Согрей меня и цветы распустятся зимой

***

      Сознание возвращалось к Одетте медленно, как сквозь толщу мутного, холодного озера. Сначала она почувствовала необычайную мягкость под спиной и тепло, окутывающее её сонное тело. Запах — незнакомый, чистый, с нотками древесной смолы, сушёных трав и… снега. Тишина была абсолютной, звенящей, и это больше всего встревожило её дух, привыкший к утреннему гулу дворцовой жизни.       Открыв глаза, царевна обнаружила, что лежит в постели. Огромной, широкой, с балдахином из тяжёлого тёмного бархата. Она втянула воздух, и память обрушилась на неё лавиной: метель, вырванная из рук Леона, ледяные объятия вихря, падение в бездну. Ужас сжал ей горло.       «Это сон был...» — прошептала она, прикрыв глаза ладонью, пытаясь отогнать кошмар. Но под пальцами она чувствовала не привычную вышивку своих подушек, а гладкий, прохладный шёлк. Она резко села.       Это была не её комната. Стены здесь были не расписаны фресками, а обшиты тёмным, благородным деревом, на котором играл отсвет от большого камина. Мебель — массивная, прочная, лишённая вычурной позолоты, но безупречной работы. Всё говорило о мужском, суровом и основательном вкусе. О несметном богатстве, потраченном не на блеск, а на вечность.       Она вскочила на ноги и выбежала из комнаты. Босая, в одной тонкой ночной сорочке, она выскочила в длинный, прямой коридор. Её шаги гулко отдавались по тёмному, отполированному до зеркального блеска полу. Она спускалась по широкой лестнице, сердце колотясь в ритме панического вопроса: «Где? Куда? Кто?».       Дом был богатый, двухэтажный, дорогое прочное дерево, большие комнаты. Он поражал не роскошью, а монументальностью. Высокие окна пропускали холодный белый свет, в котором кружились бесчисленные снежинки. Ни слуг, ни шума, ни жизни. Только тишина, нарушаемая треском поленьев где-то внизу.       Она спустилась вниз и увидела перед собой Декабря.       Он стоял спиной к ней в центре просторной, аскетичной залы, у огромного камина, в котором плясали настоящие, живые языки пламени, странно гармонируя с ледяной атмосферой. Он только начал снимать свою верхнюю одежду — длинный плащ из шкуры неведомого зверя, отороченный серебристым мехом. Услышав её шаги, он обернулся.       Их взгляды встретились. В его — не было ни злого торжества, ни вчерашней насмешливой живости. Там была лишь ледяная, бездонная пустота и… искреннее, неподдельное неведение. Он окинул её взглядом с ног до головы — босую, полуодетую, с растрёпанными от сна волосами. Его тёмные брови, оттенённые ранней сединой у висков, сдвинулись на переносице.       — Ты кто такая? Как попала в мой дом? — прозвучал его голос. Он был низким, бархатным, но в нём не было тепла бархата — только его тяжесть и грубость откровенного раздражения.       Одетта остолбенела. Потом из её груди вырвалось что-то среднее между смехом и рыданием.       — Что? Пришёл, значит, в мой дом, просил руки, а теперь и имени не знаешь моего?! — вскрикнула она, и её голос, звонкий и полный возмущения, разбился о каменную тишину залы.       — Я? Ты что-то попутала, смертная. — Декабрь нахмурился ещё сильнее. В его глазах мелькнуло непонимание, граничащее с досадой. Он сделал шаг вперёд, и холод от него потянулся физической волной.       Одетта хотела ещё возмутиться, обвинить его в похищении, в угрозах, в сломанной судьбе, но в этот момент из тени за массивной колонной, словно материализовавшись из морозного воздуха, появился Январь.       Он выглядел именно так, как его описывали в легендах — молодой, с тёмными вьющимися непокорными волосами и живыми, слишком живыми глазами. На его лице играла виноватая, но беззаботная улыбка.       — Брат, ты что? Это же невеста твоя. Царевна Одетта. — произнёс он, словно представляя дорогого гостя.       Декабрь медленно, как механизм огромных часов, повернул голову к брату. В его глазах пустота сменилась нарастающей, грозовой яростью.       — Что ты сделал?.. — прозвучало тихо, но в этой тишине прозвучал скрежет сдвигающихся ледников. Он скрестил руки на груди, и эта поза была полна такой угрозы, что даже Январь слегка поёжился.       — Вы о чем?! — капризно, от бессилия прокричала Одетта и, забывшись, топнула ногой по полу. Звук получился жалким и глухим.       — Эй! Аккуратнее, — отозвался Декабрь, даже не глядя на неё. — Пол сделан из редкого дерева.       И за окном снег только пошёл сильнее, заплясав в бешеной пляске, будто в такт его настроению.       