Согрей меня и цветы распустятся зимой

      «Хм… что скажешь, сестра? Принимаешь жениха?»       Слова брата, полные растерянности и скрытой тревоги, повисли в воздухе, наэлектризованном немыслимым событием. Вся великолепная зала, еще минуту назад гудящая от смеха и музыки, замерла в оцепенении. Взоры сотен гостей метались от стоящего у дверей ледяного видения к бледному лицу царевны, от царя, чьи пальцы бессильно сжали ручки трона, к молодому князю Марку, чья рука так и не выпустила эфес меча.       Одетта чувствовала, как под этим двойным грузом — взглядов своего народа и пронзительного, бездушного взора пришельца — у неё подкашиваются ноги. В ушах стоял звон, в котором пульсировала лишь одна мысль: Декабрь. Месяц. Сватается. Ко мне. Это была насмешка судьбы, воплощение всех её самых смутных страхов. Долг, от которого она хотела убежать в объятия Леона, настиг её в самой чудовищной, самой неотвратимой форме.       Она видела, как Дмитрий, всегда находчивый, открыл рот, чтобы что-то сказать — колкость, шутку, что угодно, чтобы разрядить невыносимую напряжённость, — но не нашёл слов. Видела, как Святослав прижался к ней, его маленькая рука дрожала в её ладони. Видела отца, в глазах которого бушевала буря — отцовский ужас, царская ярость и беспомощность перед силой, превосходящей человеческое понимание.       И тогда, сквозь леденящий ужас, пробилось что-то иное. Что-то упрямое и гордое, унаследованное от длинной линии правителей, что-то, что не позволяло упасть на колени даже перед божеством холода. Это было чувство, схожее с тем, что она испытала в оранжерее с Леоном, но отточенное в острый, отчаянный клинок. Если уж её сердце должно стать разменной монетой, то она хотя бы назначит свою цену.       Пришелец, не дождавшись ответа, сделал ещё один шаг вперёд. Морозный узор пополз быстрее, достигнув краёв самых ближних столов. На кубках с вином выступил иней.       — Отказы не принимаю, царевна, — прозвучал его голос, и в нём на этот раз явственно слышалась стальная, не терпящая возражений нота. — Знаю я твой секрет, так что лучше пойдём со мной.       Секрет. Леон. Оранжерея. Подснежник. А может о том, что она не Мартовская вовсе? Мысль о том, что это ледяное божество знает о её маленьком, хрупком счастье, оскверняла его. Это уже было не просто давление долга, это был шантаж. И в её душе что-то громко щёлкнуло, перейдя из страха в ярость. Одетта вспыхнула уже не от страха, а от гнева. Младший брат потянул её за руку вниз, пытаясь усадить, прошептав: «Одета, нет…»       Но она выдернула руку. Она поднялась. Казалось, сам воздух вокруг неё затрепетал от этого движения.       — Ха, — вырвалось у неё, и это был хриплый, лишённый веселья звук. — Сам Декабрь пожаловал ко мне свататься.       Она заставила себя встретиться с его взглядом. Глаза цвета замёрзшей бездны. Но сейчас, пристально вглядевшись, она уловила в них не просто пустоту. Какую-то… искру. Глубоко спрятанную, почти задавленную, но отличную от абсолютного безразличия, которое она предполагала. Это смутило её, но не остановило.       — Я стану твоей невестой, Декабрь, — провозгласила она, и её голос, усиленный тишиной, прозвучал на весь зал. — Но я выйду замуж только за того… кто принесёт мне подснежников.       