Пираты Северных морей

— Скорость цели 8 узлов, курсовой угол 60 градусов.        — Курсовой угол 60 градусов. Цель установлена.        — Зафиксировать пеленг. 045 градусов, определить расстояние до цели.        — Пеленг на цель — 045, расстояние до цели — 2,5 километра.        — Глубина 5 метров, установить скорость торпеды, 35 узлов.        Капитан не отрывал глаза от окуляра перископа. Холодная резина прилипала к коже вокруг глазницы, но он не замечал этого неудобства — как не замечают собственное дыхание или биение сердца. Всё его существо сузилось до одной точки, до одного образа, плывущего в перекрестье линз. Команды падали в гробовую тишину отсека, как камни в глубокий колодец — чёткие, отточенные до хирургической точности, лишенные лишних слов. И в ответ — только бесшумное скольжение теней экипажа, их движения, сведённые в единый, чудовищно слаженный механизм. Ни скрипа, ни стука, ни лишнего вздоха. Эти люди научились растворять себя в работе, становиться простыми придатками машин, продолжением стальных конструкций лодки.       Мертвая тишина. Абсолютная слаженность. Это было их истинное оружие — куда более грозное, чем смертоносные торпеды в носовых аппаратах, чем дизеля, чем перископ, чем все инженерные ухищрения «Кригсмарине». Потому что машина без человека — просто железо. А человек, ставший машиной, — это уже совершенство.       Сама лодка — тип «VIIB», сто пятьдесят метров стальной плоти, напичканной механизмами, — бесшумно скользила в толще беспокойной Атлантики. Она была живым воплощением мощи немецкого подводного флота, самым страшным сном британских матросов, «кровожадной тенью», как окрестили её моряки Его Величества. Даже закалённые в боях английские, морские волки, познавшие на себе её стальные клыки, не искали новой встречи с этим призраком, возникающим из ниоткуда и исчезающим в никуда.       Запах внутри был привычным для тех, кто живет здесь месяцами, — смесь соляры, пота, машинного масла, кислой капусты из банок и того особенного, ни с чем не сравнимого запаха замкнутого пространства, где два десятка мужчин дышат одной и той же переработанной углекислотой, потеют, едят, спят и умирают. Кислород экономили — для надводного хода, для атаки. Сейчас дышали вполсилы, стараясь не делать лишних движений, не тратить воздух, не создавать шума.       Война — неумолимый дирижер. Она расставляет людей по разные стороны баррикад, надевает на них мундиры разных цветов, вкладывает в руки разное оружие — и заставляет играть свою симфонию до последнего такта. Британские транспорта и эсминцы вспыхивали в океанской дали яркими, короткими факелами, слишком редко находя достойный ответ хладнокровному расчету капитанов в серых мундирах. А те, в серых мундирах, пожинали плоды этого неравенства, пополняя счета потопленного тоннажа, украшая свои рубки новыми вымпелами, зарабатывая Рыцарские кресты.       Господство над волнами. Морская удавка блокады Англии. Всё это придавало им дерзости, развязывало руки, превращало из простых моряков в хищников, для которых океан — охотничьи угодья, а любой силуэт на горизонте — законная добыча. «Счастливые времена», не иначе.       Капитан не отрывался от окуляра. В перекрестье медленно плыло судно-одиночка — транспорт, судя по силуэту, возможно, с грузом для Англии, с людьми на борту, с надеждой на благополучный переход. Капитан не думал об этом. Мысль о людях, о семьях, о детях, которые, может быть, ждут своих отцов в Ливерпуле или Глазго, просто не приходила ему в голову. Она была лишней, ненужной, вредной для дела. Перед ним была цель. Цель, имеющая скорость, пеленг, расстояние, водоизмещение. Цель, которую нужно уничтожить.        — 35 узлов, установлено. — прошептал старпом, сверяя данные с картой. Голос его звучал ровно, без эмоций, но где-то в глубине глаз светловолосого офицера мелькнуло то особенное возбуждение, которое всегда предшествует атаке. Охотничий азарт, залитый адреналином, приправленный страхом, загнанным глубоко внутрь.       — Торпедный аппарат один, товсь.       — Затопить первый торпедный аппарат.       Шум воды, врывающейся в носовые отсеки, прозвучал приглушенно, скорее угадывался, чем слышался. Легкое скрипение металла, вибрация, пробежавшая по корпусу, — и снова тишина. Экипаж работал как одно целое, как хорошо смазанный механизм, где каждая шестеренка знает свое место, свою функцию, свой ритм. Ни суеты, ни паники, ни лишних слов. Только движения, доведенные до автоматизма, только взгляды, понятные без объяснений, только абсолютное доверие друг к другу и к капитану.       