Согрей меня и цветы распустятся зимой

      Лучи холодного мартовского солнца, больше похожие на бледную позолоту, чем на тепло, робко пробивались сквозь высокие стрельчатые окна в покои царевны Одетты. Они скользили по гобеленам, плясали на медных кувшинах для умывания и, наконец, упали на лицо девушки, заставив её моргнуть. Она проснулась не от света, а от привычного, тихого звука за дверью — осторожного постукивания и сдержанного шёпота нянек. Через мгновение дверь приоткрылась, и в щель просунулась кудрявая голова её младшего брата, Святослава.       — Одета? Ты спишь? — прошептал он, семилетний заговорщик.       — Теперь уже нет, — улыбнулась она, приподнимаясь на локте. Её рыжевато-каштановые волосы, рассыпавшиеся по подушкам, казались островком осеннего тепла в этой прохладной комнате. — Иди сюда, разбойник. Опять от нянек сбежал?       Святослав, довольный, что его миссия увенчалась успехом, влетел в комнату и вскарабкался на огромную кровать. Он прижался к сестре холодными ногами в носках.       — Они говорят, утро начинать надо с каши, — с отвращением скривился он. — А я хочу начать его с тебя. Расскажешь историю? Про ледяного великана?       Одетта обняла его, спрятав лицо в его мягкие детские волосы. В них пахло сонным теплом и яблоками. Эта маленькая ежеутренняя традиция была её якорем, островком несомненной и простой любви.       — Ледяного великана мы вчера оставили в пещере, помнишь? Он заснул, убаюканный пением северного ветра. А сегодня… сегодня, может, расскажу про Снежную королеву, которая собирала узоры из льда?       — Нет, — капризно потянул брат. — Про великана. Хочу знать, что было дальше.       Пока она тихим голосом продолжала вчерашнюю сказку, её руки автоматически поправляли сбившуюся на мальчике рубашку. Она стала для него второй матерью с тех пор, как их настоящая мать угасла, будто свеча на сквозняке, шесть лет назад. Десятилетняя девочка тогда не плакала навзрыд, как старшие братья. Она просто молча взяла на руки шестимесячного, кричащего от непонятной тоски Святослава и унесла в свою комнату. С тех пор её покои стали и его убежищем.       Час спустя, уже одетая в простое, но изящное платье цвета тёплой охры, Одетта вела брата за руку по длинным, прохладным коридорам Беленского терема. Их шаги эхом отдавались под высокими сводами, расписанными сценами из легенд. Вот Март в образе молодого воина прогоняет хрупкую, улыбающуюся Зиму. Одетта на мгновение задержала взгляд на лике Зимы — прекрасном, строгом и печальном. Её пальцы невольно сжали маленькую руку в своей.       В столовой их уже ждали. Царь Всеслав, их отец, сидел во главе дубового стола, погружённый в чтение какого-то свитка. Его некогда тёмные волосы поседели раньше времени, и сутулые плечи выдавали груз, который он нёс не только как правитель, но и как вдовец. Рядом, оживлённо о чём-то споря, сидели старшие братья: Марк, двадцатипятилетний наследник, с серьёзным, волевым лицом, и Дмитрий, на два года младше, с весёлыми, хитрыми глазами и вечной готовностью к шутке.       — А, Мартовская наша пожаловала! — просигналил Дмитрий, завидев сестру. Он всегда называл её так, с лёгкой, доброй иронией, подчёркивая официальный титул. — Мы уж думали, Святослав опять тебя в свои снежные крепости завербовал на целый день.       — Нет, сегодня мы планировали осаду твоих запасов варенья, — парировала Одетта, усаживая братишку и наливая ему молока. — Но решили дать тебе день отсрочки.       Марк хмыкнул, не отрываясь от карты, разложенной рядом с тарелкой: — Говорил же, нужно пост караула у кладовой выставить. Дмитрий не послушал.       Отец поднял глаза. Взгляд его, уставший и мудрый, смягчился, увидев дочь и младшего сына.       — Спала хорошо, птичка? — спросил он её старым, ласковым прозвищем. В его голосе всегда была какая-то незаживающая щербинка грусти, когда он смотрел на неё — она с каждым годом становилась всё больше похожей на мать.       — Как сурок, отец, — улыбнулась она, чувствуя, как привычное, тёплое чувство вины кольнуло её под сердце. Она была счастлива здесь, в этой любви. Но иногда её охватывало странное чувство, будто она живёт не своей жизнью. Будто её настоящее «я» спит где-то под глубоким снегом.       Завтрак прошёл в привычных, уютных шутках, спорах братьев о политике и охоте, тихих вопросах отца. Одетта участвовала, смеялась, подлизывала Святославу кашу с подбородка, но часть её сознания, как всегда в последнее время, витала где-то далеко. Зима в этом году отступала нехотя. За окном, в царском саду, ещё лежали глыбы грязного снега в тени кедров, а по утрам лужицы сковывало тонким, хрупким ледком. И этот холод, эта влажная, промозглая свежесть, что врывалась в окно, когда она его открывала… Она не просто не боялась её. Она её *жаждала*.       