилия прилагая для того, чтобы не начать вырывать волосы Аркаше — отдаёт тому полную свободу действий, позволяя самому получить максимум удовольствия от этого минета.       И Аркаша явно получает. Кайфует от знакомого мускусного запаха в носу, объёма во рту, гладкости и вкуса на языке; мычит от переполняющих ощущений, смотрит вверх на Марина и видит, как тот от идущих от горла вибраций только шире открывает собственный рот, громче стонет и выгибается всем телом, уставившись наверняка в прострации на потолок.       Младший не отрывает глаз. Демонстративно лениво начинает опускаться губами вдоль длинны, расслабляя с усилием горло, ловя взглядом вмиг напрягшиеся мышцы шеи, дёрнувшийся кадык, выступившие из-за плотно сомкнутых зубов желваки. Движется до невыносимого медленно, издевательски по отношению к заведённому до предела Марину. Тот лишь бессильно трепещет, материт всё и вся за эти сносящие голову ощущения, обвивает ноги вокруг ножек стула и так напрягает мышцы, что дерево жалостливо скрепит и немного выгибается от натиска.       Когда губы в коем-то веке доходят до основания, нос младшего зарывается в короткие лобковые волосы, член крышесносно сжимает тесная, жаркая, мелко сокращающаяся глотка, а невыносимое возбуждение спазмом сворачивает все внутренности, Марин выдыхает с облегчением, выпрямляет уже затёкшую шею и смотрит вниз.       Аркаша. Сидящий в невероятно блядкой позе, на разъежающихся по ламинату коленях, между его, Марина, ног. Его блядские глаза с расширенными от наслаждения зрачками и густыми, подрагивающими ресницами, смотрящие на Марина в ответ. По-блядски стекающая с его губ слюна, медленно очерчивая острую линию челюсти и поблёскивая на гладкой коже. Собственный немаленький член с такой легкостью заглоченный до основания этой откровенной, бесстыжей сучкой.       «Моей сучкой»       Марин уверен — эта мысль, это секундное, но ослепляюще яркое чувство собственничества достаточно выразительно отражается в его взгляде. Аркаша же, пусть взгляд этот меняется лишь на ничтожное мгновение, замечает — ловит, осмысливает, переваривает — и теперь, пока старший сам переваривает ту кашу, в которую превратился и которую выдаёт собственный мозг — улыбается. Растягивает тонкие губы настолько, насколько позволяет обхваченный ими член, пока черти в глазах, ненасытные твари, упиваются, захлёбываются чужой похотью, желанием, выразительным и насыщенным «моё».       Аркаша и дальше, и намного дольше готов сидеть вот так, с горячим членом Марина в горле, со слюной собирающейся на подбородке и сознанием, что сахарной ватой тает, плавится под полным бесконечного желания взглядом. Вот только хвалёная выдержка две минуты без дыхания тут мало чем помогает, пока собственное сердце грозится своим грохотом заглушить ласкающие уши стоны Марина, пока собственный член стоит как никогда по струнке смирно, в нестерпимом ожидании своей очереди ласк. Лёгкие отдалённо начинают гореть, отчего глотка непроизвольно сокращается в попытке сделать глоток воздуха, а дыхание теряет уже Марин, дёргаясь и сдавленно мыча, ощущая этот спазм наиболее отчётливо, трепеща ресницами и смотря на него из-под полуприкрытых век с этой своей издёвкой в карих глазах, до невозможного самодовольной и по-своему сводящей с ума.       В конце концов младший всё же начинает медленно подниматься с камнем стоящего ствола, будто лишь сильнее налившегося за это время кровью, ни разу не размыкает слегка опухших губ, ровным кругом лёгших вокруг члена, отчего алая и блестящая головка покидает манящую тесноту со звонким, непристойным хлюпаньем, вязкой слюной, тянущейся тонкой ниткой от коже к коже, к которым сам Аркаша охотно добавляет собственное причмокивание, будто до невозможности довольный кот после приличной дозы сметаны с кошачьей мятой.       Пока собственное дыхание понемножку восстанавливается, младший опускается ещё ниже, придвигается ползком чуть ближе и лёгкими, невесомыми прикосновениями одаривает всю длину органа, обжигает горячим дыханием. Марин смотрит, прикованный этими мягкими, блестящими губами, расслабленным лицом и нежными, завораживающими движениями Аркаши, который уже откровенно начинает тереться о его член, уголками губ, щекой, носом, спускаясь ниже и ниже, к основанию, к мошонке, широко открывая рот, растягивая собственные невозможные губы, жадно обхватывая ими одно из яичек и начиная посасывать его так пошло и с такой страстью, будто смакует блядского сахарного петушка.       