Матросы у торпедных аппаратов замерли в ожидании. Их лица, освещенные тусклым красным светом аварийного освещения, казались вырезанными из одного материала — напряженные скулы, сжатые челюсти, глаза, устремленные в одну точку. Красный свет делал их похожими на обитателей преисподней — или на ангелов смерти, спустившихся в морскую бездну.       — Первый аппарат есть товсь! — доложил старший помощник, сжимая серебряный хронометр в руке.       — Товсь… — прошептал капитан самому себе, не отрываясь от перископа. Весь экипаж молчаливо ждал лишь одного. Он видел в окуляре, как цель медленно наползает на прицельную сетку. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Идеальный момент, когда торпеда ляжет точно в борт, когда угол встречи будет наиболее эффективным, когда...       — Залп!       — Залп!        Лодку слегка тряхнуло и запущенный снаряд, тут же покинул аппарат устремляясь прямо к своей цели. Каждая секунда после залпа тянулась как вечность. Экипаж замер, вслушиваясь в тишину, стараясь уловить тот момент, когда стальная рыба найдет свою жертву. Щелчок и тиканье хронометра в руке старпома стало единственным звуком, нарушающим гробовую тишину центрального поста. Красный свет аварийных ламп рисовал на лицах глубокие тени, превращая живых людей в восковые фигуры — экспонаты музея войны.       Капитан не отрывался от перископа. Он видел, как цель продолжает плыть, пока ещё не подозревая о смерти, которая несется к ней со скоростью тридцать пять узлов. Он видел, как на корме, под порывами крепчающего ветра, нервно бьётся, то расправляясь, то опадая, флаг. Мокрое полотнище тяжело хлопало по такелажу, словно пыталось стряхнуть с себя липкую морось. А на палубе... там, едва различимый, в ночной пелене, стоял человек. Стоял и смотрел в ночь — в ту сторону, где за горизонтом, за грядами валов, должно быть, угадывался желанный берег. Дождь, становящийся все злее, хлестал его по лицу, стекал за воротник пальто, но он не уходил. Он думал. Думал о доме, о тепле камина, о лицах близких, которые через несколько дней, миновав последний меридиан на карте Европы, он сможет снова увидеть. О том, что опасность, казалось, осталась далеко позади.       — 20 секунд до цели... — шёпот немецкой речи старпома казалось разносился не только по всей подлодке, но и за её пределы, а юркая стрелка хронометра продолжала свой монотонный бег, отсчитывая последние мгновения чьей-то жизни.       — 10 секунд до цели... — глухой скрежет корпуса, под толщей морской воды, заставил офицера на долю секунды поднять глаза к верху, но вскоре тут же его внимание вернулось к хронометру.       Водная стена, разделявшая их и цель, взорвалась грохотом. Звук удара докатился до лодки приглушённым, но от этого не менее чудовищным — тяжёлый, утробный гул, который, казалось, продрал корпус насквозь, прошёлся вибрацией по каждому шпангоуту, по каждой заклепке. Торпеда нашла свою жертву. Взрыватель сработал точно, вогнав стального угря почти в кормовой борт транспорта под ватерлинией, разворотив обшивку и открыв дорогу океану внутрь трюмов.       — Попадание!       Экипаж взорвался в экстазе, радостно взмахнув руками. Лица, ещё минуту назад напряженные до предела, озарились улыбками. Глаза, в которых плескалась сосредоточенность вперемешку со страхом, вспыхнули торжеством. Кто-то сдержанно взмахнул кулаком, перед собой. Кто-то хлопал друг друга по плечу, а кто-то просто зажмурился и выдохнул — так выдыхают люди, только что прошедшие по краю пропасти и оставшиеся на твёрдой земле. Их усилия были вознаграждены, цель поражена. Обменявшись друг с другом "крабами" и радостными возгласами, эмоции тут же по-военному быстро поутихли, и матросы, словно ничего сейчас радостного не случилось, вернулись к своим обязанностям.       — Рули на всплытие! Продуть цистерны! — во весь голос отдал приказ капитан, убирая перископ и поправляя белую фуражку на голове. — Расчёт к орудию, абордажная команда приготовится к бою!       — Jawohl, herr Kaleu! Рули на всплытие! Обе машины, средний вперёд! Подойти вплотную к противнику! Абордажная команда к бою! — дублируя команды старпом тут же оживил экипаж, заставляя людей носится по узким проходам сталкиваясь плечами, хватая оружие, снаряжение, инструменты.       — Живее! Живее! Оп-оп! Не спать! — старпом подгонял замешкавшихся, и голос его хлестал, как бич. — Шевелитесь, парни, там не ждут!       