Горячее сердце

      Это всё было неправильно. Эта свадьба, слишком поспешная, чтобы быть приличной; этот переезд в эту странную страну, этот колледж, точнее его подобие; эти ребята, этот фрик, этот… Этот поцелуй. Это всё было неправильно. Но обо всём по порядку.       Заметил что отец стал чаще задерживаться после работы и возвращаться всегда в хорошем настроении. Я должен был догадаться, хотя… как вообще о таком можно догадаться?.. прошёл-то всего год… После смерти мамы прошёл ничтожный, возмутительно-жалкий год. Конечно, я понимаю, что отец взрослый мужчина, у которого два взрослых ребёнка и тонны работы, свалившейся на него вместе со мной и сестрой после смерти мамы. Конечно, я понимаю. Ему одиноко, но… Всего год… Всего год, и он вернулся домой с счастливым лицом, заявив нам с Дзюн, что какая-то загадочная «она» сказала не менее загадочное «да»! Я понял всё сразу. Ждал этого, понимая и смиренно принимая неминуемость в отсутствии других путей, кроме смирения. Конечно, отец нуждался в чьём-то тепле и утешении. В женском тепле и утешении. Но не через год же после смерти мамы!       А первым звоночком стали незаметно появляющиеся в нашей библиотеке учебники русского языка. Дзюн говорила, что не понимает, чьи это книги, что не её. Сестре не было смысла и цели обманывать меня в этом вопросе — очевидно, она не лгала. И мои подозрения подтвердились, — отец познакомился с русской женщиной и, не посоветовавшись с нами с Дзюн, сделал этой русской особе по имени Ирина предложение. Тц… Детский сад, ребячество, цирк! И одна из причин, по которой у меня с ним отвратительные отношения… Но это ещё ничего, потому что дальше — веселее! Эта женщина своим упорным и методичным выеданием мозга моему отцу добилась того, что спустя месяц после свадьбы…       — Рен, Дзюн, мы переезжаем в Россию! Начинайте думать, что возьмёте, составьте списки, отнеситесь к этому серьёзно, нам предстоит построить новую жизнь в новой стране! Новые имена, русские, разумеется… Рен, ты будешь ходить в обычную школу, а не учиться на дому, как здесь, в Китае, и станешь носить имя «Ренат». Дзюн, — «Даша». В России обучение в колледже, вместе со сверстниками, нормально, поэтому привыкнете, никуда не денетесь! И нечего делать такое недовольное лицо! — объявил нам отец как-то за ужином. Хорошо помню, что сестра спокойно и внимательно слушала, на лице, как обычно, ничего не написано. Впрочем, за семнадцать лет жизни бок о бок с Дзюн, мне не составляет труда читать её мнение по незримым для посторонних, невербальным сигналам. Это магия, доступная только на таком уровне доверия, которого достигли мы с Дзюн. Сестра стала для меня второй мамой, и мне никогда не понять, чего ей это стоило. Тогда же я увидел, что [кого?] её слова отца, как и меня, шокировали, но никто из нас не посмел возразить. Да и не было смысла. Мы оба это понимали. Наш отец — Тао Ен, — не из тех людей, с которыми можно спорить. Своего рода домашний тиран, и это вторая причина, по которой мои отношения с ним постепенно, но неизбежно, скатились в бездну.       Не знаю, что за волшебница эта Ирина, — может, даос из России, — но отец менялся на глазах под её влиянием, превращался в цзянши, словно она была умелым русским даосом. Может, конечно, это такая невероятная любовь, вышибающая мозги напрочь, — не знаю… Как бы то ни было, к началу осени, спустя два месяца моих мучений с этим наречением Мордора, мы переехали в какое-то русское захолустье. Маленький грязный ничем не примечательный городок, что совершенно незаслуженно, словно в насмешку над здравым смыслом, носил имя гордой и величественной птицы — Орёл. Но, прежде чем увидеть это дно своими глазами, мы прошли курс подготовки, проделав путь через всю Россию от пограничного города Благовещенска до этого чёртового Орла. Хуже города сложно найти… Маленький, грязный, блеклый, — словом, настоящий отстойник для неудачников, но, при всех недостатках, довольно спокойный, как… Как умирающее существо за несколько часов до того, как душа окончательно покинет тело.       Отец, словно впервые в жизни чувствуя себя виноватым перед нами с Дзюн, пытался оправдать свою любовь к этой стране. Так жалко… Никогда прежде мне не доводилось видеть его таким ничтожным… Даже на похоронах мамы он не выглядел таким жалким, и у меня сам собой возник вопрос, которому, скорее всего, суждено остаться без ответа. А любил ли он вообще свою жену?.. Как сейчас его усталое постаревшее лицо, опущено на ладони, и Тао Ен, в очередной раз закрывшись от нас с Дзюн, тем не менее, спокойно, говорит:       — Я понимаю. Вы привыкнете. Наступит время, когда эти блеклые безжизненные пейзажи станут вам роднее китайских гор. Постарайтесь открыть свои сердца России, и Россия откроет своё сердце вам.       — Зачем? Чтобы что, м? — спросил я тогда, наверное, допустив в голосе чуть больше озлобленности, чем собирался.Чуть больше, чем было допустимо. По крайней мере, сестра кинула мне укоризненно-испуганный предостерегающий взгляд.       — Чтобы я был доволен. Если что-то не нравится, выходи на следующей станции, а оттуда — хоть пешком до Китая, — холодно-строго выдохнул отец, и как всегда, совершенно не ласково. Хотя… Когда Тао Ен вообще был ласков к своим детям?..       Я замолчал. Не потому, что не знал, что ответить, — с ним я могу препираться бесконечно, словно кто-то ставит на время моих диалогов с ним капельницу с желчью и ядом. Мои вены дрожат и стонут от жидкостей, которые мучительно-верно наполняют меня, обжигая стенанием протяжной боли. Ничего, отец, наступит день, когда я превращу свою боль в твою, словно конвертор твоего равнодушия в собственное ликование. Хотя… О каком ликовании в этой безрадостной стране может идти речь? В замызганном окошке такого же замызганного вагончика, что тяжело кряхтя и вздыхая на расшатанном ходу, тащится сквозь эту унылую серость в такую же унылую серость, только облачённую в бетон домов, а не оголённую ободранными ветром деревьями-голодранцами. Мне понадобилось два с половиной взгляда, чтобы понять, что это — страна дементоров, страна для грустных людей, организованная и поддерживаемая такими же грустными безликими тенями-дементорами. Порочный круг безвыходного уныния, пронизывающий до костей холодный выветривающий саму душу, осенний ветер — суть есть России.       Ответ на вопрос «почему нам нужно было бросать всё в Китае и, сломя голову, нестись в другую не самую благополучную страну, оказался до обидного неприличия прост: потому что Ирина имеет в своём подобии города хорошую работу, что не даёт ей права и возможности отказаться от жизни в корчащемся в конвульсиях Орле и дёрнуть в Китай. Тц… Говорю же, эта мадам сделала из моего отца шутку, куклу, годную только на то, чтобы детей смешить… Позор. И кто поверит, что это не кто иной, как великий и ужасный когда-то прежде, Тао Ен, держащий в своих руках рычаги китайской экономики?.. А может, эта Ирина — русская агент, под прикрытием случайной туристки отправленная на задание в Китай, чтобы там охмурить отца? — вот примерно такого рода мысли посещали меня первую неделю жизни в чужой стране, у которой лишь один шанс стать мне вторично-родной. Об этом я думал, сверля упорным взглядом скучно-белый потолок съёмной квартиры. Вслушивался в звуки, наполнявшие наше временное пристанище, и пытался заснуть, — к сожалению, бесполезно. Стены тонкие, чистосердечно выдающие едва ли не каждый шорох в соседних квартирках. Вот женский голос, выграниваясь суровыми воплями, распекает кого-то несчастного. Мне пока с трудом удаётся на слух понимать смысл русской речи, но, судя по всему, несчастный огребает за позднее возвращение. Через открытую форточку с улицы влетают, разбавляя скучную домашнюю тишину, обрывки ночного города, который, судя по всему, продолжает бодрствовать. Вот шумит брызгами лужи, случайная машина, ворчит мотором; а вот постоянно хлестают окно тихие всплески воды, что стекает с крыши слезами неба. Конечно, в России плачет сам Бог. А мне завтра в колледж. В обычный, мать его, русский медколледж. Это немного страшно, ведь за свою семнадцатилетнюю жизнь я во второй раз пойду на учёбу лично, своими ногами. В Китае к нам домой приходили преподаватели. Сначала — няни, воспитатели и логопеды; потом — школьные учителя; ну и наконец, я дожил до колледжа… М-да, сказка… Взаимодействия с людьми… Что может быть лучше?.. Не люблю людей. И то, что меня окружают русские, тут ни при чём, — я в равной степени стараюсь сводить к минимуму общение с русскими, китайцами, белорусами, шведами и ещё чёрт знает кем. Люди — самые порочные и низменные создания, они не достойны сочувствия или оправдания. Предав однажды, они будут падать снова и снова. Такова природа человека, — так нас с сестрой учил Тао Ен, вкладывая в наши головы гниль собственного опыта, отравляя наш разум трупным ядом своих ошибок.