Согрей меня и цветы распустятся зимой

***

      Утро пришло тихо, беззвучно, окрасив ледяные стёкла окон в перламутрово-серый цвет. Одетта проснулась от того, что замёрзла, несмотря на тяжёлые покрывала. Огонь в камине её комнаты погас, и никто не пришёл его растопить. Это молчаливое утро было красноречивее любых слов: здесь она была не желанной гостьей, а непрошенным придатком, о котором забыли сразу после размещения.       Отчаяние, вчера ещё горячее и яростное, сегодня осело в душе тяжёлым, ледяным комом. Но сдаваться было нельзя. Сдаться — значит признать, что этот дом, этот холодный хозяин сломили её волю. Одетта натянула одно из принесённых Апрелем платьев — простое, тёмно-синее, из мягкой шерсти, — и, накинув поверх платок, найденный на сундуке, вышла из комнаты. Если уж ей суждено быть пленницей, она узнает границы своей тюрьмы.       Дом Декабря поражал не размерами, а своей пустотой. Он был огромен, но в нём не было жизни. Она бродила по длинным, прямым коридорам, её шаги эхом отдавались в тишине. Одни двери были заперты, другие вели в помещения, от которых веяло могильным холодом: пустующие бальные залы с паркетом, покрытым инеем, где когда-то, должно быть, кружились в танце тени; гостиные с мебелью, укрытой белыми покрывалами, словно саванами; столовая с бесконечно длинным столом, на котором стояли хрустальные кубки, наполненные не вином, а замёрзшей, прозрачной водой.       Безысходность с каждой новой комнатой сжимала её горло всё туже. Это был не дом, а мавзолей. Гробница для времени, которое остановилось.       И тогда она нашла библиотеку.       Дверь была массивной, дубовой. Одетта толкнула её, ожидая очередной пустоты. Но за ней открылся мир. Огромный, двухъярусный зал, уходящий ввысь. Полки от пола до потолка были доверху забиты книгами, свитками, фолиантами в потёртых кожаных переплётах. Здесь пахло пылью, старой бумагой и… холодом. Не просто прохладой, а пронизывающим морозом. Она подошла к ближайшей полке и протянула руку к корешку книги. Её пальцы коснулись не кожи, а инея. Каждая книга, каждый свиток были скованы тонким, хрустальным слоем льда. Библиотека была не просто заброшена — она была заморожена, как и всё в этом доме. Знания, истории, слова — всё было законсервировано, спрятано под ледяным саваном. Одетта прислонилась лбом к ледяной полке, и горячая слеза скатилась по её щеке, мгновенно застывая. Здесь, среди замороженной мудрости, её одиночество ощущалось особенно остро.       — Выглядит удручающе, не правда ли? — раздался за её спиной мягкий, низкий голос.       Одетта вздрогнула и обернулась. В дверном проёме стоял незнакомец. Он не был похож на Декабря. Высокий, статный, одетый в длинный, просторный кафтан цвета пожухлой листвы и поздних сумерек. Его волосы, цвета рыжей листвы, были слегка растрёпаны, а в руках он держал большую корзину, прикрытую клетчатой тканью. Но больше всего её поразили его глаза — тёплые, карие, с грустной, понимающей добротой в глубине. В них не было ни льда, ни пустоты.       — Я не испугал вас, надеюсь? — спросил он, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок. — Я Ноябрь. Брат.       Одетта молчала, не в силах выдавить из себя ни слова. Она лишь смотрела на него, как заблудившийся в метели путник смотрит на огонёк вдалеке.       — Да, я понимаю, — тихо сказал Ноябрь, как бы отвечая на её немой вопрос. Он вошёл в библиотеку, поставил корзину на единственный свободный от книг стол. — Здесь тяжело дышать. И не только от холода. — Он взмахнул рукой, и из корзины появилось толстое шерстяное покрывало в клетку, затем ещё одно. — Это от меня. И от Сентября с женой. Они просили передать. И ещё кое-что… — Он поднял ткань, и Одетту ударил в нос знакомый, божественный аромат. Тёплый, только что испечённый ржаной хлеб. Рядом лежал кусок сыра, завёрнутые в полотенце ещё тёплые пирожки с капустой, несколько яблок и глиняный горшочек с мёдом.       Это было так просто и так потрясающе. Еда из человеческого мира. Настоящая, пахнущая печью и заботой. Слёзы, наконец, прорвались наружу, тихие и безостановочные.       — Спасибо, — выдохнула она, садясь на стул, который Ноябрь любезно отодвинул для неё. — Вы… вы первый, кто…       — Кто ведёт себя как человек в этом ледяном царстве? — закончил он, наливая ей из принесённого же кувшина что-то тёплое и пряное — морс из лесных ягод. — Да. Здесь это редкость. Особенно в последнее время.       Одетта жадно откусила кусок хлеба. Вкус был настолько яростно реальным, что казалось, он один может растопить лёд вокруг.       — Почему он такой? — спросила она, не глядя на Ноября, уставившись в свой кусок хлеба. — Декабрь. Почему здесь всё… мёртвое?       