Рассекая воды Атлантики, подлодка с шумом и брызгами показалась из морской пучины, и быстро стала сокращать дистанцию между ней и поврежденным торговым судном, у которого теперь уже не было никаких шансов чтобы ускользнуть от дерзких, немецких моряков. Капитан, поднявшись на мостик, стал разглядывать в бинокль торпедированный корабль. На палубе метались фигурки — крошечные, беспомощные, похожие на муравьев в, разорённом хулиганом, муравейнике. Кто-то хватался за крепёж шлюпок, кто-то просто бежал, не зная куда, кто-то стоял неподвижно в абсолютном непонимании происходящего.       Капитан не чувствовал ничего. Ни жалости, ни торжества. Только холодный, расчётливый интерес охотника, оценивающего добычу. Добыча ещё могла огрызнуться. Надо быть готовым.       — Вахта на мостик! Перейти на дизельную тягу.       — Мы готовы, герр капитан! — послышался голос наводчика палубного орудия.       — Хорошо. При попытке открыть огонь с корабля, разнесите их в клочья. Прикрывать абордажную команду!       Лодка подходила всё ближе и ближе. По её палубе уже суетились матросы с автоматами в ожидании возможности подняться на борт. Они переглядывались, проверяли оружие, подгоняли снаряжение. Кто-то крестился украдкой, кто-то шевелил губами в беззвучной молитве, кто-то просто смотрел вперёд пустыми глазами, отключив эмоции до лучших времен лишь поправляя мокрую пилотку на голове.        Раздался взрыв.       С носовой части корабля послышался одиночный звук выстрела, выпущенного по приближающейся подлодке из единственного, 50-миллиметрового орудия. Снаряд лёг в десятках метрах от подлодки, подняв фонтан брызг. Недолёт. Смехотворный, жалкий недолёт, который нисколько не остался не замеченным, а наоборот разозлил экипаж. Залп в ответ и палубное орудие с грохотом впечатывает свой снаряд в посмевшую огрызнуться, одинокую пушку дрейфующего на волнах парохода. Удар был чудовищным — даже на мостике капитан почувствовал, как вибрация прошла по всему корпусу. Снаряд ушёл точно в цель, в ту самую точку, откуда только что выстрелили по ним. Взрыв разметал орудийный расчёт в клочья — капитан видел в бинокль, как тела разлетелись в разные стороны, как что-то тёмное брызнуло на палубу, как мгновение спустя из развороченного орудия повалил густой черный дым, а за ним показались языки пламени.       Пожар начался мгновенно — сухая древесина ящиков, краска, ветошь, то что когда-то называлось "главным калибром" вспыхнуло как порох.       — Мы на месте.       — Обе машины стоп!       — Обе стоп!       Лодка замерла в нескольких метрах борт в борт от тонущего транспорта. Расстояние смехотворное — прыгнуть можно. И они прыгнули.       — На абордаж! — команда капитана звучит так же чётко, как и при стрельбе торпедами, и моряки-подводники, в несвойственной для них манере, забросив на уже просевший в воду пароход кошки, полезли на штурм противника. Капитан невозмутимо наблюдал как его подчинённые с ловкостью перемахивают через мокрую, бортовую ограду и уже открыли огонь. Автоматные очереди раздирали воздух, вгрызались в дерево, в железо, в человеческую плоть, создавая хаос, панику, тот самый контролируемый ад, который и был главным оружием абордажа. Матросы транспорта — безоружные, растерянные, раздавленные ужасом торпедной атаки и последовавшего за ней артобстрела, метались по палубе в поисках укрытия. Они натыкались на пули, падали, корчились в лужах собственной крови, кричали, звали на помощь, молились на всех языках, какие только есть в Европе, но немецкие моряки были непреклонны и безжалостны. Они шли на абордаж, стремительно продолжая развернувшуюся бойню. Капитан подлодки, всё ещё стоял на мостике и наблюдая за ходом событий, не проявлял ни малейшего признака тревоги. И даже усиливающаяся качка на морских волнах его совершенно не беспокоила. Его экипаж мужественно продолжал наступление, уничтожая беззащитный экипаж и пассажиров судна. Каждое движение было предельно скоординированным, каждый выстрел всё приближал их к победе.       Сопротивление, которого по сути и не было, захлебнулось быстро. Те, кто ещё мог бежать, прыгали за борт, предпочитая ледяную воду верной смерти на палубе. Те, кто не мог, падали под пулями. И через несколько минут стрельба стихла, сменившись отдельными, редкими выстрелами — добивали раненых.       — Герр капитан, палуба наша. Остальная команда уже вошла в каюты. Нижние отсеки уже почти заполнены водой.       — Отлично. Поспешите. — буркнул немец, выходя на палубу захваченного судна. — Забирайте грузы. Выживших сюда.       