Гул изумления, страха и непонимания прокатился по залу. Все начали перешёптываться, ахать, вздыхать. Подснежники? Сейчас? Это была явная, отчаянная попытка отвергнуть невозможного жениха невозможным условием. Смертная бросала вызов зиме.       Декабрь отвел глаза в сторону. На его бесстрастном лице, казалось, промелькнула тень чего-то удивлённого, почти человеческого. Как будто он не ожидал такого поворота. Но когда его взгляд вернулся к ней, в нём вновь читалась ледяная уверенность.       — Хочешь подснежников, царевна? — спросил он, и в его интонации сквозила странная, почти игровая нотка. Не та, что была у настоящего Декабря из её детских снов — тяжёлая и безэмоциональная. Это была какая-то иная, более живая, почти дерзкая интонация. Но Одетта, захлёстываемая адреналином, не стала в этом разбираться.       — Хочу. Ты Декабрь так суров, что мне захотелось увидеть подснежники, — бросила она вызов, поднимая подбородок.       В зале все знали, что это невозможно. Но пришелец, глядя на неё, медленно кивнул. И в его глазах уже читалось знание, что он сделает.       — Хорошо, царевна. Будут тебе подснежники.       И тут до Одетты дошло. Она поставила условие, но не поставила срок. В мире, где месяцы — живые существа, что мешает ему ждать до самого разгара весны? Нет. Это была лазейка. Нужно было её закрыть. Зажать в такие рамки, чтобы даже у бога не осталось путей к отступлению.       — Завтра! — выпалила она, перебивая начавшийся новый ропот. Её голос звенел от нервного напряжения. — На рассвете хочу увидеть подснежники. Не будет цветов — не стану твоей невестой.       Сказав это, она с видом полного, наигранного пренебрежения отвернулась и прикрыла глаза, как будто дело было решено. Внутри всё оборвалось. Она поставила на кон всё. Если он отступит сейчас — она спасена. Если нет…       В ответ не последовало ни ледяного взрыва ярости, ни угроз. Раздался лишь тот же, странно живой для такого существа голос, в котором теперь звучали оттенки неподдельного, почти озорного торжества:       — Как скажешь, царевна. На рассвете подснежники будут у тебя под носом.       Она не выдержала и обернулась. Он улыбался. И эта улыбка снова смутила её. В ней было не зловещее торжество пустоты, а какая-то… радость охотника, уверенного в своей добыче. Слишком живая, слишком эмоциональная для того ледяного идола, каким он казался в первую секунду.       Не сказав больше ни слова, не поклонившись царю, пришелец развернулся. Его плащ взметнулся, не коснувшись пола, и с ним ворвался последний, пронизывающий порыв ветра, задувший почти все оставшиеся свечи. Когда свет от каминов и редких ламп упал на то место, где он стоял, там никого не было. Остался лишь призрачный морозный узор на полу да всепроникающий, неестественный холод, въевшийся в самые кости гостей и в самое сердце царевны.       Игра была сделана. Ставка принята. И только теперь, в леденящей тишине, сменившей бурю события, Одетту осенила страшная, запоздалая догадка. Что-то в этом «Декабре» было не так. Слишком быстро он откликнулся. Слишком живой был блеск в его глазах. Слишком… знакомым показался на мгновение тот озорной огонёк в улыбке.       Но было уже поздно. Вызов брошен. И ответ должен был прийти с рассветом. От того, кто, как ей теперь смутно вспоминалось, в детских снах был тих, суров и безмолвен, а вовсе не скор на дерзкие ответы и живые улыбки.

