Горячее сердце

      — А потом я пошёл в разнос. Стал много-много гулять, проёбывался сутками по всяким подворотням, пил, что угодно и где угодно… Даже пробовал наркоту. Пытался забыться и сдохнуть. Пойти на крышу и просто скинуться я не мог, потому что… Блять… Да я просто не мог! Меня ебашило от одного воспоминания о крыше, о Диане… Тогда я и попал в реабилитацию впервые. А там познакомился с такой же пропащей Ксенон. Она тоже была безумной, как Диана. Я подумал, что схожу с ума, что это Диана даёт мне второй шанс. Не спрашивай, как, — не ебу, под какими веществами был, когда меня посещали эти мысли… И, разумеется, раз уж это Диана, и она даёт мне шанс полюбить её, я не должен упустить его. Вот как-то так… Ну что, шиза?.. Ладно, смотри-ка, мы почти пришли, — вот этот двор пересечём, и мы пришли к твоему дому, пока я тебя сказками Венского леса кормлю…       — Даже не знаю, что сказать… Спасибо, что ли… — «спасибо, что ли…» — боже… Да даже в моей голове это звучит тупо и неискренне… Ну а что ещё я могу сказать, если у меня никогда такого сюра не случалось?.. Наверное, было бы разумнее вообще промолчать… Хотя, нет, молчание может быть истолковано, будто мне плевать на его рассказ. А мне не плевать. А почему мне не плевать? Ну, я же не бесчувственный мудак… Вполне нормально, что мне не плевать. И нечего копаться в себе и своих чувствах!       — Да чё тут скажешь… Нормально, не сдох, и хорошо. Жив, цел, орёл, и нечего это размусоливать. Лучше расскажи о себе. Чё с тобой? Типа дед инсайд? Хрена ты такой токсичный? Ядом плюёшься налево-направо, никого к себе не подпускаешь… Это чё за херня? — спросил Саша в свою очередь.       — Да мне-то и нечего особенно рассказывать, получается… Тем более, после твоей истории… Не было несчастных влюблённостей, ни ко мне, ни от меня… Мне вообще никогда никто не нравился настолько, чтобы я очень страдал или зависел от желания быть с этим человеком. Иногда кажется, что я в принципе не способен на любовь. Просто видел это чувство в кино, читал о нём в книгах, но не помню, чтобы испытывал. Знаешь, это как когда какое-то слово повторяешь много раз, так, что начинаешь терять его смысл. Оно становится пресным набором звуков, лишённым всякого значения. Наверное, это очень странно и нездорóво, — не полюбить никого за семнадцать лет своей жизни, да?.. — неуверенно спросил Рен. Молодой человек и сам не понимал, как так вышло, что синеволосый парень, так бесивший чуть больше часа назад, теперь стал конфидентом, которому китаец с какой-то радости решил открыть душу.       — А… а семья?.. — заторможенно и ошарашено пролепетал Саша, удивлённый внезапным доверием китайца.       — Отец — мудак. Мы переехали в эту страну после смерти мамы, потому что этот ублюдок влюбился в какую-то русскую и, — видимо совсем на старости лет мозги отсохли, — недолго думая, взял и сделал предложение своей Ирине. Потом мы переехали сюда, в этот город, потому что Ирина живёт где-то здесь. Единственное, что радует, — отец живёт с ней, и не мозолит мне глаза своим присутствием. Ему вообще до фени, как у нас дела, что, в общем-то, вполне взаимно, — озлобленно и с рычащим раздражением в холодном голосе проронил Рен. Молодой человек говорил резко, порывисто и явно раздражённо, словно каждое слово обжигало и причиняло боль. И потому каждое слово необходимо как можно быстрее выплюнуть, выпустить в морозный воздух, потому что жжёт и без того сухие губы.       — «Мы», «нам», «у нас», — эт ты про себя во множественном числе говоришь?.. Или просто ошибаешься? — мягко и осторожно уточнил Саша.       — Нет. Я никогда не ошибаюсь, к сожалению. Мы — я и моя старшая сестра.       — А-а… Понял, — протянул Юсупов. Он бы хотел задать ещё пару вопросов, об отношениях с сестрой, но боялся, что терпение и доверие Рената уже на исходе, и потому просто замолчал. Поднял голову, охватывая взглядом необъятные в густой темноте угловатые брежневки, в окнах которых горели уютные огоньки тёплого света. Он одинокий. По нему и не скажешь, но в душе колючка не такая уж колючка, в душе он — брошенный ребёнок. Все люди, если задуматься, — брошенные во взрослый мир, дети. Просто тело ещё не успело вырасти, а душа-то, душа — детская. Всем одиноко. Всем страшно. Всем непонятно.       — Будешь? — Саша достал сигареты с зажигалкой и протянул Рену. Не хочется прощаться. Вот бы растянуть это мгновение… Сигаретами или разговорами, или ещё чем. Вот бы просто отложить это финальное такое неловкое и неуклюжее «пока», запечатлеть этот момент огоньками сигарет, впечатать его в густой мрак тёмной улицы. Вот бы прожечь дрожащими оранжевыми точками полотно холодного вечера. Вот бы…       — Нельзя, — он неумолим, но и Саша ещё молил.       — Ты же говорил, что всегда с радостью сделаешь для меня исключение, — как бы невзначай напомнил Юсупов. Отчаянно не хочется возвращаться домой, к отцу, потому что Саша прекрасно знал, что начнётся, едва переступит порог дома. Судорожный вдох, и нужно вложить сигарету себе в губы. Почему-то это всегда успокаивает, и можно даже не закуривать, просто вложить незажжённую в губы, — и уже легче жить. Наеби себя сам называется✌🏻😉. Поднять взгляд, потеряться в десятках горящих квадратиков, рассматривая уютный и тихий свет в чужих окнах. А за каждым — семья. Нормальная. Не такая, как у Саши.

