Горячее сердце

      Саша не мог перестать думать о том, что буквально только что стоял и курил на улице с Ренатом, что гордый и колючий, холодный и враждебный китаец позволил ему, — Саше, — научить себя курить! Не может такого быть, не может!.. В сознании Юсупова произошедшее едва ли не приравнивалось к какому-то высшему благословению, и мысль о том, что такой чести удостоился именно он, делала парня счастливым. Сибиряка удерживала у земной поверхности лишь сила тяготения, и не будь её, — и молодой человек точно воспарил бы, окрылённый какой-то не виданной до сего момента эйфорией. Это всё — доверительный разговор под звёздами в лёгком сигаретном дыму, откровение Рена о непростых отношениях с отцом, десятки ярких огонёчков-окон тёмных великанов-брежневок, мысли Саши об умершей от инсульта маме, об отце-домашнем тиране, — всё это мешалось в голове молодого человека, пока он хмуро плёлся до своего двора, уже предвкушая наказание за нарушение домашних правил. По ломкой и хрустящей из-за первого инея траве хотелось ступать медленно и вдумчиво, наслаждаясь холодным и спокойным воздухом, хрустом под ногами, чтобы добраться до своего двора… М-м-м… Как насчёт никогда?.. Да, не желать возвращаться домой, к своей семье, — не совсем нормально. Саша понимал это, но считал, что избивать сына не более обыденно, поэтому не особенно удивлялся таким мыслям, к которым уже привык. И всё же молодой человек намеренно медленным шагом только глубже закапывает себя, усугубляя и без того не простое положение, в которое его загнали жизненные обстоятельства. Вот Рену никто и слова не скажет, наверное… Порою равнодушие всё-таки лучше, чем пристальное внимание, и Саша многое отдал бы за возможность просто поменяться местами с Реном, по щелчку пальцев, точно в какой-нибудь сказке, — вот в таких мыслях парень не заметил, как доплёлся до своего дома, что мрачной угловатой грудой неказисто громоздился посреди пространства закрытого укромного клочка земли.

***

POV Рен.

      С ума сойти… А я и сошёл, наверное. А я и сошёл, раз курить так приятно. Однако должен признать, эта вонючая дрянь успокаивает. Кажется, будто с этим чёртовым дымом выдыхаю что-то, что тянет за душу, будто выплёвываю что-то, что отравляет и мучит меня, хотя, по-моему, совсем наоборот, хах… Но это не единственный повод задуматься о моём психическом здоровье.       Саша… Он как сигареты — с первого взгляда подозрительный, мутный, неприятный и вообще отталкивающий тип, хоть и пытается прилипнуть ко мне всеми правдами и неправдами, так, что в иные моменты кажется даже, что хочется тянуться к нему. Но это всё, привлекающее и располагающее в нём, — ложь, маска, одна из тех, от которых я устал в семье. А меня, как и с сигаретами, обманывают собственные чувства и желания: поначалу мне казалось, что никогда не смогу курить, но вот сейчас именно этим занимаюсь с подачи Саши, — получается, обманул себя. Не хочу. Не поверю тебе. Не поверю, что у тебя всё хорошо, что хочешь на самом деле быть другом всем сразу. Потому что это неминуемо повлечёт за собой вопрос, хочешь ли на самом деле быть другом мне. Другом, не другом, — не знаю, чего ты хочешь на самом деле. Да и сомневаюсь, что ты сам-то знаешь. Запутавшийся дурак…

      КОНЕЦ POV РЕН.