***

      Тишина, воцарившаяся в покоях Одетты после шумного, леденящего душу пира, казалась гуще бархата и звонче хрусталя. Святослава, бледного и перепуганного, не удалось уговорить остаться с няньками. Он вцепился в сестру мёртвой хваткой, и она, не в силах ему отказать, увела его к себе.       Он сидел, закутанный в её плед, на краю огромной кровати, и его большие глаза, полные немого вопроса, были невыносимы.       — Он тебя заберёт? — выдохнул он наконец, едва слышно. — Этот… ледяной дядя?       — Нет, — ответила Одетта твёрже, чем чувствовала сама. Она села рядом, обняв его за плечи. — Никто меня никуда не заберёт. Он… он просто пошутил так странно. Или это был сон наяву. Видишь? Он даже не оставил после себя ничего. Ни колечка, ни перстня жениха. Только холод. А холод утром растает.       — Но он сказал… подснежники, — упрямо прошептал Святослав. Он цеплялся за факты, как за соломинку.       — И он их не принесёт, — сказала Одетта, глядя в темноту за окном, где царила мартовская ночь, слишком холодная для весны. — Потому что их сейчас нет. И не будет до апреля. Это был мой хитрый ход, глупыш. Чтобы сказать «нет», не говоря «нет» вслух. Всё будет хорошо. Я никуда от тебя не денусь.       Она убаюкала его этими словами, этими ложными уверениями, пока его дыхание не стало ровным, а ресницы не прилипли к щекам. Уложив брата и накрыв одеялом, она сама не могла найти покоя. Она стояла у того же окна, когда тихо скрипнула дверь.       Вошел отец. Он казался внезапно постаревшим на десяток лет; бремя короны и сегодняшний удар легли на его плечи невыносимой тяжестью.       — Птичка, — голос его был хриплым от усталости. — Мы должны поговорить. Наедине.       Он подошел, его взгляд скользнул по спящему Святославу, и в нём мелькнула бесконечная нежность и боль.       — Ты видела его силу, — начал царь тихо, без предисловий. — Это не колдовство бродячего мага. Это… сама природа явила свой лик. Декабрь. Первый зимний месяц. Если легенды правду говорят, то его благосклонность… его милость может значить для царства больше, чем армия или золото. Морозы могут стать мягче, зимы — короче. Он может стать нашим защитником.       Одетта смотрела на отца, и её сердце разрывалось. Она слышала в его словах не расчет правителя, а отчаянную надежду отца, ищущего любую щель в надвигающейся тьме.       — Отец, ты предлагаешь мне… согласиться? Стать его невестой, чтобы он стал милостив к нам? — её собственный голос прозвучал чужим.       — Я предлагаю тебе подумать о том, что один твой шаг может спасти тысячи, — ответил он, и в его глазах стояла мольба. — Он мог просто взять тебя. Но он пришел, как жених. Свататься. В этом есть… какая-то странная честь. Может, в нём есть что-то, что мы не понимаем.       Гнев, ярость, обида — всё, что кипело в Одетте с момента появления ледяного гостя, подступило к горлу. Её жизнь, её чувства, её крошечное, украденное свидание в оранжерее — всё это он предлагал обменять на гипотетическую «милость»? Нет. Даже ради отца. Даже ради царства. В этом был предел.       — Нет, — сказала она тихо, но так, что воцарившаяся тишина затрещала. — Я уже дала свой ответ. Я выйду за него только в том случае, если он принесёт мне живые подснежники. К рассвету. А этого не будет. И тогда он уйдет. И всё кончится. Это мое условие. И я не отступлю от него.       Отец смотрел на неё долго, и в его взгляде боролись отцовская любовь, страх и горькое понимание, что он потерял над дочерью власть в тот самый момент, когда она больше всего понадобилась. Он ничего не сказал. Просто тяжело вздохнул, кивнул и вышел, оставив её одну с тревожными мыслями и спящим братом.

