Согрей меня и цветы распустятся зимой

***

      Зима в том году выдалась на редкость щедрой на снег. Он укутал Беленск пушистым, искрящимся покрывалом, превратив царский сад в идеальное поле для битвы. Восьмилетняя Одетта, задорно смеясь, швырнула очередной снежок в старшего брата, но промахнулась. Комок рассыпался бриллиантовой пылью в воздухе, и в этой сверкающей завесе она увидел его — яркую, как капля зари на снегу, грудку снегиря.       Птица сидела на ветке рябины за садовой оградой, словно наблюдала за их игрой. А потом, взмахнув крыльями, сорвалась и умчалась в сторону Зимнего Леса, таинственного и манящего.       — Смотри! — крикнула Одетта, забыв про игру, про братьев.       — Одета, стой! Туда нельзя! — донёсся до неё голос среднего брата, но было уже поздно.       Азарт погони, желание рассмотреть алую птичку поближе заставили её маленькие ноги нестись вперёд. Она перелезла через упавшее бревно, пробежала по замерзшему ручью, углубляясь в чащу. Снегирь то появлялся, то исчезал меж вековых елей, словно играл с ней. И только когда он окончательно пропал из виду, Одетта остановилась, запыхавшаяся, и оглянулась.       Всё вокруг было одинаковым: белые стволы берёз, тёмные лапы елей, бесконечный снег. Сада не было видно. Неба тоже — густые ветви сплелись над головой в сумеречный полог. Стало резко холоднее, и тишина, густая, звенящая, обрушилась на неё, сменив весёлые крики братьев. Первый укол страха, острый и холодный, кольнул её под ребро.       — Марк? Дмитрий? — слабо позвала она.       В ответ лишь скрипнула от ветра сосна.       Одетта побежала назад, или ей так казалось. Сумерки сгущались с пугающей скоростью, синие тени ползли из-под деревьев, превращая лес в чужой, недружелюбный мир. Ноги в мягких сапожках увязали в снегу, колючие ветки хватали её за рукава шубки. Слёзы застывали на щеках, дыхание превращалось в частое, испуганное облачко пара. Она шла уже не зная куда, пока силы окончательно не покинули её. Забравшись под низкую, раскидистую ель, где снега было меньше, она прижалась коленями к груди, стараясь согреться. Плакать уже не хотелось, только спать. Мороз, казалось, пел ей колыбельную — тихую, смертельно опасную. Ресницы слиплись от инея, и мир поплыл, растворившись в белой пелене.