Низкорослый, немецкий капитан, закутанный в длинный, чёрный, кожаный плащ, из-под которого аккуратно выбивался широкий ворот вязаного свитера, пробирался по палубе. Он обходил темные лужи крови и беспорядочно разбросанные тела убитых пассажиров. Трупы лежали вперемешку — мужчины, женщины, кто-то в форме, кто-то в гражданском, кто-то вообще непонятно в чём, потому что лица уже не разобрать. Он скользил по ним взглядом, как скользят по старой мебели, приготовленной на выброс. Громкие крики и мольбы выживших пленных, которых матросы грубо тащили по скользкой палубе, казалось, не достигали его ушей. Моряков, выживших под дулами автоматов, толкали к месту сбора перед победителем.       — На колени! Всем! Стоять! — Команды на немецком звучали резко, отрывисто, как лай сторожевых псов, и каждая такая команда вгрызалась в сознание пленных, сковывала их леденящим страхом, лишала последних сил к сопротивлению. Люди падали на колени в лужах крови и дождевой воды, опускали головы, сжимались в комки, надеясь стать невидимыми, и что смерть пройдет мимо.       — Герр капитан! Смотрите, что нашли в кают-компании!       Взгляд нацистского командира мгновенно нашёл двух молодых девушек, втолкнутых матросами в ряды пленных с такой силой, что они едва удержались на ногах. Усиливающийся ливень мгновенно превратил их ночные сорочки — тонкие, шёлковые, явно дорогие — в мокрые, облепившие тело лохмотья. Ткань, ещё недавно нежная и интимная, теперь висела клочьями, кое-где пропитанная кровью — то ли своей, то ли чужой. Сквозь мокрый шёлк проступали очертания тел — беззащитные, дрожащие, почти обнажённые перед сотней чужих глаз. Грубые руки впились в волосы девушек сзади, резко запрокидывая их лица под дождь, навстречу холодному взору капитана.       Анна и Эльза вскрикнули от боли и ужаса, застывшего в их широко раскрытых глазах. Капитан остановился. Он вгляделся в каждую пару глаз по очереди своими карими, глубоко посаженными глазами, в которых не было абсолютно ничего. Ни тепла, ни холода, ни интереса, ни скуки. Просто пустота. Даже не военного. Пустота профессионального убийцы, для которого люди давно перестали быть людьми и стали либо целями, либо препятствиями, либо, в лучшем случае, трофеями.       Секунда. Две. Три.       Дождь хлестал по лицу капитана, стекал по козырьку фуражки, но он даже не моргал, продолжая этот странный, гипнотический осмотр. Не проронив ни слова, он двинулся дальше, методично осматривая каждого пленного, порой останавливаясь и вновь заглядывая в самую глубь души сквозь их зрачки. Лишь тогда матросы разжали пальцы, выпустив пряди волос, но остались за спинами девушек, наставив на них стволы MP-38. На лице капитана читалось лишь ледяное безразличие и презрение к склонившейся перед ним живой массе. Его взгляд прожигал насквозь, обнажая сокровенные страхи и обреченность любого, в ком могла шевельнуться тень протеста. Но даже среди этой подавленной толпы находились те, кто, стиснув зубы и превозмогая ужас, сам поднимал глаза, бросая немой вызов.       Немецкие подводники притащили ещё одного — мокрого, дрожащего юношу, чей тельник облепил тело так, что сквозь ткань проступали очертания худых, по-мальчишески острых плеч. Его швырнули на палубу с той особенной, расчётливой грубостью, какая бывает только у людей, для которых человеческое тело давно перестало быть чем-то большим, чем просто объект для перемещения. Юноша ударился коленями о мокрый настил, вскрикнул, но тут же закусил губу, пытаясь сохранить остатки достоинства.       В этот момент напряжение достигло предела, и один из пленных — молодой матрос, почти мальчик, с лицом, ещё не тронутым бритвой, и глазами, в которых плескался тот особенный, фанатичный огонь, какой бывает только у очень верующих или очень безумных, решил нарушить монотонность этой сцены. В трясущихся руках он сжимал распятие — маленькое, медное, потемневшее от времени и солёной воды. Пальцы на холоде побелели, вцепившись в фигурку распятого Христа так, словно это был последний якорь в мире, сошедшем с ума. Он поднял голову, встретил взгляд капитана и произнес слова, собрав в них, видимо, всю смелость, какая только оставалась в его юной душе.       — Пр…ред Господом за всё ответишь! — голос сорвался на стружку, но даже рёв ливня, бившего в переборки, не смог заглушить этот вызов.       Капитан замер, словно хищник, учуявший дрожь жертвы. Медленно, с театральной жестокостью, он наклонился к лицу матроса. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. Офицер мог бы без труда пересчитать веснушки на носу юноши, а в его глазах вспыхнули серные искры сарказма.       — Дьявол помогает своим, — прошипел он, наблюдая, как дрожь пленника перерастает в конвульсивные спазмы. — Знаешь, что всего отвратительнее? Никакого финала. Ни кары, ни прощения. Твой Бог ослеп. Хочешь доказательств? — Безжалостный взгляд скользнул к подчинённому за спиной юнги. — За борт.       