***

POV Саша. Воспоминание.

      Левая щека, саднит и горит меньше, стоит ему приложить холодную ладонь. Глаза — тоже. Он снова не может сдержать слёз, они лавиной душат, поднимаясь от горла вверх — к глазам, припекая. На этот раз обошлось одной пощёчиной за сигарету, так глупо забытую за ухом, хотя, наверное, всё-таки не за сигарету, — за враньё.       — Ты, что, змеёныш, курить вздумал?! Жрать у меня будешь эту дрянь, чтобы от одного вида выворачивало! — ревел в неистовом, подкреплённом выпитым алкоголем, бешенстве, отец Саши — Харитон Юсупов.       — Ку… Курить?.. — внезапно ослабевшим голосом переспросил юноша. Замеревшее и отяжелевшее сердце упало камнем вниз, — к расслабившимся ногам.       — Плохо слышишь, засранец? Последние мозги прогулял со своими маргиналами-уродцами?.. Ничего-ничего, я напомню, какие правила в моём доме…       — Я… я не курил, папа! Я не умею! — закапывал себя Саша в надежде, что отец поверит, но, увы, рассеянно забытая за ухом сигарета выдавала его ложь с головой…       — Смеешь мне в глаза врать?! Врать в глаза отцу?! Я — единственный человек, который заботится о тебе, который тебя любит и содержит, пока ты где-то шастаешь со своими отбросами! И ты, щенок неблагодарный, ещё смеешь брехать мне?! Это твоя благодарность за всё, что я для вас с Алёной делаю?! За то, что у вас есть тёплые кровати, надёжная крыша и горячий ужин?! Это твоя благодарность за то, что я хочу вырастить тебя нормальным образованным человеком, сопляк?! Отвечай! Громко и чётко! Встать! Я сказал встать! — Харитон резко дёрнул сына за руку и одним болезненным рывком, от которого у юноши искры посыпались из влажных глаз, поставил парня на ноги. А потом огромная лапа мужчины приласкала пол телом сына, одним ударом сбивая с ног. В глазах застыли запретные слёзы, которые Саша не смог удержать прокусанной до крови губой, слёзы, на которые он, — здоровый уже парень, не имел никакого права, ведь мальчики не плачут.       — Встань, перестань скулить и приведи кухню в порядок, — прорычал Харитон над телом сына, что мёртвым грузом недвижимо застыло на окровавленном полу.       Саша что-то слабо простонал. Хотел сказать, что ему плохо, что не сможет убрать пол, да что уж там — едва ли без помощи встанет на ноги, но мозг отчаянно отказывался не то что послать команду к мышцам языка, — отказывался даже элементарно захватить и облечь в более-менее определённую и ясную форму хоть какую-то мысль. Любая мысль, за которую цеплялось сознание, тут же рассыпалась в пыль. Мешал сконцентрироваться навязчивый шум в ушах, он изводил изнутри, с изнанки мозга.       — Шевелись, в любой момент зайдёт Алёнка. Хочешь, чтобы сестра увидела тебя в таком состоянии и распереживалась?       А Саша прилагал неимоверные усилия, чтобы не отключиться, чтобы следить за смыслом речи отца. А отключиться очень хотелось. Просто закрыть глаза и перестать сопротивляться, позволить себе выпасть из реальности…       А потом, через какое-то время, Сашу позвал испуганный и звонкий голосок сестрёнки.       — Братик! Братик! Братик, просыпайся, пожалуйста, мне страшно, братик! Шунечка-Сашунечка, братик, просыпайся, пожалуйста!.. — испуганно плакала девочка. Алёне Юсуповой было всего двенадцать, когда в тот вторник, вернувшись домой с кружка рукоделия, нашла брата на полу кухни.        Девочка помогла Саше подняться на ноги, довела его до кровати и позвала соседа, — Кира Степановича, который когда-то работал врачом. Мужчина был частым гостем в квартире Юсуповых: то капельницу поставит Харитону; то ушиб Саше вылечит; то просто так детей приласкает. Одинокий мужчина за полвека своей жизни так и не обзавёлся своим потомством, и потому находил отдушину и радость в чужих, — соседских, — детях.       — Шурик без сознания. Судя по симптоматике, у него лёгкая черепно-мозговая травма. Вещь, конечно, не из приятных, но не смертельная. Скорее всего, имел место факт удара головой и несильного ушиба. Если это так, то минут через пятнадцать придёт в себя. Но КТ сделать стоит. Позови меня, когда брат очнётся, — я отвезу в больницу.       Когда юноша пришёл в себя, в больнице подтвердили предположение Кира Степановича, и предписали соблюдение постельного режима с исключением любых умственных нагрузок на неделю. Предложили остаться до выздоровления в больнице, но парень отказался, и его отпустили домой, где за здоровьем молодого человека зрили Алёнка и Кир Степанович.