      Молодой человек сделал последнюю затяжку перед тем, как ступить в душный подъезд, над входом в который завлекательно горела тёплым уютным светом лампочка, словно ориентир для заплутавших одиноких бабочек-дементоров. Наверняка, Дзюн очень волнуется, ведь Рен с самого утра вышел в колледж из дома. Обычный учебный день с прогулкой по пока чужому городу с друзьями, — хотя этих китаец не считал друзьями, максимум, — знакомые, — могла длиться около двух часов, допустим, но так, чтобы вернуться только ночью, да и ещё источая аромат табака… Да тут кто угодно начнёт волноваться, что уж говорить об особенно заботливой и чуткой старшей сестре, которая заменила маму. Н-да… Всё-таки, стоило позвонить Дзюн, предупредить её, хотя бы из уважения. Она вот всегда уважает брата, ценит его время и чтит желания.       Тяжёлая дверь медленно, словно бы нехотя, пиликнула и потянулась за рукой Рена, позволяя парню пройти в подъезд, и в нос снова мягко мягко ударил уже не такой противный запах затхлости, сырости и чего-то ещё; запах сигарет выдавал простую реальность, — кто-то курил в подъезде, причём совсем недавно, и у китайца, одна за другой всплыли две равно неожиданные мысли, и даже слегка неприятные: первая о том, что он уже привыкает к табачной вони сигарет. И вторая недалеко ушла: он уже привыкает к запаху подъезда, и, возможно, уже привыкает к этой стране, которую, кажется проклял сам русский Бог…       В таких невесёлых мыслях взлетел на пятый этаж, не отвлекаясь на рассматривание и расшифровку незамысловатой настенной живописи, и уже совсем скоро тихонько, чтобы не разбудить сестру, открыл дверь в квартиру. О том, что Дзюн не спит из-за беспокойства за него, китаец даже не подумал…