***

      В это же время, в самой сердцевине Зимнего Леса, где даже время текло иначе, двое братьев остановились разом.       Декабрь, мужчина с усталыми глазами и тёмными волосами, тронутыми у висков первыми серебристыми нитями, замер. Его щетина, похожая на иней на тёмной земле, оттеняла резкие, замкнутые черты. Январь же, стоявший рядом, казался его полной противоположностью. Молодой, почти юношеского сложения, с тёмными вьющимися волосами, не скованными морозом, он выглядел так, будто сам излучал внутреннее тепло, вопреки своему имени. Он первым нарушил звенящую тишину.       — Слышишь? — спросил Январь, его живой взгляд скользнул между деревьев, будто он не чувствовал убийственного холода, а лишь приятную прохладу. — Смех. Детский. Затих.       — Не смех. Тишина после него, — поправил Декабрь, его голос был низким, чуть хрипловатым, как скрип уставшего льда под тяжестью. — Испуг. Заблудилась.       Январь нахмурился, но не от досады, а от беспокойства.       — На моей земле, значит, моя забота. Сейчас как ветер пронесусь — и найду пташку. Негоже такой малютке в нашей чаще пропадать. У меня, знаешь ли, репутация хоть и холодного, но справедливого месяца. Замерзнет — совесть замучает.       Он уже собрался с силами, чтобы обратиться в стремительную, невидимую метель, но его остановил спокойный жест Декабря — едва заметное движение руки.       — Подожди, Январь. – Декабрь не смотрел на брата. Его взгляд был устремлён в глубь леса, но видел не деревья, а что-то иное. Он прикрыл глаза, и на его обычно непроницаемом лице мелькнула тень чего-то похожего на узнавание. На удивление. — Она… не твоя.       — Как это не моя? — Январь удивлённо рассмеялся, белый пар от его дыхания клубился энергичнее. — В моём лесу, в мои холода…       — Она родилась в мои холода, — перебил Декабрь, открыв глаза. В его взгляде, усталом и глубоком, появилась искра редкой заинтересованности. — В последние, самые тёмные часы моего владычества. Чувствую это… как отзвук. Как тихий стук в запертую дверь.       Январь присвистнул, оценивающе оглядев брата. Оптимизм в нём столкнулся с любопытством.       — Да ну? Совпадение. Ну, раз твоя «тихая пташка», тогда давай вместе. Я хоть развеселю её по дороге, а то ты с твоей-то мрачноватой физиономией…       — Я отнесу её один, — голос Декабря не допускал возражений, но в нём не было привычной отстранённости. Было твёрдое решение. — Ты… слишком шумный для неё сейчас. Она напугана. Ей нужна тишина. И ей нужно вернуться в сон, а не в твою вьюгу.       Январь задрал бровь, руки упёрлись в бока. Но в его глазах читалось не раздражение, а скорее азарт — как будто он стал свидетелем чего-то необычайного.       — Смотри-ка! Декабрь, великий отшельник, проявил участие к смертному ребёнку. Мир точно наизнанку выворачивается. Или у тебя там, — он ткнул пальцем в грудь брата, — подо всей этой ледяной броней, сердце всё-таки найдётся?       Декабрь лишь бросил на него короткий, ничего не выражающий взгляд — его привычная защита. Но он уже поворачивался, готовясь ступить в тень вековой ели.       — Сердца у месяцев нет, брат. Есть суть. А моя суть… иногда возвращает то, что ей принадлежит, даже на мгновение. Оставайся здесь.       — Ладно, ладно, — сдался Январь, махнув рукой. На его губах играла улыбка. — Иди, выполни свой долг. А я… я подожду. Потом расскажешь, как это — держать на руках живое тепло. Мало ли, вдруг и мне однажды пригодится этот опыт.       Декабрь не ответил. Он уже сделал шаг, и тени леса сомкнулись вокруг него, поглощая его тёмную фигуру. Январь же остался стоять, покачиваясь на носках, с любопытной, тёплой улыбкой на молодом лице, наблюдая, как в том направлении, куда ушёл брат, снег на мгновение закружился в особом, тихом и печальном танце.       Он склонился над спящей девочкой. Его тень упала на неё, и она, сквозь сон, почувствовала пронизывающий холод и едва слышно всхлипнула. Движения Декабря были неожиданно бережными. Он поддел её на руки, и царевна ощутила его холодные руки сквозь толстую ткань. Холод был не колючим, как морозный воздух, а гладким, плотным, словно её обернули в шёлк, сотканный из самой зимы. Это странное ощущение заставило её напрячься и приоткрыть тяжелые веки.       Она только мельком увидела лицо своего спасителя: резкие, будто высеченные изо льда черты, белые ресницы от инея и бездонные глаза, в которых, казалось, застыли все звёзды самой длинной ночи. Ни страха, ни удивления в них не было. Только тишина. Глубокая, вечная зимняя тишина.       — Спи, — прозвучал его голос. Тихий, как шелест снега, падающего с ветки. — Верну тебя в твоё лето.       Одетта не успела ничего понять. Морозный ветер ударил в лицо, мир завертелся, смешавшись в вихре серебряного света, тёмных стволов и бледного лица над ней. Потом её обволокло тепло. Знакомое тепло домашнего очага.       Через несколько мгновений она уже была в своей комнате в тепле. Она сидела на мягком ковре у своей кровати, в сухой одежде, будто и не выходила никуда. Голова гудела, в памяти всплывал лишь обрывок: ледяные глаза и чувство абсолютной безопасности. И лишь окно, распахнутое впуская мороз и снег, было немым свидетельством того, что случившееся — не сон. На подоконнике лежала одна-единственная, идеальной формы снежинка, которая не таяла очень-очень долго.