Лязг выхваченной стали. Вспышка клинка с кровавой свастикой на обухе — и лезвие вонзилось в горло, разрезая крик на хриплый булькот. Тёплая струя брызнула на руки палача, пока тело, ещё дёргаясь в агонии, не рухнуло в объятия подводников. Мгновение — и волна сомкнулась над окровавленной формой, поглотив её без следа. Дождь хлестал по палубе, смывая кровь. Через минуту не останется ничего. Ни тела. Ни доказательств. Никакого финала.        Эльза вцепилась в руку Анны так, что побелели суставы. В горле стоял медный привкус ужаса. Каждая клеточка тела кричала: они следующие. Трупы на палубе, похабный смех экипажа, запах пота и крови — всё сплелось в адский коктейль. Здесь не было места молитвам. Только бессилие и лезвие, уже занесённое над их хрупкими судьбами. Быть здесь, в окружении нацистских моряков, было тем самым адом по Данте наяву.       Каждый миг под ледяным взглядом врага растягивался для сестёр в невыносимую пытку. Секунды текли, как патока, как смола, как расплавленный металл, прожигающий сознание. Эльза чувствовала, как дрожит Анна — мелкой, непрерывной дрожью, которую невозможно унять усилием воли. Она и сама дрожала, но старалась держать спину прямо, старалась не показывать страха, старалась быть для Анны той старшей сестрой, которой она обещала быть своему отцу. Немецкий капитан между тем методично завершал обход пленных. Его взгляд ещё раз скользнул по стоявшим на коленях сёстрам, задержавшись на долю секунды. Что-то привлекло его внимание на предплечье Эльзы, там, где край сорочки едва не скрывал, а лишь подчёркивал линию руки. Едва заметное, небольшое пятнышко под тканью, тёмное на бледной коже. То ли метка, то ли шрам, то ли тайна, которую не положено знать чужим. Выражение лица капитана не изменилось, но взгляд приобрёл нотки интриги, будто в его голове только что созрел хитрый план, о том как сорвать большой куш в приближающейся, еженедельной, пятничной лотерее. Он молча, почти небрежно, указал на них пальцем в чёрной перчатке. Жест был краток и неумолим: тащить обеих на лодку.       Ночь содрогнулась от пронзительного визга – немцы грубо вцепились в вырывающихся девушек и потащили их к лееру корабля. На лицах оставшихся в живых мужчин застыло не столько отчаяние, сколько всепоглощающий стыд. Стыд за собственную немощь, за невозможность защитить, за то, что они, взрослые мужики, моряки, военные, гражданские стоят на коленях и смотрят, как уводят девушек, и ничего не могут сделать. Этот стыд был страшнее любого унижения, потому что въедался в душу навсегда, оставался с ними до конца дней, если, конечно, эти дни продлятся дольше сегодняшней ночи.       Анна кричала. Кричала громко, пронзительно, истерично, вырываясь из рук матроса с той отчаянной силой, какая бывает только у загнанных в угол зверей. Особенно резкий, истеричный крик младшей, видимо, резанул слух конвоиру. Раздался хлесткий, звонкий удар по лицу. По бледной, усыпанной веснушками, щеке мгновенно расплылось алое пятно гематомы.       Крик оборвался.       Не потому, что Анна потеряла сознание или сдалась. Просто в горле застрял ком, такой огромный, что сквозь него невозможно было выдавить ни звука. Только беззвучные, конвульсивные всхлипы, только слёзы, смешанные с дождём, только дрожь, пронизывающая всё тело.       — Герр капитан! — голос матроса прозвучал буднично, деловито, словно ничего особенного только что не произошло. Он перехватил автомат, закидывая ремень на плечо, и двинулся следом за капитаном, который уже удалялся вглубь корабля, в сторону капитанского мостика. — Что делать с остальными?       Капитан замедлил шаг. Всего на мгновение. Не оборачиваясь, не повышая голоса, не проявляя ни малейшего интереса к судьбе десятков людей, мокнущих под дождем у него за спиной, он произнёс:       — Всех пленных на тот свет!       И лишь непрекращающийся ни на секунду ливень смог скрыть молитвы последних выживших перед тем как застучали в темноте немецкие автоматы.       — Не бойтесь, вам понравиться ваш новый корабль! АХАХАХ! — держа Эльзу и Анну за шкирку и не давая обернуться на звуки выстрелов, матросы подвели их к борту корабля, под которым уже была видна пришвартовавшаяся подлодка. Серая, поблёскивающая в свете, пробивающих стену ливня, немногих, корабельных огней, она походила на огромного кита, всплывшего к поверхности за очередной порцией воздуха. Электрифицирующая атмосфера окутала сестёр. Они никогда не видели подводных лодок и с момента их появления не могли даже представить себе плавание на подобном судне, но в чём Эльза точно могла поклясться, так это в том, что, пожалуй, во всех Северных морях, никто больше не видел подобного. Прямо над капитанским мостиком, чуть ли, не сливаясь с окружающей ночной пеленой и шумом морских волн, на ветру развивался, мокрый от дождевой и морской воды, чёрный, пиратский флаг с черепом и двумя скрещенными саблями. «Весёлый Роджер» — анахронизм, насмешка над историей, над смертью, над здравым смыслом. Мокрый от дождя и солёных брызг, он хлопал на ветру, как призрак из прошлых веков, явившийся напомнить, что человеческая жестокость не меняется никогда.        — Это какая-то шутка? — выдохнула Анна, не в силах сдержать вопрос. Голос её прозвучал тонко, по-детски, словно она всё ещё надеялась, что происходящее — розыгрыш, что сейчас кто-то скажет «сюрприз», и всё закончится.       Матрос, державший её за шиворот, расплылся в улыбке. Лицо его, скрытое под полями прорезиненной накидки — грубое, красное, с маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых плескалось нечто, отдалённо напоминающее веселье.       — Конечно. — почти ласково улыбнулся тот. — А хочешь ещё одну шутку?       Продолжая улыбаться, глядя Анне прямо в глаза он разжал пальцы и с силой толкнул девушку за борт. Крик Анны — короткий, изумлённый, не верящий — перешёл в вопль, когда тело, кувыркаясь в воздухе, полетело вниз. Высота, по счастью, оказалась небольшой — тонущий пароход почти сравнялся бортом с мостиком лодки, и принцесса рухнула прямо в щель между ними, лишь чудом избежав удара о холодный металл.       — Вы спятили? — собиралась было в сердцах возразить Эльза, но тут же почувствовала толчок прикладом в спину и полетела вслед за сестрой. Она даже не успела сгруппироваться, просто рухнула за борт словно мешок с картошкой. Глухой удар о ледяную воду пришёлся почти плашмя — боль пронзила всё тело, выбила дух, заставила на мгновение потерять ориентацию в пространстве. Где верх, где низ, где Анна, где лодка, где смерть — всё смешалось в один сплошной ледяной кошмар. Эльза вынырнула, хватая ртом воздух, закашлялась, выплёвывая воду. Руки и ноги мгновенно онемели от холода, пальцы перестали слушаться.       — Эй на лодке! Вытаскивайте их! Капитан приказал их на борт!       — Вот сам и вытаскивай! — глядя наверх ответил с палубы подлодки ещё один член экипажа, облачённый в чёрный дождевой плащ и синюю морскую пилотку на голове, но всё-же спускаясь вниз, хватая девушек и помогая им влезть на борт. Сёстры были обескуражены и совершенно не подготовлены к такому приему. Ледяная, морская вода, окатила их, пронизывая их тела ледяными струями и заставляя кожу покрыться мурашками. Даже несколько секунд в той воде казались каким-то ледяным адом, а потому, после непродолжительных усилий, девушки плюхнулись на мокрую палубу подлодки, вынужденные принять помощь немецкого экипажа. Адской болью и холодом отзывались все конечности Эльзы, в отличие от напрочь отбитой правой руки. Она не была уверена в её полной целости, но обжигающая холодом морская вода сейчас доставляла куда больше проблем. Дрожа от холода, обнимая себя руками, сестры огляделись. В кромешной темноте, освещаемой лишь прожекторами с мачт и мостика подлодки они увидели потрясающую до дрожи картину. Корма парохода уже почти полностью скрылась под водой. Огромное судно уходило в пучину медленно, величаво, с каким-то обречённым достоинством. Вода смыкалась над ним, поглощая последние остатки того, что ещё недавно было домом для сотен людей. Мачты накренились, труба ещё дымила, но дым этот был уже предсмертным, агонизирующим.       В свете прожекторов было видно, как по палубе скользят последние тени — немецкие подводники, спешащие закончить разбой, сносящие в трюм всё, что считали ценным и могли унести. Ящики, мешки, какие-то свёртки — добыча, ради которой затевалась вся эта бойня. Люди суетились, перекрикивались, тащили трофеи, не обращая внимания на тела, плавающие вокруг. Но самое страшное что смогла разглядеть Эльза, так это то самое серое пальто, хозяин которого так надеялся избежать той самой участи, которая настигла его здесь, посреди Атлантики. Его труп болтался на волнах. Серое пальто расплылось тёмным пятном на чёрной воде, руки раскинуты в стороны, голова опущена вниз, словно он рассматривал что-то в глубине, словно пытался разглядеть то самое дно, которое так надеялся не увидеть никогда. Эльза смотрела на это тело и не могла отвести взгляд. Дрожь пробрала её до самых глубин — не от холода, от обиды. От той всепоглощающей, чёрной, бессильной обиды, которая разъедает душу сильнее любой кислоты. Он так хотел жить. Он так надеялся. Он столько раз убегал, столько раз начинал сначала, столько раз верил, что в этот раз получится. И вот — Атлантика, ночь, пуля или нож, и тело, качается на волнах, как мусор, как отработанный материал. И даже подталкивающий её с сестрой, немецкий матрос, не сразу заставил девушку оторвать взгляд от бездыханно, качающегося на волнах, тела.       — Живей! Вперёд! Шагай! — немецкая речь ворвалась в сознание, грубый толчок в спину заставил пошевелиться. Матрос, тот самый, в дождевике и пилотке, подталкивал их к рубке, торопил, не давал застыть на месте.       Внутренность лодки встретила их запахами, от которых перехватывало горло. Прокисший металл — тот особенный, ржавый дух, который источает железо, годами контактирующее с соленой водой. Затхлость замкнутого пространства, где десятки людей дышат одним и тем же воздухом, переработанным до состояния химического коктейля. Удушающий запах дешевого табака — едкий, липкий, въевшийся в каждую щель, в каждую заклёпку, в каждую тряпку. И поверх всего этого — тонкий, тошнотворный аромат соляры, который здесь, кажется, пропитывал всё, включая самих людей. Спустившись вниз по узкой лестнице из рубки и оказавшись на центральном посту в окружении остальных подводников, паника ударила по Анне и Эльзе с новой силой. Они не могли поверить своим глазам – зловещие лица немецких матросов, подсвеченные ярко красным светом, выдавали разный спектр эмоций. В них читалось всё: откровенное любопытство, животная похоть, тупое безразличие, профессиональный интерес, и даже — Эльза готова была поклясться — нечто похожее на сожаление. Казалось бы совсем чуть-чуть, на грани восприятия, но она уловила это в глазах одного из матросов, стоявших у переборки. Может быть, ей показалось. Может быть, красный свет играл с ней такие шутки.       Внезапно тишину, наполненную лишь дыханием многих людей и гулом дизелей, разорвал голос офицера, небрежно облокотившегося локтями на рукоятки перископа, словно античный герой на гарду своего длинного меча.       — Guten Abend, schöne Fräulein! — произнёс он с интонацией, где искренняя, почти мальчишеская насмешка мешалась с чем-то более тёмным и хозяйским. Дым от сигареты, зажатой в пальцах, вился вверх, к закопчённому потолку, и этот сизый, ленивый завиток казался единственным живым и уютным существом во всём этом аду. Взгляд Эльзы невольно зацепился за его рубашку, некогда коричневую, форменную, с имперским орлом, гордо распластавшим крылья на груди. Но сейчас, мокрая от пота и, быть может, от морской воды, явно не стиранная не одну неделю, она висела на нём как грязная тряпка, пугая Эльзу больше, чем любое оружие. Она вдруг остро осознала, что эти люди живут здесь, в этой стальной банке, неделями если не месяцами. Они практически не моются, не меняют бельё, не видят солнца. Они превращаются в нелюдей, в обитателей подводного царства, где действуют совсем другие законы.       Слова офицера утонули в глухом, одобрительном рокоте, прокатившемся по отсеку. Смех половины экипажа, низкий и вибрирующий, странно и жутко перетёк в монотонное, нарастающее гудение, в подобие псалма, исполняемого дьявольским хором. Мелодия, если это можно было назвать мелодией, была древней, тягучей, как смола, и по мере того как голоса крепли, в этом хоре начали проступать слова старой пиратской баллады о море, которое не знает хозяев, кроме самой смерти.       Am Ende siegte er.       Es ist vollbracht,       Er hat die Macht,       Uns gehört das Meer!              Jo, ho, steht zusammen!       Hisst die Flagge, zeigt sie!       Solln sie uns verdammen,       Doch wir sterben nie!       Голоса вплетались один в другой, создавая странную, завораживающую гармонию, от которой по коже шёл мороз, а в груди зарождалась липкая, тошнотворная пустота. Офицер, не отводя насмешливого взгляда, сверкая своими голубыми глазами, словно бы наслаждаясь своей злобной шуткой, подхватил затянутую матросами песню. Его ухмылка вызывала у девушек неприятное ощущение в желудке, словно они оказались на дне бездонной пропасти. В лодку продолжали проникать последние матросы из абордажной команды, таща в отсеки награбленные, маркированным печатью Эренделла, товары.       — Герр, оберлейтенант! Куда их?        