Согрей меня и цветы распустятся зимой

***

      Лес поглотил её с первой же секунды. Это был уже не тот таинственный, молчаливый лес из её детских воспоминаний или даже угрожающе красивый лес вокруг дома Декабря. Это была плоть его гнева, ожившая и обернувшаяся против неё.       Ужас зимы обрушился на неё всем своим весом.       Ветер уже не свистел — он выл, как раненый зверь, хватая её за одежду, пытаясь сбить с ног, оплевать слепящей снежной крупою, которая колола лицо, как иглы. Снег под ногами не хрустел, а проваливался в бездонные ловушки сугробов, выросших за минуты. Ветер сбивал её с пути, кружил, запутывал. Всё вокруг было белым мраком. Деревья, в обычное время величественные, теперь казались скелетами великанов, протягивающими костяные руки, чтобы поймать её. Лёд на ветвях звенел, как погребальный колокольчик.       Её шуба, такая тёплая и надёжная во дворе, здесь, в эпицентре шторма, была жалкой защитой. Лютый холод пробирался сквозь мех, словно его не было. Он впивался в тело острыми зубами: сначала щипал щёки и пальцы, потом начал жечь лёгкие с каждым вздохом, превращая дыхание в хриплые, болезненные клубы пара, которые тут же срывало ветром. Ноги стали тяжёлыми, ватными, движения — медленными и нелепыми.       Она бежала, спотыкалась, поднималась и снова бежала, не зная куда. Слёзы мгновенно замерзали на ресницах, склеивая их. В ушах стоял оглушительный рёв метели и стук её собственного сердца, который с каждой минутой становился всё глуше, всё ленивее.       И тогда она услышала новый звук. Сквозь вой ветра пробивался низкий, рычащий вой. Потом другой. Ближе. Зимние волки. Не обычные звери, а порождения самой суровой стужи — существа изо льда и голода, чьи глаза горят синим огнём пустоты. Они рыскали по снегу, ведомые запахом живого тепла, страха, отчаяния. Их тени мелькали между деревьями, быстрые и беззвучные.       Паника, чистая и животная, придала ей последние силы. Она рванула в сторону, споткнулась о корень, скрытый снегом, и упала. Подняться уже не могла. Силы покинули её. Она поползла, бессознательно ища укрытия, и наткнулась на низко опущенные, мохнатые лапы огромной ели. Та самая ель. Как тогда.       — Помогите! – рванный крик внезапно заполнил пространство, но моментально голос охрип.       С иронией, острой как ледник, она осознала — история повторяется. Только на этот раз не было восьмилетней девочки, полной смутной надежды. Была взрослая женщина, преданная, униженная, брошенная на погибель тем, кого она… к кому она уже успела привыкнуть. Сердце сжалось не только от холода, но и от этой горькой мысли.       Она забилась под ветви, как маленькое животное. Снег засыпал её с боков, мягкий и неумолимый. Дремота, страшная, соблазнительная дремота холода, стала окутывать её сознание. Вой волков стал ближе. Она видела их светящиеся точки глаз в темноте, слышала хруст снега под их лапами. Это конец. Он её действительно убил.       И тут ветер стих.       Не постепенно, а разом, будто перекрыли гигантскую заслонку. Тишина, наступившая после рёва, была оглушительной. Даже волки замолчали.       Из белой пелены снега перед елью материализовалась тень. Высокая, прямая. Декабрь. Но это был не тот Декабрь, что изгонял её. Это было само воплощение зимы, сосредоточенное, безжалостное и стремительное. Его глаза горели не пустотой, а холодным безумием ярости, обращённой не на неё. Он даже не взглянул на замерзающую Одетту. Его взгляд, острый как сосулька, метнулся к волкам.       Он не крикнул. Не сделал ни одного жеста. Просто взглянул.       И волки, эти порождения его же власти, отпрянули. Заскулили, поджав ледяные хвосты, и растворились в метели, которая внезапно рассеялась вокруг этого места, образовав купол тишины.       Только тогда он обернулся к ней. Увидел её — полузанесённую снегом, с побелевшим лицом, с сосульками на ресницах, с взглядом, полным непонимания и последних проблесков ужаса.       Всё его могущество, вся его ярость куда-то исчезли. На его лице остался только ужас. Такой же, как у неё. Он рухнул перед ней на колени в снег, не обращая внимания на холод, и своими большими, холодными руками начал быстро, почти грубо, счищать с неё снег.       — Одетта, — его голос был хриплым, сломанным, в нём не было ни капли прежней власти, только отчаянная мольба. — Одетта, посмотри на меня.       Она не могла. Веки слипались. Она только почувствовала, как те же самые руки, что когда-то несли её к спасению, а час назад указывали на дверь, теперь подхватили её на руки. Холодные. Такие знакомые. Но на этот раз от них не веяло безопасностью детского сна. От них веяло смертельным холодом, который был частью его, но который он сейчас, казалось, всеми силами старался сдержать, чтобы не убить её окончательно.       Он прижал её к себе, закутал полами своего плаща, встал и шагнул.       Пространство сжалось. Лес, метель, холод — всё расплылось и смешалось. Она в полубреду ощущала только стремительное движение, свист ветра, уже не враждебного, а покорного, и неумолимый холод, исходящий от того, кто её нёс, и в то же время — слабый, слабый проблеск тепла где-то глубоко в её собственном теле, которое он пытался сохранить.       Потом — резкая перемена. Тишина. Не лесная, а домашняя. Запах дерева и пепла. Они были дома.       Декабрь не остановился в зале. Он почти взлетел по лестнице, ворвался в её комнату и уложил её на кровать. Потом отшатнулся, будто обжёгшись. Он стоял, тяжело дыша, глядя на её безжизненное, побелевшее тело, и в его глазах была паника дикого зверя, загнанного в угол собственной разрушительной силой.       Он спас её из леса. Принёс обратно. Но самое страшное — борьба с холодом, своим собственным холодом, который мог убить её прямо здесь, в стенах его дома, — только начиналась. И на этот раз врагом была не метель, а он сам.

***

      Сознание возвращалось медленно и неохотно. Сначала Одетта ощутила тепло. Не то стремительное, обжигающее тепло камина, а глубокое, проникающее в самые кости, словно её на несколько дней завернули в самую мягкую, прогретую на летнем солнце шерсть. Потом пришло понимание тяжести — тела, век, каждого пальца. И наконец — звуки. Тихое потрескивание огня, мерный, спокойный гул мужских голосов где-то рядом.       Она открыла глаза. Плафон её комнаты, тёмное дерево балдахина. Она лежала в своей постели, укутанная в невероятное количество одеял и меховых покрывал. Рот был сухим, голова — тяжёлой и пустой.       — О, смотри-ка! Проснулась наша мартовская подснежница!       Одетта повернула голову. У камина, в креслах, сидели Январь и Апрель. Январь улыбался, но его улыбка была осторожной, без обычной беззаботности. Апрель, мужчина со спокойными, мудрыми глазами, кивнул ей, и в его взгляде читалось облегчение.       — Где… — её голос был хриплым шёпотом.       — Дома, сестрица. У себя в комнате, — поспешил сказать Январь, поднося к её губам деревянную чашку с тёплым, сладким от мёда питьём. — Пей. Маленькими глотками.       Она сделала несколько глотков, и жидкость, как живое тепло, разлилась внутри.       — Что… что случилось?       — Что случилось? — Январь вздохнул, отставив чашку. — Ты чуть не превратилась в очень красивую, но печальную ледяную скульптуру в нашем лесу. Вот что.       Память вернулась обжигающей волной: ярость Декабря, его слова, бегство, вой волков, всепоглощающий холод, ель… и он. Его лицо, искажённое ужасом. Его руки, выкапывающие её из снега.       — Он… — она сглотнула. — Он меня выгнал.       — А потом тут же бросился следом, вырвал из пасти своей же взбесившейся зимы и принёс обратно, — мягко, но твёрдо добавил Апрель. Его голос был похож на журчание первого ручья. — И последние три дня не отходил от тебя.       Одетта закрыла глаза. Внутри всё кипело от обиды, унижения и страха. — По его вине я там и оказалась, — прошептала она, и голос её окреп от нахлынувших чувств. — Он сказал «убирайся». Он ненавидит всё, что связано с людьми, включая меня. Он… он как та зима — красивая, но жестокая. Могла умереть из-за его обид.       — Ох, могла, — согласился Январь без тени шутки. — Если бы не он. Да, он дубина столетняя, да, он устроил ту бурю своими криками. Но, сестрица, ты бы видела его потом.       Он подвинулся ближе.       — Он принёс тебя, трясущуюся и синюю, и не знал, что делать. Его прикосновение, его дыхание — всё несёт холод. Он боялся даже близко подойти, чтобы не сделать хуже. Он впервые за тысячелетия позвал на помощь. Нас, братьев.       Апрель кивнул, подтверждая.       — Он призвал меня, чтобы я согревал воздух в комнате, не растопляя стены. Просил Июня о силе летнего солнца, но только в самом малом, целительном объёме, чтобы оно светило тебе на лицо по часу в день. Он будил тебя каждые несколько часов, заставляя пить тёплые отвары, которые готовил сам, стоя у печи и пытаясь не заморозить котелок. Он не спал. Он сидел вот на этом полу. — Январь указал на место у кровати. — И смотрел, как ты дышишь. Как будто силой воли удерживал в тебе эту жизнь.       Одетта слушала, и её обида столкнулась с этой новой, неудобной правдой. Он не просто спас её из леса. Он… заботился. Тихо, отчаянно, неумело, борясь с самой своей природой.       — Зачем? — выдохнула она. — Если я всего лишь «шумная, жалкая смертная»? Если моё тепло ему ненавистно?       — Потому что ты для него — не просто смертная, — сказал Апрель. Его взгляд был глубоким и понимающим. — Ты — его провал и его надежда одновременно. Он увидел в тебе всё, что ненавидит и боится в людях. Но когда ты исчезла в той метели… он увидел впереди только пустоту. Такую же, какая была до тебя, только в тысячу раз тяжелее. Он испугался не за «человека». Он испугался за тебя. И в этом страхе пробилась та самая, давно забытая ответственность. Та, что заставила его спасти ребёнка много лет назад.       Январь взял её руку, осторожно, как хрупкую вещь.       — Он сейчас не здесь. Ушёл куда-то в глубины леса, наверное, ругается сам с собой или с морозами. Но он оставил тебя под нашей охраной. И велел передать… что если ты захочешь уйти, когда поправишься, он не станет удерживать. Он найдёт способ вернуть тебя в Беленск. Без условий.       Одессу пронзила острая, колючая смесь чувств. Её гнев не испарился. Рана от его слов всё ещё кровоточила. Но под ним теперь зияла трещина, и сквозь неё пробивалось что-то иное — жалость? Понимание? Нет, ещё не прощение. Но уже не слепая ненависть.       Она отвела взгляд к окну. Там стояла ясная, морозная погода. Не враждебная. Просто зимняя.       — Как… как там, в Беленске? — спросила она тихо, меняя тему, потому что мысли о Декабре были ещё слишком болезненны. — Отец? Братья?       Январь и Апрель переглянулись. — Царство в порядке, — сказал Апрель обтекаемо. — Морозы стали… упорядоченнее. Не такие дикие. Это хороший знак.       — А Леон? — спросила Одетта, и имя, произнесённое вслух, отозвалось в её сердце странной, далёкой болью, как воспоминание из другой жизни. — Сын советника. Он… он знает, что я здесь?       Наступила короткая, но красноречивая пауза. Январь потёр затылок.       — Знает, что ты… у месячных братьев. Конкретно где — нет. Но парень, скажу я тебе, упрямый. Не смирился. Рыщет по старым свиткам, ищет лазейки, способы. Говорят, даже к старым ведуньям ходил, чтоб те рассказали, как с месяцами договориться. Безрассудство, конечно. Но… преданное.       Одетта снова закрыла глаза. Образ Леона, его тёплые руки, его решимость — всё это казалось теперь таким далёким, почти нереальным, словно привидевшимся во сне. Здесь, в этом ледяном доме, после ссоры и спасения, после тихой, отчаянной заботы Декабря, мир Беленска и обещания в оранжерее отодвинулись куда-то на задний план. Они были частью старой жизни. А новая… новая жизнь была полна боли, холода, непонятных жестов и такого же непонятного, щемящего чувства к тому, кто был одновременно её тюремщиком и спасителем, причиной её страданий и тем, кто не дал им её добить.       — Я устала, — прошептала она, не открывая глаз.       — Конечно, — тут же поднялся Апрель. — Спи, расти силы. Мы рядом.       Они вышли, оставив её наедине с потрескивающим огнём и вихрем противоречивых мыслей. Гнев на Декабря всё ещё тлел, но теперь он был смешан с тяжёлым, неотвязным вопросом: что она будет делать, когда встанет? Уйти, воспользовавшись его обещанием? Или остаться, чтобы докопаться до сути этой ледяной бури в его душе, в которую она, сама того не желая, уже была вовлечена по самую горловину своей меховой шубки?