***

      Утро пришло не с пением птиц, а с приглушёнными, переходящими в испуганный гам возгласами за дверью. Одетта, дремавшая в кресле у камина, вздрогнула и открыла глаза. Первый бледный свет зари пробивался в комнату. Святослав ещё спал.       Она подошла к окну, сердце бешено колотясь. И замерла.       На её подоконнике, в изящной, призрачно-прозрачной вазочке изо льда, стоял букет. Не из одного-двух, а из целой горсти подснежников. Их белые головки кивали на тонких зелёных стебельках, с них струилась утренняя роса, а лепестки были настолько великолепными, настолько живыми и нежными, что казалось, вот-вот дрогнут от ветерка. От них исходил тончайший, едва уловимый аромат весны — свежей земли и надежды.       Одетта в ужасе распахнула окно.       Холодный воздух ударил ей в лицо, но не зимний, а предрассветный, чистый. И этот воздух принёс с собой невероятное зрелище. Всё вокруг — её балкон, каждое окно дворца напротив, ветви деревьев в саду, даже коньки на крышах — было украшено такими же букетами в ледяных вазочках или отдельными хрупкими цветками. Казалось, сама зима расцвела, породив из своей стужи миллионы белоснежных, невозможных звёздочек. Это было чудо. Чудо, от которого кровь стыла в жилах.       И внизу, в центре заснеженного двора, где уже в страхе и изумлении столпились слуги и стражники, стоял Он.       Не в облике вчерашнего торжественного призрака, а в чём-то более… обыденном и оттого ещё более пугающем. Простой тёмный кафтан, тёмные волосы, слегка тронутые инеем. Но осанка, взгляд, обращённый к её окну, и та аура безраздельной власти, что исходила от него, не оставляли сомнений. Декабрь. И на его лице играла та же, слишком живая, слишком довольная улыбка охотника, что вчера смутила её в зале.       Он поймал её взгляд. Поднял руку, указывая на море подснежников, покрывших его владения, как будто это была самая простая вещь на свете. И его голос, тихий, но отчётливый, донёсся до неё, минуя расстояние и шёпот толпы:       — Условие выполнено, царевна. Я пришёл за своей невестой. Выходи.       Это не было просьбой. Это был приказ. Тихий, спокойный и не терпящий возражений. Игра была окончена. Рассвет наступил, принеся с собой не свет, а исполнение кошмара. Цена за её дерзкий вызов была предъявлена к оплате.       Слово «выходи» повисло в морозном воздухе, как приговор. Одетта отпрянула от окна, сердце бешено колотясь где-то в горле. Это было невозможно. Это не должно было случиться. Подснежники… живые подснежники. Посреди марта, выращенные за одну ночь.       Внизу во дворе началось движение. Стража, хотя и в ужасе, начала по приказу капитана выстраиваться в нерешительный полукруг, щиты подняты, копья дрожат. Братья, Марк и Дмитрий, выбежали на крыльцо, бледные, с обнажёнными мечами. Но все понимали — это театр. Против того, кто может заставить цвести снег, сталь бессильна.       И тогда из-за колонн галереи шагнул он. Леон.       Он был без доспехов, в том же простом кафтане, что и в оранжерее. В руках он сжимал не меч, а длинный, изящный охотничий лук из ясеня — ту вещь, с которой он чувствовал себя одним целым. Его лицо было белым как снег на подоконнике, но шаг — твёрдым. Он прошёл сквозь строй оцепеневших стражников и встал между Декабрём и дворцом, где в окне замерла Одетта.       — Остановись, — голос Леона дрожал, но не от страха, а от сдержанной ярости. Он обращался к ледяному гостю. — Ты пришёл свататься, как человек? Тогда прими и вызов, как человек. Я оспариваю её. Я, Леон, сын советника.       Наступила мертвая тишина. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. Декабрь медленно повернул голову в его сторону. Та странная, живая улыбка не исчезла, а стала лишь шире, почти издевательской.       — Ты? — всего одно слово, но в нём прозвучала такая ледяная, безразличная снисходительность, что многие из стоящих рядом невольно содрогнулись. — И чем ты будешь оспаривать, смертный? Своей ничтожной жизнью, что я могу погасить одним дыханием?       — Нет, — отрезал Леон. Он поднял лук. — Своим умением. То, что доступно и человеку, и… тебе, если в тебе есть хоть капня чести. Стрельба из лука. Три выстрела. Победитель получает право на её руку. Или ты боишься проиграть смертному?       