Январь, решив взять ситуацию в свои руки, стремительно подскочил к Одетте, схватил её за плечо и выставил за дверь в соседнее помещение, грубо захлопнув тяжёлую дверь.       — Погоди немного, царевна. — донёсся его голос из-за створок.       В зале повисло напряжённое молчание. Декабрь строго смотрел на брата и был готов его прибить.       — Спокойно, брат. Послушай... — Январь поднял руки в умиротворяющем жесте. — Мы ведь это уже обсудили с братьями, что ты стал... слишком холоден. И... вот решили... невесту тебе преподнести.       Он улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. Старший брат хотел уже снова ругаться, но Январь продолжил быстро:       — Стой, стой! Это не обычная царевна... это та самая девочка, что потерялась много лет назад в лесу. Ты же сам спас её. Декабрьская она, брат. Погляди, какая красавица. Щёчки румяные, волосы густые, губы алые, словно спелое яблоко... мм... — он смачно пропел, разглядывая дверь, за которой была девушка.       — Так. А ну, хватит, — голос Декабря стал опасным. — Что же ты сделал? Как она вообще согласилась на это?       — А... так... я позаимствовал твой облик... — Январь потупился, но тут же встрепенулся. — Но не ругайся, брат! Она... попросила ещё подснежники к утру... вот мы с Апрелем ей и наколдовали...       Он улыбнулся и отвел глаза в сторону, чувствуя нарастающий гнев.       — Спокойно, брат! Посмотри, что за окном — уже много лет такая холодная зима в твой месяц, ты совсем не жалеешь никого. Вот мы с братьями и решили, что тебе нужна... невестушка.       — Смертная девица мне не нужна, — нахмурился Декабрь, и его взгляд был подобен ледяному шипу. — Что мне с ней делать?       — Как что? Как будто я должен учить тебя, старший братец... — улыбнулся снова Январь, пытаясь поддеть его. — Красавица-девица растопит твоё сердце, брат.       — Если не замёрзнет до смерти. — сухо парировал Декабрь, и его взгляд скользнул к двери.       — Что? — Январь удивился и вдруг вспомнил, куда и в чём он только что выставил девушку. Лицо его вытянулось. Он резко открыл дверь.       Одетта стояла, прижавшись к стене в холодной каменной прихожей, где не было камина. Она замёрзла до костей, дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Даже на ресницах появился иней, а пальцы побелели и окаменели от холода. Слёзы, замерзая на щеках, оставляли ледяные дорожки.       — Прости, прости, сестрица! Погрейся у печи! — засуетился Январь, полный раскаяния. Он подвёл её к скамье возле печи и усадил, скинув с собственных плеч тёплый, меховой полукафтан и накинув ей на плечи.       — Никакая я тебе не сестрица... — прошипела она, зубы стучали. — Что происходит? Отпустите домой. У меня жених есть!       Она закрыла щеки руками и потерла их, пытаясь вернуть чувствительность.       Декабрь возмущённо глянул на Января, и в этом взгляде было всё: «Вот до чего ты додумался».       — Да ладно... видел я его... мутный такой... — отмахнулся Январь. — Пусть у тебя побудет пару месяцев... авось что получится. — он снова улыбнулся и обнял брата за плечи, притянув к себе. — Говорю тебе.. судьба твоя, брат. Я это понял, когда мы нашли её в лесу девчушкой.       Декабрь закатил глаза и выдохнул. Долгий, усталый выдох человека, смирившегося с абсурдом, который ему подкинула судьба в лице легкомысленного брата.       — Ладно... — сквозь зубы произнёс он. Затем повернулся к Одетте, которая уже немного оттаяла, и на её щеках выступил болезненно-яркий румянец. Его взгляд был всё так же холоден, но теперь в нём появилась тень какой-то... формальной вежливости, как к нежеланному, но важному гостю.       — Прости, царевна. Дела были, вот и немного запамятовал.       — Хах... ну, конечно...— Царевна закатила глаза, и в них блеснули не оттаявшие слёзы. Она встала, сбросила с плеч чужой кафтан, который упал на пол.— Может, и нарек меня своей невестой, но женой не стану!       Она гордо, насколько позволяли закоченевшие ноги, пошла обратно наверх, к своей временной тюрьме.       Декабрь прикрыл глаза и потер виски.       —Вот на что мне эта головная боль...       Январь чуть хихикнул, поняв, что худшего гнева удалось избежать, и быстро ушёл из его дома, растворившись в снежном вихре за дверью, оставив брата наедине с неожиданным, дрожащим от холода и гнева «подарком».       