Грубый, прокуренный голос конвоира вторгся в спёртую атмосферу центрального поста, разрушив оцепенение, в котором всё ещё пребывали девушки. Вопрос был обращен к светловолосому офицеру, стоящему к ним спиной, — единственной из немногих фигуре во всем этом кроваво-красном аду, которая, казалось, существовала в ином измерении, абсолютно не замечая ни дьявольского хора, ни самой их чужеродной сути здесь. Старший помощник, склонившись над навигационным столом, продолжал водить циркулем по карте, и лишь плечи его, обтянутые серой, форменной курткой, оставались неподвижны под напором чужого внимания.       Когда он, наконец, обернулся, время словно замерло на месте. Взгляд карих глаз, тёплых и живых до невозможности в этом металлическом склепе, мгновенно наткнулся на двух женщин и замер, споткнувшись о реальность их присутствия. Чёрная фуражка с хищным орлом на тулье съехала набок, обнажив непокорную прядь светлых, почти добела выгоревших волос, и в этом неловком движении, в этой случайной обнаженности вдруг проступило что-то человеческое, не предусмотренное сценарием этой ночи. Офицер медленно, словно через силу, оглядел внезапных «гостей» от промокших ног до расширенных ужасом глаз, и на мгновение его рот приоткрылся, так и не выдохнув застрявшего в горле удивления.       — Не знал, что мы берём пленных. — он кивнул в сторону сестер, и вопрос его, обращенный к конвоиру, повис в воздухе риторической тяжестью, за которой угадывалось не просто удивление, а что-то более глубокое — может быть, смутная тревога человека, внезапно осознавшего, что корабль его жизни свернул с проложенного курса.       — Приказ капитана. Тащить их на лодку. — удивление, появившееся на лице старпома от приказа капитана, было столь заметным, что не ускользнуло ни от одного человека на посту. Особенно от трясущейся рядом, от холода, Анны. Вцепившись в локоть сестры, она вдруг почувствовала, как её взгляд, словно повинуясь чужой воле, отрывается от созерцания всеобщего кошмара и устремляется на этого необычного офицера. Он был чужим среди своих — это читалось во всем: в том, как держал плечи, в том, как смотрел, в том, как не вписывался в этот кроваво-чёрный интерьер германского экипажа, словно его перенесли сюда из иного, более человечного мира.       В ту же секунду — или, может быть, спустя вечность — их взгляды встретились.       Это длилось не дольше удара сердца, но за эту бесконечно малую долю времени Анна успела увидеть то, чего не могло быть: словно нить, тончайшая, почти невесомая, протянулась через весь отсек, сквозь запахи пота и машинного масла, сквозь гул механизмов и тяжёлое дыхание матросов. Старпом смотрел на неё так, будто она была единственным существом, реально существующим в этом проклятом месте, а всё остальное — лишь декорации, дым, мираж.       — Герр оберлейтенант! — снова послышался голос матроса выводя последнего из окутавшего его ступора.       — Да... да... — слова выходили из горла с трудом, вязкие, как смола, а глаза всё не могли оторваться от рыжеволосой девушки, чьё лицо в красном полумраке казалось высеченным из камня, но пугающе живым. — В кормовой отсек. Где койка Шульца... была.       Не отводя глаз от этого странного, и непонятного офицера, в серой куртке и фуражке, Анна нехотя подчинилась и последовала в направлении куда её с Эльзой снова пихнула отвратительная рука матроса-конвоира. Оберлейтенант остался стоять, вросший ногами в пол, с видом человека, которого только что огрели по затылку чем-то тяжёлым, и всё происходящее вокруг стало таким странным и непонятным. Мир вокруг утратил четкость очертаний, превратившись в хаос красных теней и чужих голосов. Он не слышал, как скрипнул трап под ногами спускающегося капитана, не заметил, как тот оказался рядом, — очнулся лишь от резкого, как пощечина, голоса, перекрывшего затихающий гул:        — А ну заткнулись живо! — капитан оборвал затянувшуюся песню на полуноте, и тишина, рухнувшая в отсек, оказалась тяжелее любого шума. — Все вернулись? — вопрос, брошенный через плечо, повис в воздухе, требуя немедленного ответа, но Кристофф молчал, всё ещё глядя куда-то в сторону кормовых отсеков, туда, где только что исчезло рыжее пламя волос.        — Кристофф? — щёлкнул перед носом оберлейтенанта капитан. — Ты с нами? Все на борту?        — Jawohl, герр капитан. — голос прозвучал хрипло, чужо. Взгляд на секунду оторвался от темноты коридора и вернулся к реальности. — Люди раскладывают провиант. — Gut. — капитан буравил его взглядом, немигающим, тяжелым, словно пытаясь прочитать тайные мысли, залёгшие на дне этих внезапно чужих карих глаз. — Опуститься на перископную глубину. Пройдем пару часов под водой. Курс на Вильгельмсхафен. Скоро сюда подойдут эсминцы. Уходим отсюда. — Есть... герр капитан.