И снова поднимает на него свои глаза. Заглядывает, чёртов суккуб, в самую душу, цепко ловит тихий скулёж, что ещё из старшего не вырвался, но когти точит уже о самый кончик языка; смотрит, и будучи самым несносным человеком в жизни Марина, кусает. Прямо за нежную кожу набухшей мошонки, прикусывает с шаловливой угрозой, медленно оттягивает и резко отпускает, смотрит и глазами пожирает такого Марина: откровенно скулящего, толкающегося бёдрами в воздух, с пальцами по первую костяшку зарывшимися в собственные бёдра, зубами скрипяшими от силы сжатия челюстей и с бордовой кожей щёк, лица, шеи и члена. Члена, продолжающего течь смазкой как протекающий кран, пачкающего белые трусы тёмными, липкими пятнами, которые медленно скапливаются прямо под яйцами, образуя маленькую лужицу из слюны и смазки.       Аркаша, безвозвратно заворожённый зрелищем, беспечно пропускает все, что творится прямо у него под носом: и собственные коленки, продолжающие разъежаться всё дальше друг от друга, и увеличивающиеся пятно на собственных домашних шортах, хоть и угольно чёрных, и хитрый взгляд Марина и его ногу, которая так внезапно припечатывает член младшего к его животу с приличным нажимом, от которого у Аркаши звёздочки начинают плясать перед глазами, спина выгибается, сводит мышцы ног и вырывается ничем не прикрытый высокий стон, больше похожий на испуганный визг. Нога через мгновение никуда не пропадает, давит разве что чуть слабее, но пальцы Марин подворачивает, цепляя чувствительную головку, отчего младший уже мычит, продолжительно и звучно, в сомкнутые губы и закатывает глаза. Левая рука, что до этого вместе с правой придерживала шорты и трусы старшего, с молниеносной скоростью ложится на крепкую лодыжку его ноги, фиксируя стопу на месте, не давая ей пошевелиться.       — Блять, блять, ну куда ты, стой… — лепечет он быстро, неразборчиво и с придыханием, смотря в упор на предательскую конечность у его члена.       — Только не говори мне, что щас кончишь, — мурлычет сверху Марин, хоть и сам в не лучшем состоянии. Аркаша злобно зыркает на него из-под светлых ресниц, весь запыхавшийся и разгорячённый, отчего старший лишь внутренне умиляется.       — Дай мне закончить, а потом уже извращайся сколько влезет, — говорит Аркаша тоном, не терпящем пререканий, и даже вновь накрывает головку члена губами, вот только, в противовес собственным словам, ногу Марина он не отталкивает. Вместо этого младший лёгким нажимом руки ставит её на пол, обхватывает крепкими бёдрами, но не соединяет их, сохраняя лишь лёгкий нажим, и когда до озадаченного Марина только начинает доходить смысл этого действия, Аркаша придвигает его ногу вплотную к себе.       Марин уверен на более чем тысячу процентов что низкий, гортанный стон, который вырывает из него Аркаша, это вовсе не заслуга горячего языка и тесной глотки на его члене, что хоть и доставляет крышесносное удовольствие, на мгновение отходит на второй план. На то самое мгновение, когда на его ступню всем своим весом садится и опирается младший и, ох, как же отчётливо он ощущает весь жар его налившегося кровью члена и тяжёлой мошонки, что теперь так плотно прилегают к его ноге, зажатые между их телами. Аркаша отзывается продолжительным стоном, до невозможности сладким и сексуальным, посылающим приятные вибрации по стояку Марина и, блять-блять-блять, начинает тереться об его ногу, мелкими толчками, натягивая ткань его штанов, оставляя мокрые пятна просачивающейся через ткань шорт смазки, прикрывая от удовольствия глаза и тихо стоная, что в перемешку с глубоким минетом толкает старшего к оргазму на запредельно высокой скорости.       Марина очень быстро, слишком быстро начинает потряхивать, возбуждение стремительно начинает подбираться к наивысшей точке, пока глаза не могут ни на миллиметр сдвинуться с Аркаши, что так послушно устроился у его ног и всё продолжает тереться о него как сучка в течку, продолжает бесстыже течь и пачкать его своей смазкой и слюнями, задыхаться на его члене и всё ещё закатывать глаза от удовольствия.       