Это была безумная ставка. Последняя, отчаянная попытка. Одетта, прильнув к стеклу, молилась, чтобы чудовище отказалось, чтобы оно просто стёрло Леона с лица земли — лишь бы он остался жив. Но «Декабрь» рассмеялся. Коротко, сухо, и этот звук был похож на треск ломающегося льда.       — Забавы ради, — пожал он плечами. — У меня есть время до полного рассвета. Покажи, на что способна твоя мимолётная жизнь.       Мишенью выбрали старый дубовый щит с нарисованной краской мишенью, установленный у дальнего тира. Дистанция — огромная, на пределе возможностей даже мастера. Леон стрелял первым. Его движения были отточенными, спокойными. Он вложил в них всю свою ярость, отчаяние и любовь.       Щелчок тетивы, свист стрелы.       Удар прямо в яблочко, в самый центр. Вздох облегчения и одобрения пронесся по двору. Леон был известен как лучший стрелок при дворе.       «Декабрь» даже не взглянул на мишень. Он лишь лениво протянул руку. Иней с ближайшей крыши слетел к его пальцам, сформировавшись в лук из голубоватого, сверкающего льда. Тетива натянулась сама собой, из пара на морозном воздухе родилась стрела, остроконечная, как сосулька.       — Скучно, — произнёс он. И выстрелил.       Его ледяная стрела не просто вонзилась в мишень. Она разнесла её в щепки, попав точно в древко стрелы Леона и расколов её, а заодно и центр мишени. От щита остались одни обломки.       Вторая попытка Леона была ещё отчаяннее. Он выстрелил в подброшенную вверх монету и попал, оставив вмятину. «Декабрь» выстрелил следом — и его ледяной болт расколол ту же монету в воздухе на две идеальные половинки, которые с лёгким звоном упали в снег.       Третьего выстрела не потребовалось. Победа была абсолютной, унизительной, демонстрирующей пропасть между смертным и стихией. Леон стоял, опустив лук, его плечи сгорбились под тяжестью не только поражения, но и полного крушения мира.       И тогда «Декабрь» потерял интерес к игре.       — Кончено, — сказал он. И взглянул на окно. — Царевна. В последний раз. Выходи. Или я обращу этот двор в вечную ледяную пустыню.       Это была уже не игра. В его голосе, наконец, прозвучала та самая, нечеловеческая, бездушная сталь, которой так испугалась Одетта в зале. Она поняла — он сделает это. Ради неё или просто от досады.       Слёзы градом хлынули по её лицу. Она толкнула распашную створку окна и вышла на балкон. Холод обжёг её. Внизу все замерли.       — Я… я иду, — прокричала она, и голос сорвался.       Леон, услышав это, словно очнулся от кошмара. «НЕТ!» — его рёв перекрыл вой внезапно налетевшего ветра. Он бросился вперёд, к крыльцу, как будто мог взлететь на балкон.       И в этот момент поднялась метель.       Не просто ветер, а стена белого, ревущего хаоса. Она обрушилась на двор, сбивая с ног людей, скрывая из виду дома, небо, всё. Ледяные иглы секли кожу. В её рёве прозвучал голос «Декабря», уже откуда-то сверху, со стороны невидимого неба:       — Моя.       Одетта вскрикнула, потеряв ориентацию. Её ноги подкосились, и она стала падать с балкона в белую пелену. В последнем инстинктивном порыве, в желании ухватиться за что-то родное, она протянула руки… и схватилась за Леона, который каким-то чудом, преодолевая ярость ветра, добрался до стены под балконом.       Их пальцы сплелись всего на одно мучительное, растянутое мгновение. Она видела его лицо, искажённое болью и бессилием, чувствовала тепло его руки.       — Держись! — закричал он, но его слова унёс вихрь.       И тогда ледяной порыв, целенаправленный и безжалостный, вырвал её из его хватки. Одетта почувствовала, как её подхватывает поток воздуха, плотный, как водоворот, и несёт вверх, в белую бездну. Последнее, что она увидела, прежде чем сознание поплыло, — это двор, уменьшающийся внизу, фигурку Леона, бегущую за метелью, и лицо «Декабря», возникающее рядом с ней в вихре снега. Он смотрел на неё с холодным удовлетворением.       Потом тьма. И всепоглощающий, звенящий холод.       Когда метель так же внезапно утихла, опустошённый двор был завален сугробами, усыпан обломками щита и лепестками обмороженных подснежников. Леона, с окровавленными от льда и отчаяния руками, сдерживали братья. На балконе Одетты никого не было. А ледяной жених бесследно растворился в прояснившемся утреннем воздухе, забрав с собой свою невесту.       Цена за подснежники была уплачена сполна.