После завтрака, проводив Святослава на занятия с учителем, Одетта отправилась в свою любимую часть дворца — зимний сад, вернее, то, что от него оставалось к марту. Под стеклянным куполом царил нестройный, но жизнеутверждающий хаос: первые, робкие ростки гиацинтов в кадках, вечнозелёные папоротники и… одинокая, старая ель в каменном горшке, привезённая когда-то, по слухам, с опушки Зимнего Леса. Возле неё было прохладно даже летом.       Одетта присела на скамью рядом с деревом, положив ладонь на шершавую кору. И тут, как это часто бывало в такие тихие мгновения, воспоминание нахлынуло само. Нечёткое, размытое, как рисунок на талом льду.       Холод. Густой, синий сумрак меж огромных елей. Она бежит, сапожки вязнут, отчаянная, щемящая паника поднимается к горлу. Потом — истощение. Сладкая, опасная тяжесть в веках. Она под елью, и снег уже не колет, а убаюкивает. И вдруг… тень. Длинная, беззвучная. Холодные руки поднимают её. Но не грубые, а… уверенные. Безопасные. Она пытается разлепить ресницы, склеенные инеем. Видит лицо. Строгое. Мужское. С тёмными волосами, на которых, как звёздная пыль, искрится иней. И глаза… глаза цвета промёрзшего озера, глубокие и бездонные. В них нет ни жалости, ни гнева. Только тишина. А потом — парадокс, который её детский ум не мог постичь: от этих ледяных рук, от этого взгляда, пронизанного зимней стужей, по её телу разливается волна такого покоя, такого всеобъемлющего тепла, что ей хочется зарыться в этот холод с головой и уснуть навеки.       Одетта вздрогнула и отдернула руку от коры, как от огня. Этот обрывок сна (а она давно убедила себя, что это был именно сон, детская фантазия, порождённая страхом и холодом) преследовал её всю жизнь. Особенно зимой. Особенно сейчас, на стыке сезонов, когда мир замирал в нерешительности.       — «Мартовская»… — прошептала она сама себе, горько усмехнувшись. Ей дали это имя не при рождении. При рождении она была просто Одеттой, третьей дочерью, родившейся в самую длинную ночь года, когда бушевала метель. Старый обычай, тёмный и суеверный, гласил: дети зимы, особенно декабря, несут в себе холод смерти, они — дети тени, несчастливы. Царь Всеслав, обожавший свою крошечную дочь и разрывавшийся между народной молвой и любовью, нашёл компромисс. Он объявил, что царевна, в честь своего весеннего характера, отныне будет именоваться «Мартовской». Это было данью традиции, попыткой обмануть судьбу, укрыть её от перешёптываний за спиной. А когда-то чёрные волосы пришлось немного освелить с помощью хны, теперь они были рыжеватые, скрывая её истиное происхождение.       Одетта выросла, зная эту историю. Она приняла это имя как доспехи, как защиту. Но глубоко внутри, там, куда не доходил свет даже её собственного разума, это имя звучало как ложь. Как отрицание самой её сути. Когда на двор выпадал первый, по-настоящему пушистый снег, её сердце замирало не от досады, а от восторга. Мороз, щиплющий щёки, бодрил её лучше любого вина. А тишина снежной ночи казалась ей не пустотой, а наполненным, живым, понимающим присутствием.       Вечером, после игр с Святославом и долгой беседы с отцом о поэзии (ещё одна их тихая страсть), она осталась одна в своих покоях. Няньки увели брата. За окном сгущались синие сумерки. Она подошла к окну, распахнула его, невзирая на предостерегающие вздохи служанки.       Холодный воздух ворвался в комнату, принеся с собой запах тающего снега, сырой земли и далёкой, невидимой хвои. Одетта глубоко вдохнула, закрыв глаза. Она стояла так долго, пока пальцы не закоченели, а по коже не побежали мурашки. И в этот момент, на стыке реальности и памяти, ей снова почудилось. Не образ, а чувство. Чувство, что за её спиной, в самом углу комнаты, где уже сгущались тени, стоит тишина. Та самая, зимняя, бездонная. И пара глаз цвета замёрзшей звезды смотрит на неё, не осуждая, но и не отпуская.       Она резко обернулась. В комнате никого не было. Только колышущееся пламя свечей и тени от высоких спинок стульев. Сердце бешено колотилось.       «Это просто воображение, — строго сказала она себе, захлопывая окно. — Ты царевна Мартовская. Дочь Беленска. У тебя есть обязанности, семья, будущий жених, которого одна дня выберет отец. Никакой зимы в твоей судьбе нет и быть не может».       Но, ложась в постель и прислушиваясь к тому, как за окном воет ветер, срывая последний иней с крыш, Одетта знала, что врёт. Зима была в ней. Глубже, чем память. Глубже, чем имя. Она спала в самой сердцевине её души, и с каждым годом её сон становился всё тревожнее.