Переваливающие через край ощущения толкают его к краю всё сильней и сильней и в какой-то момент тело начинают сводить мелкие предоргазменные судороги, мышцы коротит, пальцы ступней непроизвольно растопыриваются и Аркаша у его ног неожиданно подпрыгивает на место, выпуская удивленный вскрик, приглушенный членом во рту.       Старший понимает мгновенно, прекрасно ощущая всё это время как собственная нога, взятая Аркашей в плен, так удачно располагалась прямо под его бёдрами, вес которых вплотную прижимал расщелину между ягодиц к его ступне. С манящей дырочкой прямо на пути растопыренных пальцев. И именно это мысль, отчего то именно сейчас такая неприличная, но от того непомерно возбуждающая, вместе с вибрацией от неожиданного вскрика в то же самое мгновение доводят Марина до финала, фееричного и взрывающего мозг, под непомерный давлением вытекающего лавой из члена и прямиком горячую тесноту рта Аркаши.       Оргазм сковывает тело, выгибает его на тесном стуле, вырывается гортанным криком с бурлящим в груди рычанием и оседает звёздами на обратной стороне глаз и обмякшим телом.       Он приходит в себя не сразу, обитая в этой усыпляющий дрёме, убаюкиваемый теплотой, что ещё не отпустила из своих объятий его чувствительный орган. Потому из прострации его вырывает именно Аркаша, что медленно поднимает голову с его обмякшего члена, по дороге плотным кольцом губ собирая с него оставшиеся жидкости, отчего Марина на секунду коротит, ведь даже такое давление ощущается на уровне «чересчур». Младшей выпускает член изо рта с тем же причмокиванием что и раньше, позволяя ему упасть обратно в трусы и наконец отпуская резинку штанов. Обе его руки теперь обхватывают старшего за ту ногу, к которой всё ещё прижат стоящий колом член. Сам Аркаша уже не двигается, опирается лишь грудной клеткой на конечность старшего, смотрит на того затуманенным взглядом и тяжело дышит через нос. Губы его сомкнуты в тонкую линию, на что Марин хитро щурится. Его рука сама тянется к блестящему от слюны подбородку, а большой палец нежно ложится на припухшие губы.       — Открой, — тон не приказной, но очень близкий к нему, повелительный, игривый, и Аркаша даже не думает как-либо сопротивляться. Он медленно открывает рот, сначала до привычной ширины, но под натиском большого пальца, что пролез внутрь, оттянув щёку, и давит ему на более дальние зубы, младший раскрывается лишь шире, пока губы не натягиваются до предела, и будто читая мысли старшего в потемневших глазах, последним штрихом выпячивает на всю длину язык.       Губы Марина растягиваются в такую привычную и завораживающую ухмылку («чеширскую», не может в который раз удержаться младший), а глаза горят искрами бурлящей в них магмы, пока он смотрит на то, что устроил во рту Аркаши. На то количество спермы в перемешку со слюной, которая покрывает не только поверхность языка, но виднеется ещё на горле и на зубах, тонкими ниточками соединяя язык и верхнюю десну по подобию сталагнатов, начиная струйками стекать по языку, зубам и подбородку, пока Марин крепко удерживает челюсть, не позволяя закрыть рот. Когда вязкая жидкость всё же начинает капать с подбородка ему на колено, Марин смотрит Аркаше прямо в глаза, затуманенные похотью и напряжённым состоянием истекающего смазкой члена. «Прямо-таки из всех щелей», ухмыляется про себя Марин.       — Глотай.       Он убирает большой палец изо рта, нежными движениями подушечек повторяя рельеф острой челюсти и напряжённых мышц шеи, останавливаясь около заметного кадыка, накрывая его всей поверхностью ладони. Аркаша слегка искривляет левую бровь, немой вопрос, но всё же слушается, закрывая рот и глотая всю сперму, что скопилась у него во рту. «Мою сперму», с каким-то глубоко удовлетворяющим чувством думает Марин, ощущая, как сокращается чужое горло, как охотно принимает тело Аркаши его, Марина, частичку.       