***

      — Ну и?.. — никогда сестра не выглядела так строго, как сейчас: скрестила, сплела тонкие изящные руки на груди, прожигая меня суровым взглядом своих недовольно прищуренных тёмно-зелёных глаз. Дзюн явно не в самом дружелюбном расположении духа, она злится из-за моего позднего возвращения; из-за того, что не предупредил, что задержусь, хотя я не мог знать, на сколько.       — Что? — не притворяюсь дураком, — искренне не понимаю, о чём она спрашивает.       — Что? Ты хоть видел время, Ренат?! — шипит и называет не игриво «Ренни», как любит, чтобы меня побесить, а сурово, сухо и серьёзно — «Ренат». Моя сестра в самом прескверном расположении духа, и, очевидно, у меня проблемы…       — Нет. Который час, кстати? — отвечаю невозмутимо. Где-то я слышал, что если с агрессивно настроенным собеседником говорить спокойно, то он тоже вскоре станет более безмятежным и расслабленным. Отличная возможность проверить эту информацию…       — Который час, Ренат?.. — Дзюн уже рычит, поражаясь, как у меня хватает наглости задавать ей такие издевательские вопросы. Только вот я не издеваюсь…       Осторожно киваю и поднимаю на сестру глаза, встречаясь с её упорным тёмно-зелёным, которым возмущённо пожирает меня. Никогда не видел Дзюн сердитой сразу в двух новых для моего сознания плоскостях: во-первых, никогда не видел сестру сердитой настолько; во-вторых — на меня. А сейчас два этих фактора скрестились, да как удачно!       Дзюн вдумчиво и сосредоточенно молчит, замерев и устремив взгляд в пол. А потом вдруг поднимает глаза на меня и подлетает ко мне, чтобы… чего? — чтобы обнять, так резко! Вроде бы ещё несколько мгновений назад я был в немилости, а теперь вдруг волной накатили сестринские чувства?.. Что-то здесь не так… Почему Дзюн уткнула лицо в мою шею? Плачет?.. Но ни слёз, ни подрагиваний плечей, ни всхлипов я не наблюдаю… В следующее мгновение всё становится на места:       — Давно ты куришь? — мрачно спрашивает сестра. Понятно. Она почувствовала запах сигарет от меня, когда я зашёл, и, скорее всего, за этим и обнимала, — чтобы убедиться, что ей не показалось. Отлично…       — Я не курю, сестра. Только один раз. Только сегодня, — стараюсь не думать о том, насколько жалко выгляжу со стороны. Чёрт.       — Брат… — тяжело вздыхает с самой угрюмой интонацией, какую мне только доводилось когда-либо слышать, и, после вздоха продолжает, -…что помешает тебе завтра покурить так же, как сегодня? Ты уже взрослый, почти совершеннолетний. Я не указываю, как жить, просто подумай хорошо, стоит ли это минутное удовольствие всех твоих усилий в карате… Брат, курение — это зависимость, а зависимость… — начинает наверняка нудную лекцию Дзюн, а я просто не успеваю подумать перед тем, как закатить глаза:       — Понимаю, что такое зависимость, сестра. Давай обойдёмся без этих нравоучений? Я просто один раз взял в рот сигарету, а ты меня уже едва ли не в курильщики со стажем записала! Неужели я не имею права просто один раз в жизни поступить так, как хочу, а не так, как правильно для здоровья, для образа, для семьи?.. Устал. Я устал от бесконечных указаний носить эти бестолковые маски, от необходимости соблюдать требования, которые ко мне предъявлял отец, а теперь предъявляешь ты…       — Рен, я просто не хочу, чтобы твоё здоровье подкосилось. А как же карате?.. Его ты тоже хочешь похерить?.. — расстроенно, вкрадчиво и тихо, почти шёпотом спросила Дзюн, прибивая меня к месту мрачным пустым взглядом, в котором тяжело ворочались валы чего-то дрожащего, разочарованного и разбитого. Немого.       — Вот только не надо сейчас утрировать, сестра… — как-то устало выдыхаю я, добавляя, — многие люди курят в моём возрасте. В конце концов, я вообще не курю, — только один раз попробовал, и мне, кстати, не понравилось! Вообще не понимаю, с какой стати должен оправдываться перед тобой! — блин… Не хотел, чтобы получилось так резко… Ещё и соврал зачем-то…       — Во-первых, не повышай на меня голос. Я твоя цзецзе, а не какая-нибудь подружка на час, с которыми ты гулял, забывая про меня… — голос сестры звенит обидой и першит глухой горечью, тихим упрёком, и я разбит. Что тут ответить?.. Опускаю взгляд, точно нашкодивший сопляк, хотя для Дзюн я он и есть и всегда им был…       — Ладно. Время имеет свойство двигаться в одном направлении, и нет смысла сожалеть о том, что уже сделано. Назад ты эту сигарету не вкуришь, и уже не предупредишь, что задержишься сегодня. Я только… Я только прошу тебя постараться не курить больше, не вредить своему здоровью и предупреждать, если задержишься. Прошлое мы изменить не в силах, зато будущее — в наших руках и зависит от настоящего, — вдруг прошелестела Дзюн тяжело, тихо и оперевшись своей прямой спиной о холодную стену, и сомневаюсь, что шёлковая ткань её халата хоть как-то защищала чувствительную и нежную кожу от жёсткости и холода этой чёртовой стены.       — Тц… Ладно, допустим, я буду стараться не подводить тебя впредь. И ещё… — говорю, повинуясь ситуации, тихо и медленно, шелестяще, взвешивая каждое слово, ведь они [слова] даются мне с неимоверным трудом. Терпеть не могу это чувство — что обидел кого-то важного и значимого, безумца, который по какой-то совершенно не рациональной причине полюбил такого чёрствого мерзавца, как я. Единственного человека, который меня любит, всегда любил и всегда будет, в ущерб себе, не спя ночами в ожидании моего возвращения домой.       Она насторожилась и застыла в немом напряжении, точно статуя, в страхе позволить себе лишнюю эмоцию, готовая и боящаяся услышать что-то суровое и раздражённое, но готовая смириться с любыми моими словами, принять их, как неоспоримую истину. И я почти ощущаю физически взволнованную дрожь воздуха меж нами… — …И ещё… Прости меня, Цзецзе. Я люблю тебя, и не хочу, чтобы ты переживала и не спала из-за меня, и уж тем более, не прощу себя, если по моей вине с твоей щеке скатится хоть одна слезинка. Прости меня, сестра, я обещаю, что больше не притронусь к сигаретам. Сам не понимаю, как вышло с той… Но больше такого не будет, я обещаю, — отвечаю вполне искренне.        Дзюн… Она всегда была рядом. Была рядом, когда отец меня наказал впервые в зале Рюё. Тогда я не сделал домашнее задание по истории, и отец наказал меня, отдав в лапы Гомон-кёдай. Эти мрази-куклы отца кинули меня в вонючую камеру подземелья. Кто бы мог подумать, что спустя столько лет в совершенно чужой стране мне доведётся почувствовать этот аромат затхлости и безнадёги в обычном жилом доме… Но тогда меня, не страшась наказания от отца, навещала и тайно откармливала именно Дзюн. Сестра никогда не боялась пожертвовать своим комфортом ради моего, а я… А я сейчас даже не могу твёрдо вышвырнуть эти чёртовы сигареты. Не могу даже быть уверен, что никогда больше не закурю… Боги, как я жалок!.. Вру в лицо сестре с улыбкой Брута, вонзающего кинжал в тело Цезаря… Нет, я не могу так опуститься! Завтра же вышвырну эти чёртовы сигареты, чтобы не возникало сомнений. Всё-таки, есть кое-что ценное и важное, чему нас научил отец: сомнения — верный признак слабости души. И если я сомневаюсь — то только потому, что слаба моя душа.