***

Возвращаясь во двор Рената. Конец воспоминания.

      — Нельзя, — он неумолим, но и Саша ещё молил.       — Ты же говорил, что всегда с радостью сделаешь для меня исключение, — как бы невзначай напомнил Юсупов.       — Я не умею курить, и буду выглядеть глупо. Не люблю выглядеть глупо, — задумчиво протянул Рен, понимая, что не особенно-то и против научиться.       — Если проблема только в этом, то проблем нет. Я могу научить, если только захочешь, — осторожно и мягко, но медленно-заторможенно под влиянием неприятного воспоминания выдохнул Саша. Колючка ведь тоже это ощущает?.. Эту магию момента. Мы вдвоём стоим под окнами его дома-великана, тонем во всепоглощающем мраке, как звёзды в небесной пучине. Это особенный момент. Не знаю, почему, но я это чувствую. Это что-то очень тонкое и едва уловимое, — что-то, подобное дыму или туману, оно тоже мутит мысли, смешивает их, расслабляет и заполняет голову маревом, размазывает мысли, точно при сотрясении…       — Пожалуйста… Позволь мне подойти к тебе ближе, Рен, — едва слышно выдохнул Саша.       — Попробуй. Но это только потому, что ты мне сегодня помогаешь, ясно? Я просто выказываю тебе благодарность, доступно? Не надо выдумывать себе ничего ни про какую дружбу и прочую дурь, понял? Мы — не друзья. Повтори, если усвоил, — пошатнул звенящий застекленевший воздух Рен таким же холодным голосом.       — Угу. Мы не друзья. Заканчивай говниться и иди сюда, не-друг, — сдавленно выдохнул Саша. Пусть колючка корчит из себя кактус сколько угодно, Юсупов уже счастлив. Ему достаточно даже этих жалких тающих крупиц внимания Их Снежного Высочества — ледяного принца Рената.       Китаец убрал руки в боковые нагрудные карманы и с отчётливой мыслью, что, определённо, где-то не там свернул, раз уж позволяет голубку-переростку…       — Приоткрой губы, — дал указание Саша, доставая белую палочку сигареты. Рен повиновался, будто зачарованный. Молча, без возмущений наподобие «Куда ты тянешь свои немытые культяпки, уродец?» или «Не немощный, сам справлюсь, пшёл от меня!», чем вызвал удивление сибиряка. Саша осторожно вложил сигарету в сухие губы китайца и дрожащими руками, едва дыша и боясь спугнуть волшебное мгновение, поднёс огонь зажигалки.       — Сперва будет очень непривычно, может, закашляешься, но это нормально. Просто сделай первую затяжку, и сразу поймёшь… — делился опытом Саша.       — Как?       — Что как?       — Затяжку делать как, дурачьё… — с лёгким раздражением буркнул Рен. Происходящее ему почти не нравилось, но не то, что его наставляет Саша, а то, что в этой ситуации он, как более неопытный, чувствовал себя глупо и незащищённо. А Рен не любил чувствовать себя глупо и тем более, незащищённо.       — А… Да это очень просто. Представь, что дышишь через сигарету. Только старайся не вдыхать резко, — тогда точно закашляешься. Вдыхай плавно, постарайся… И всё, — первую затяжку сделаешь. Всё начинается с неё, — расслабленно и весело проговорил Саша. Он был счастлив здесь и сейчас — в укромной темноте холодного вечера, укрывающей их обоих от посторонних глаз и от человеческого осуждения. Счастлив здесь и сейчас — на расстоянии одной сигареты от человека, к которому тянуло. На расстоянии сигареты, с которой всё начинается.       Через полминуты Рен уже спокойно отпускал в трескучий ломкий от мороза воздух белесые облачка табачного дыма, завороженно наблюдая причудливые завихрения, путая в них аристократически бледные и изящные длинные элегантные пальцы. Безумно и так странно… Неужели это так действуют на него сигареты? Неужели именно из-за них ему так хорошо и спокойно? Вместе с дымом растворяются в темноте тревоги, мысли и заботы. Единственное, что важно — это то, что он здесь и сейчас, в сообщнице-темноте своего двора, которая надёжно покрывает их. От кого? — от всех этих весёлых огоньков окон, от родителей, от бесконечных должен/будешь, от всего на свете вплоть до самого мира с его безумным и выматывающим ритмом жизни, с его масками и пластиковыми улыбками, — всё это — ненастоящее, и потому не имеет значения сейчас, и потому так противно и неприятно. А приятно и важно это всё: ночь, сотканная из сокровенных нот ночного безмолвия; из какой-то неосязаемой печали и из звёздочек-искорок, которые срывались с тлеющей сигареты в бездонный океан ночного мрака. И ещё из случайных, или не случайных, прикосновений Саши.       А сибиряк тоже утонул в своих мыслях, только его мир не был мечтой или сказкой… Он думал о том, что будет, когда вернётся домой. Отец снова изобьёт, и повезёт, если Алёнка этого не увидит. Изобьёт и устроит допрос: где был и с кем, почему опоздал, ведь комендантский установлен до десяти вечера, а сейчас — что-то около полуночи. Но Саше не так важно. Какая разница, если отец всё равно изобьёт, будет повод внушительным или нет, — больно окажется в любом случае, и никто не спасёт Сашу. Раньше был человек, который мог повлиять на отца, но больше этого человека нет, и никогда не будет, ведь мама ушла от инсульта ещё два года назад. Елена Юсупова была единственным человеком, которому удавалось усмирить суровый нрав Харитона одним ласковым и мягким словом. «Харитоша…» — бывало скажет так кротко и тихонько, так робко, но грозный мужчина в один момент таял и превращался из дикого амурского тигра в ручного котёнка. И Саша временами скучал, вспоминая эту материнскую любовь, — почти единственную, наравне с сестринской, любовь, которую знал. А что бы сейчас сказала мама, увидев, как он курит рядом с парнем, который ему нравится?..       Молодой человек испустил судорожный вздох и поднял взгляд на небо, в котором тонули чистые холодные звёзды. А кто знает, может, где-то там, под звёздами, и его мама? Смотрит на них и улыбается своей доброй и спокойной улыбкой. Всё будет хорошо, мама? Всё будет хорошо, сынок.