По всей видимости, внутреннее ликование старшего отражается и на лице, ведь Аркаша снова смотрит озадаченного, хотя до сих пор немного туманно. Марин ведёт ладонь обратно к челюсти. Одной поднятой брови достаточно им обоим, чтобы понять мысли друг друга, потому не приходиться долго ждать, прежде чем младший чуть стыдливо отводит глаза в сторону и послушно демонстрирует чистый от остатков спермы рот. Марин расцветает искренней улыбкой, пока вторая рука сама тянется потрепать младшего по светлым кудряшкам.       — Хоро-оший мальчик, хороший, — хвалит он бодро, чуть преувеличенно и донельзя довольно, пока Аркаша, после изначального сопротивления всё же сдаётся и ложится головой на подставленное колено, позволяя немного потрепать себя по голове. Его руки всё ещё обвивают чужую ногу.       — Ты когда успел дрессировщиком заделаться? — озвучивает он озадачивший его вопрос чуть охрипшим голосом, на что Марин гаденько ухмыляется.       — Ну это не я тут трахал чужую ногу, если ты не заметил, — припечатывает он и так всего пунцового Аркашу, который от напоминания о собственном болезненном стояке прижимается к ноге старшего ещё ближе, от чего по телу проходится сладкая дрожь, а младший упирается лбом в чужое колено, пока изо рта льётся мычание, продолжительное и нисколько не удовлетворённое. Марин следит любящим взглядом за этим ласковым, разнеженным зверьком у своих ног, чувствуя, что собственное возбуждение снова начинает понемногу нарастать. Он тянет на себя носок той самой ноги, снова вызывая у Аркаши дрожь по телу и длинный, бессильный стон, когда старший начинает ритмично двигать стопой, натирая чувствительное место между ягодиц, заставляя самого Аркашу ёрзать на месте, снова потираясь членом о Марина.       — Бля-а-ать, — завывает он подрагивающим от напряжения голосом и поворачивает наконец голову на Марина. — Что угодно лучше чем три месяца трахать только собственную руку.       Старший добродушно усмехается и снова тянет руку к родному лицу, нежно поглаживая поблескивающую от пота кожу, пока Аркаша с жадностью впитывает греющие сердце эмоции на лице старшего.       — Считаю, что ради такого отсоса определённо стоило ждать три месяца, — говорит он шутливо, останавливая пальцы на мягких губах.       — Всего лишь отсос? Теряешь форму, — со смешком упрекает младший, игриво прикусывая поставленный палец, с вызовом смотря в карие глаза сверху. Ну точно чертёнок.       — Хорошо, значит давай так, — старшим наклоняется в плотную к лицу Аркаши и переходит низкий, отдающий вибрацией голос, который, он знает точно, действует на Аркашу не хуже самого крепкого алкоголя. Шёпот обжигает ухо, отчего тело младшего покрывается роем мурашек. — Ради такого божественного отсоса мне, умопомрачительного отсоса моего и горячего, громкого и фееричного секса нашего. — Он коротко целует порозовевшее ухо и поднимает за подбородок голову Аркаши с его колена, встречаясь с ним взглядом, говоря уже прямиком в его приоткрытые губы. — Боюсь, правда, после такого именно ты будешь жаловаться на боли в спине и просить молочка с печеньками перед сном, — не может не подколоть напоследок Марин. На этот раз беззастенчивой усмешкой расцветает именно Аркаша.       — Ага, — отвечает он коротко и уверенно. — И ты мне их принесёшь.       И кто такой Марин, чтобы нагло врать правде в лицо?       — Конечно. Самые вкусные.       Считанные миллиметры расстояния между их губами преодолеваются обоими в кратчайшие мгновенья и они жадно сплетаются в глубоком поцелуе, длящимся ровно столько, на сколько обоим хватает дыхания. Марин последний раз вырывает из Аркаши тихий скулёж движением ноги, прежде чем отстраниться от него, вставая и следом помогая встать младшему, ноги которого слегка дрожат после длительного оттока крови. Старший на мгновение задерживает взгляд на внушительном бугре под чёрными шортами. Ну хорошо, немного дольше чем на мгновение. Марин сам не замечает, как облизывает вмиг пересохшие губы, на что младший понимающе хмыкает.       — Ну и где наша следующая остановка? — прижимает он Марина ближе к себе, обвивая его за талию и целуя в уголок губ. Тот улыбается, обнимая младшего за спину.       — Думаю, что-… — не успевает договорить Марин.       Их прерывает звонок домофона.