***

      На следующее утро.

      — Уже уходишь?.. Куда ты в такую рань, сестра? — удивился Рен, когда Дзюн в шесть утра уже запахивала полы лёгенького пальто в коридоре и шустрыми движениями ловких пальчиков повязывала лоснящийся шёлковый платок шоколадного цвета.       — Нужно встретиться с одногруппницей до начала пар, чтобы обсудить совместный проект. Как я выгляжу? — отозвалась девушка, последними движениями поправляя складки элегантного платка на своей изящной шейке.       — Вообще, или конкретно сейчас? — со вздохом уточнил молодой человек с лёгкой усталостью в своём тоне.       — И в чём разница, любопытно?.. — усмехнулась Дзюн.       — Ну, вообще ты выглядишь всегда безупречно и со вкусом, — отозвался Рен.       — Молодец… Начало хорошее… Прогиб засчитан, Ренни, — одарила улыбкой Дзюн.       — Не называй меня так, сколько можно говорить! — раздражённо проговорил парень.       — А конкретно сейчас?.. — подтолкнула Дзюн.       — А конкретно сейчас — как мартышка, потому что обезьянничаешь, — ровно, пожимая плечами, улыбнулся молодой человек.       — Ответь серьёзно. Мне это важно, — с нажимом проговорила дочь гордого клана. Рен удивлённо-скептически вскинул брови.       — Не думал, что девушки придают столько значения своему внешнему виду даже перед встречей с подругой… Эта твоя одногруппница в любом случае скажет, что ты, её дорогая и хорошая, выглядишь как секс-бомба, тигрица, та самая дочь главы мафии или как вы там ещё друг другу комплименты делаете… — хмыкнул молодой человек. Дзюн впору было уже откачивать от приступа неловкости из-за неуклюжих комплиментов юноши.       — Рен, во-первых, никогда не говори так больше, умоляю. А во-вторых, если бы меня интересовало мнение девушки, глазами которой ты пытался меня сейчас оценить, я бы не стала спрашивать тебя, а просто сфоткалась перед зеркалом и скинула фотографии подругам. Меня интересует твоё мнение как парня, — простонала китаянка.       — Я твой брат. Я элементарно не могу оценивать тебя как девушку по многим параметрам: я не оценю твою привлекательность и сексуальность, потому что просто не могу смотреть на тебя как парень, я твой брат! И зачем вообще тебе знать мнение парня перед встречей с подругой?.. — настороженно протянул Рен, прищуривая глаза.       — Ну… Как тебе сказать… — замялась китаянка.       — Как есть. Что за детский сад, Дзюн? В чём дело? — выдохнул, раздражаясь, Рен. Опять сестра вовлекает его в какой-то цирк, да сколько можно?! Тц… Мнение парня ей нужно, блин… А зачем ей нужно мнение парня?..       — Дзю-юн… Ты меня пугаешь, сестра… Твоя подруга носит колготки? Ходит на маникюр или укладку? Покажи мне её фотографию! — настороженно протянул Рен.       — Зачем тебе? — с недоверием в голосе проговорила Дзюн.       — Если у тебя красивая подруга, — познакомлюсь с ней, пообщаемся, а там, может, и выйдет что-то… А то мне скоро восемнадцать, а у меня девушки никогда не было! А что, какие-то проблемы, Дзюн?       — Она не в твоём вкусе, — уклончиво пискнула китаянка.       — Интересно… Ты и мой вкус знаешь, значит? Я не знаю, а ты — да! — восхитился Рен.       — Просто… Я тебя обманула…       — Это я уже понял, сестра. Рассказывай, как зовут, сколько лет, кто такой, где познакомились, и прочую ерунду. Я хочу быть уверен, что ты не напорешься на второго Пайрона. Не нужны тебе эти депрессии. Здесь и без них можно вскрыться… — угрюмо и безрадостно выдохнул молодой человек. Ну что же… Когда-нибудь это должно было произойти, и я должен поддержать выбор сестры, потому что это её выбор. Отца и так нет рядом. Дзюн мне заменила маму, значит, я должен ей отца. Потому что так будет честно.       Дзюн бросила на брата слегка удивлённый взгляд, словно не верила в то, что слух её не подвёл. Потоптавшись на месте ещё немного, как будто размышляя стоит поделиться с братом событиями жизни, или это странно, но, в конечном итоге решила, что…       — Хорошо. Его зовут Данила Симоненко. Он учится со мной в ОГУ, только на другом курсе и на другом факультете. Он… он хороший, Рен, правда. Тебе не стоит переживать… — начала рассказ девушка, показывая брату фотографии светловолосого молодого человека в телефоне.       — Ты и про Пайрона то же самое говорила… Тот тоже был добрым, милым и чутким, только дерьмом… — мрачно напомнил парень.       — Нет, ты не понимаешь… — грустно вздохнула Дзюн.       — Конечно, куда мне! — мрачно усмехнулся Рен, добавляя, — едва мы приехали в Россию, как он уже пишет нашей кузине Джинни, флиртует с ней, зовёт на свидание… Куда мне понимать?..       — Нет. Всё не так. Его можно понять… Я уехала, а ему, что, теперь ни с кем не общаться?.. Я ему доверяю. Это называется «отношения на расстоянии», — твёрдо проговорила девушка.       — Это называется немного по-другому, сестра, но я не хочу об этом говорить. Просто не только тебе заботиться обо мне всю жизнь. Это должно работать в обе стороны. Я тоже буду о тебе заботиться. Буду защищать от всяких мерзавцев, обещаю, сестра, — уже тошнит от слова «обещаю». Я столько уже пообещал сестре, что потерял особенную магию этого слова, обезличил его, превратил в бессмысленную груду звуков.       — Ладно, мне пора уже. Ты сегодня где-то задержишься? — спросила на прощание девушка.       — Не должен, но в случае чего я позвоню, удачи и будь осторожна, Дзюн, — выдыхаю перед тем, как дверь за сестрой закрылась. Мне, вообще-то, тоже пора выходить, ведь первая пара — физкультура в бассейне, а значит, нужно ещё собрать сумку с принадлежностями для плавания, уложить полотенца, шлёпки, резиновую шапочку, в которой выгляжу очень странно и не очень симпатично, как, впрочем, и многие другие люди, наверное…

***

      Чуть позже в тот же день. Раздевалка бассейна медицинского колледжа. POV Рен.