Ноябрь вздохнул, сел напротив. Его пальцы, длинные и изящные, медленно барабанили по столу.       — Природа месяцев сложна, царевна. Мы — не боги, не тираны. Мы… воплощения. Время, обретшее плоть и характер. Декабрь… он всегда был суров. Его время — тишина, покой, подведение итогов. Но это была суровость мудреца, а не тирана. В его холоде была справедливость. Он заставлял природу заснуть, но не умереть. А потом… — Ноябрь замолчал, и в его глазах промелькнула тень старой печали.       — Потом что? — тихо спросила Одетта.       — Потом что-то изменилось. Это было давно. Века назад, по вашему счёту. Он стал уходить в себя. Глубже, чем обычно. Его молчание стало тяжелее, холод — острее и безжалостнее. Он будто… разочаровался. Во всём. В бесконечном круговороте, в суете других сезонов, в самой жизни, которая каждую весну начинала всё сначала, словно не учась ничему на зимнем покое. Его холод перестал быть одеялом для спящей земли. Он стал… саваном.       Ноябрь отхлебнул из своего кувшина.       — Январь, конечно, молодец, устроил этот фарс с похищением невесты. Он оптимист и верит, что всё можно исправить силой чувств. Но… — он посмотрел прямо на Одетту, — Ты должна понимать, на что тебя, по сути, бросили. Ты не просто пленница. Ты — последняя надежда моих братьев. И самая опасная авантюра. Потому что если даже родное, декабрьское тепло твоего сердца его не тронет… то, боюсь, ничего уже не тронет.       Одетта слушала, и лёд в её собственной душе давал первые трещины. Но не от тепла — от понимания. Её страх и ярость обретали контекст. Она была не случайной жертвой, а орудием в отчаянной попытке спасти… спасти того, кто, судя по всему, и не хотел, чтобы его спасали.       — Что с ним случилось? Конкретно? — спросила она.       Ноябрь покачал головой.       — Этого не знает никто. Или те, кто знает, молчат. Он никогда не был болтлив, а теперь и вовсе общается шелестом метели и звоном сосулек. Но… в этой библиотеке, — он обвёл рукой зал, — Возможно, есть ответы. Подо льдом. Всё, что он когда-то любил, всё, что его интересовало, он скрыл. Заморозил. Как бы пряча даже от себя самого. Если бы ты могла растопить лёд здесь… возможно, ты нашла бы ключ и к его сердцу. Но это лишь догадка старого, уставшего месяца.       Он встал, оставляя ей корзину и покрывала.       — Не сдавайся, царевна. Да, здесь холодно и страшно. Но даже под самым толстым льдом иногда течёт вода. Ищи её. А я… я буду заходить. Приносить тепло, пока это в моих силах.       Он ушёл так же тихо, как и появился, оставив после себя запах прелой листвы, хлеба и нежной, почти неуловимой надежды.       Одетта осталась одна в замороженной библиотеке. Она завернулась в тёплое, колючее покрывало, прижала к груди кусок хлеба и смотрела на тысячи замёрзших книг. Отчаяние не ушло. Но к нему добавилось нечто иное. Любопытство. Вызов. Первый узор на льду её собственной решимости. Если Декабрь заморозил свои секреты, значит, он чего-то боялся. А то, чего боится такой могущественный дух, должно быть невероятно важно. Она подошла к полке и снова коснулась ледяного переплёта. На этот раз не со слезами, а с тихим, твёрдым намерением.       Её тюрьма только что обрела цель.       Намерение было твёрдым, но лёд — ещё твёрже. Одетта провела в библиотеке несколько часов, пытаясь освободить хоть одну книгу из хрустального плена. Она дышала на корешки, пытаясь растопить иней теплом своего дыхания, как делала с замёрзшим оконцем в детской. Она прижимала ладони к ледяной глазури, пока пальцы не теряли чувствительность, надеясь, что скудное тепло её тела сделает хоть одну трещинку. Она даже попробовала осторожно процарапать лёд заколкой для волос, но тот лишь звенел, оставляя едва заметную белую черту. Книги хранили свои тайны с непреклонностью вековых ледников. Это была безмолвная битва, и она проигрывала.             Разочарование и усталость гнали её прочь из тисков молчаливых полок. Она спустилась в главный зал — то самое просторное, пустынное помещение с огромным камином, где накануне произошла её унизительная встреча с хозяином дома. Сейчас здесь было пусто и так же холодно. Пепел в камине был холодным, будто огонь не разжигали здесь годами. Но именно здесь, в этом официальном и неприветливом сердце дома, Одетту осенило. Если она не может растопить прошлое, запертое в книгах, она может попробовать изменить настоящее. Хотя бы уголок этого ледяного царства.       