А Одетта, добравшись до своей комнаты, захлопнула дверь и, прислонившись к ней спиной, наконец позволила себе тихо заплакать. Пламя в камине вдруг погасло, словно по чьей-то незримой воле, оставив её в полной, пронизывающей темноте ледяного дома.       Оставшись одна, Одетта заперла дверь на тяжёлый деревянный засов, который, к её удивлению, легко поддался. Первым делом она осмотрела своё временное убежище. Комната была огромной, аскетичной, но не бедной. Кроме кровати под балдахином, здесь был резной деревянный сундук, тяжёлый стол и кресло у небольшого, но уже холодного камина, книжная полка, уставленная старинными фолиантами в кожаных переплётах, и дверь в нише, прикрытая портьерой.       За портьерой её ждало неожиданное открытие — небольшая, но абсолютно роскошная отдельная баня. Стены были выложены тёмным, гладким камнем, в центре стояла глубокая купель, выдолбленная из цельного куска серого мрамора, а в углу дымилась круглая печь-каменка, нагревшая воздух до приятного, обволакивающего тепла. Видимо, Январь или кто-то другой успел её истопить. Это был единственный уголок в этом ледяном доме, где можно было согреться физически.       Не раздумывая, скинув холодную сорочку, Одетта погрузилась в горячую воду. Она зажмурилась, позволяя теплу растворить дрожь в костях и хоть на миг смыть с себя ощущение ужаса, беспомощности и гнева. Пар окутывал её, создавая иллюзию защищённости. Именно в этот момент, когда она была наиболее уязвима, растворившись в воде и своих мыслях, дверь в баню тихо отворилась.       На пороге стоял Декабрь. В руках он держал аккуратную стопку одежды из тонкой, добротной ткани — платья зелёных и синих, приглушённых, «весенних» оттенков, явно не зимних. Он вошёл, как в собственную кладовую — без стука, без тени сомнения. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по помещению и… задержался на ней.       Одетта вскрикнула, инстинктивно прикрывшись руками и погрузившись глубже в воду так, что пена скрыла её до подбородка. Стыд и ярость вспыхнули в ней ярче огня в камине.       — Вон! — выкрикнула она, задыхаясь. — Как вы смеете?! Выходите немедленно! Я не звала вас!       Декабрь даже не смутился. Он лишь слегка приподнял бровь, как будто наблюдал за странным, шумным зверьком.       — Это мой дом, царевна, — произнёс он спокойно, его бархатный голос казался особенно грубым на фоне её срывающегося на крик шепота. — И я хожу где хочу и когда хочу. Апрель передал для тебя одежду. Судя по всему, та, в которой ты прибыла, для нашего климата не подходит. — Он положил стопку платьев на каменную скамью у стены.       — Мне плевать! Вы не можете просто врываться, когда я… когда я голая! — её голос дрожал от негодования.       — В моих владениях понятия «нельзя» определяю я, — ответил он, и в его глазах вспыхнула искра холодного раздражения. — Я не собирался вас смущать. Вы для меня не более чем… необходимость, которую надо обогреть и одеть, чтобы она не превратилась в ледяную статую. А теперь выслушайте и запомните раз и навсегда.       Он сделал шаг ближе, и пар в бане внезапно застыл в воздухе, превратившись в миллиарды сверкающих ледяных кристалликов. Температура в комнате упала на глазах.       — Вы не должны выходить в лес. Ни под каким предлогом. Ни на прогулку, ни под воздействием каких бы то ни было душевных порывов. Если вы переступите порог этого дома в сторону чащи, вы заблудитесь. И на этот раз я не буду вас искать. Лес будет вашим саваном. Это не угроза, царевна. Это констатация факта. Понятно?       Одетта смотрела на него, широко раскрыв глаза, больше от его тона, чем от слов. В нём не было злорадства, только ледяная, абсолютная уверенность в том, что он говорит чистую правду. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.       — Хорошо, — коротко бросил он. — Одевайтесь. Ужин будет через час. В главном зале.       Развернувшись, он вышел, оставив дверь открытой. Холодный сквозняк из коридора ворвался в баню, заставив Одетту снова содрогнуться. Но на этот раз её била не только дрожь от холода, но и от унижения, бессилия и пронзительного страха. Он смотрел на неё, но не видел её — женщину, царевну, человека. Он видел проблему, обязательство, вещь, которую нужно содержать в определённых условиях.       Она долго сидела в остывающей воде, пока губы не посинели, глядя на стопку чужих платьев — мягких, красивых, но таких же чужих, как и всё в этом доме. Лес за окном, уже скрытый вечерними сумерками и усилившимся снегопадом, манил и пугал одновременно. Он был единственным выходом. И — самой верной смертью.