      Святые небеса… Как перестать смотреть?.. Так, всё, если сейчас же не отведу взгляд, этот маньячный неправильно поймёт мой взор, которым я блуждаю по его рёбрам, тазу, рукам и спине… Но как тут перестать смотреть, если он буквально весь побит и больше напоминает баклажан, нежели человека… Растекшиеся по его подтянутому телу гематомы похожи на размытые акварельные обрывки космоса, рассеянные по белой коже. Некоторые ещё обрамлены красной рамкой, иные — уже заживают. Что с ним?.. Живого места нет… Жутко смотрится…       — Э, колючка! Что-то интересное увидел?! Хера глазеешь на меня, пидор, что ли?! Сука, ненавижу педиков… Хотя по тебе сразу видно, что ты какой-то манерный и женственный, нежный, сука, как ландыш снежный… — все, абсолютно все взгляды в этот момент устремились на неодетого меня, и никогда мне не было так стыдно… Мало того, что терпеть не могу, когда меня разглядывают, так сейчас этот урод вызвал шквал чужих любопытных взглядов на меня… Сказка… А этот придурок всё не угомонится, - …А ну, блять, отвернулся, и если ещё раз повернёшься, — выколю нахер глазёнки! — враждебный, чужой, почти агрессивный оклик Юсупова, в конечном итоге, заставил меня отвести взгляд. Почему остальные, — Веник, Фил, — не удивляются таким ужасающим побоям на его теле? Это же все видят? Я же не сошёл с ума?.. Нет. Остальные просто намеренно не смотрят на него. Видимо, тут это табу, — разглядывать окружающих. И хорошо. Значит, и мне стоит отвернуться… Но всё-таки, что с ним? Может, он — участник боёв без правил?..

***

      После пар где-то по дороге от медицинского колледжа до дома.

      — Рен! Ну Рен! Постой, пожалуйста! — кричит этот биполярный полудурок. Ускоряю шаг. Некогда мне со всякими психами-полупокерами разговаривать. Меня дома Дзюн ждёт.       — Рен, подожди, прошу! Я не хотел тебе грубить, просто я… я не могу и не хочу отвечать на вопросы об этом! Поверь, гораздо лучше тебе не знать ничего!.. — вот же прицепился, репейник!       — А откуда ты знаешь, что именно для меня лучше? Не хочешь говорить об этом — не говори, я ничего у тебя не собирался спрашивать. Ты сам себе что-то выдумал, поверил в это, а потом на меня накричал, выставил перед всей группой каким-то ущербным слабаком. Что творится в твоей голубой пустой башке?!.. Там реально две личности не могут решить, кто возьмёт на себя на себя контроль?! Значит так, метиленовый, предупреждаю один раз: если когда-нибудь снова попробуешь решить, что можешь выставлять меня не пойми кем перед всей группой — убью к чертям и труп скормлю бездомным псинам, понял? — прорычал я, не останавливаясь и не сбавляя темпа шага.       — Рен! Я не хотел, правда, прости! Я не могу говорить об этом! — никак не угомонится… Святые небеса, дайте мне сил вынести это!..       — И почему? Ты, что, спецбоец на вооружении российской армии, член отряда самоубийц? Секретная разработка? Какой-нибудь образец №242? — надеюсь, мой голос пропитан иронией, и этот кретин распознает её…       — Нет, просто я… Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы…       — Ты мне расправой угрожал, хотел выколоть глаза, — напоминаю сухо, но не останавливаюсь.       — Это было необходимо. Я могу всё объяснить, если ты, блять, остановишься уже и послушаешь меня! — громкий голос Саши разносится на весь двор, но я не останавливаюсь. Этот урод выставил меня не пойми кем перед всеми одногруппниками, сыпал угрозами в мой адрес, а теперь хочет поговорить?! Да пошёл ты к чёрту, биполярный ублюдок…       — А я не хочу разговаривать. Да и смотреть на тебя желания нет. Меня ждёт сестра, так что объясни всё своим голосам в голове. Думаю, за время своей жизни ты подружился с ними.