Мысль о том, чтобы сидеть сложа руки в ожидании чьей-то милости, была для неё невыносима. Она была не просто избалованной царевной, которую всю жизнь только одевали, кормили и развлекали. Она была девушкой, которая с десяти лет, потеряв мать, по сути, растила младшего брата. Няньки и служанки, конечно, были, но Святослав в первые годы был ужасно упрям: он рыдал и не принимал никого, кроме сестры. И Одетта, недосыпающая, перепуганная, но полная любви, научилась всему. Она умела пеленать, готовить простую кашу на маленьком жаровне прямо в своих покоях, знала, как вывести пятно с бархата, и как лучше проветрить комнату, чтобы младенец не простудился. Позже, когда брат подрос, она часто, чтобы не привлекать лишнего внимания и побыть с ним наедине, сама готовила ему полдник или убирала вместе с ним игрушки. Эти навыки считались неподобающими для царевны, но теперь они могли стать её оружием.       Она огляделась. В углу зала, под белым покрывалом, она смутно помнила, были сложены какие-то вещи. Подойдя, она сдёрнула ткань. Под ней обнаружились старые, но крепкие половики, несколько потёртых, но толстых шерстяных накидок на стулья, и даже вазоны для цветов — пустые, с замёрзшей землёй.       «Отлично», — подумала она, и в её движениях появилась деловая энергия. Она отнесла половики к камину и расстелила один прямо перед ним. Второй повесила на спинку массивного кресла, создав нечто вроде тёплого гнезда. Накидки превратились в подушки. Из припасов, оставленных Ноябрём, она взяла яблоко и, найдя в нише у камина нож для растопки, нарезала его дольками, сложив на деревянную тарелку.       Главной проблемой оставался камин. Дров рядом не было, да и как разжигать огонь без трута и огнива? Одетта задумалась, а потом вспомнила про масло в горшочке с мёдом. Это был риск, но иначе — холод. Она достала из корзины Ноября несколько восковых свечей, которые он предусмотрительно положил внизу. Растопив на огне одной свечи немного воска и масла на щепке, она аккуратно перенесла этот хлипкий огонёк в камин, на заранее подготовленную кучку тонких щепок и сухих еловых шишек, которые нашла в той же нише. Она раздувала тлеющий огонёк, сложив ладоши рупором, как когда-то делала, пытаясь разжечь походный костёрчик во время прогулок с братьями. Сердце замирало: вот-вот потухнет. Но нет — синий язычок лизнул щепку, затем другую, затрещал, поймал смолистую шишку… и в камине наконец-то вспыхнули настоящие, живые, жаркие языки пламени.       Тепло начало растекаться по залу медленно, но неотвратимо. Одетта отодвинула кресло с накидками прямо к огню, поставила рядом тарелку с яблоком и кувшин с оставшимся морсом. Получился уголок. Крошечный, импровизированный, но **тёплый**. И главное — **сделанный её руками**. Это была не милость хозяина, не подарок сочувствующего Ноября. Это был её первый шаг к тому, чтобы отвоевать у этого дома кусочек жизненного пространства.       Именно в этот момент, когда она, довольная, протирала запачканные сажей руки о край платья, в зал вошёл Декабрь.       Он шёл, казалось, из самих сумерек, собравшихся в коридоре. Его взгляд, скользнув по привычной пустоте, наткнулся на преображённый угол у камина и замер. Он увидел мягкий свет огня, играющий на шерстяных половиках, уютно заваленное кресло, простую, но аккуратно сервированную закуску. Увидел её — с разгорячёнными щеками, испачканным платьем и прядью волос, выбившейся из-под платка. Он не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел. И в его ледяных глазах, привыкших отражать только холод и безмолвие, промелькнуло нечто неуловимое. Не гнев. Не раздражение. Скорее… глубокое, абсолютное недоумение.       Как будто он наблюдал за птицей, которая, вместо того чтобы замёрзнуть в предоставленной ей клетке, вдруг начала вить в ней гнездо из собственного пуха.       Одетта встретила его взгляд, уже не испуганно, а с вызовом. Она не извинилась, не стала оправдываться. Она просто ждала. Ждала, что он скажет, что разрушит этот хрупкий уют.       Но Декабрь лишь медленно провёл ладонью по воздуху. И там, где не хватало тепла, в дальних углах зала, зажглись неяркие, призрачные шары холодного света — не пламя, а сгустки лунного сияния. Освещая, но не согревая. Потом он повернулся и, не проронив ни слова, направился к лестнице.       На пороге он остановился, не оборачиваясь.       — Дрова, — произнёс он отрывисто, — Сложены в нише за потайной дверью слева от камина. Чтобы не портила платья.       И скрылся в темноте второго этажа.       Одетта выдохла, не понимая, что только что произошло. Это было не одобрение. Но это и не был запрет. Это было… признание факта. Факта её присутствия. Факта её действий. Возможно, самого первого, едва заметного узора, проступившего на монолите его равнодушия. Она опустилась в кресло у своего огня, взяла дольку яблока и улыбнулась ему впервые за долгие дни. Битва за оттепель только начиналась, но первая, крошечная победа была за ней.