Пираты Северных морей

      Подводная лодка тихо скользила под водой. Её корпус плавно растворялся в мраке океана, всё дальше и дальше унося Анну и Эльзу от места гибели эвакуационного транспорта, где море ещё хранило память о недавней катастрофе. Время здесь, под водой, текло иначе — тягуче, вязко, словно нефть, сочащаяся из поврежденных цистерн.       Когда их втолкнули в кубрик, где отдыхала свободная от вахты смена, девушки словно перешагнули порог иного измерения. Этот отсек жил своей особой, почти обыденной жизнью, отчего контраст с происходящим наверху казался чудовищным и немыслимым. Воздух здесь был спёрт, пропитан испарениями немытых тел, табачным дымом и кисловатым запахом дешёвого одеколона. Кто-то из матросов, сидя на полке у откидного столика, метал засаленные карты на деревянную поверхность. Кто-то, уткнувшись лицом в подушку, лежал на койке, и его тяжёлое, мерное дыхание смешивалось с ритмичным гулом дизелей, пронизывающим всю лодку. Лампочки под низким потолком горели тусклым, красным светом, создавая иллюзию вечных сумерек, в которых лица казались масками, вырезанными из старой слоновой кости.       И в этот миг, когда две женщины — две чужие, неуместные здесь фигуры в промокшей одежде, с расширенными от ужаса глазами — появились в проёме переборки, атмосфера взорвалась тишиной. Карты замерли в воздухе, не долетев до стола. Храп прервался на полувдохе. Несколько пар глаз — одни мутные ото сна, другие хищно блестящие от недоумения — устремились на пленниц. Тишина длилась ровно секунду, быть может, две, но за эту бесконечно малую долю времени десятки взглядов успели раздеть, ощупать, оценить, взвесить и приговорить к чему-то, чему сами они пока не могли подобрать названия. А затем тишина лопнула, как мыльный пузырь, и в отсек хлынул смех — хриплый, одобрительный, предвкушающий. — Мужики, похоже, у нас пополнение! — выкрикнул один из картежников, скаля в ухмылке прокуренные зубы, и его слова потонули в хоровом гоготе, прокатившемся волной по кубрику. Но под этой веселостью, под этой грубой, солдафонской бравадой таилось нечто иное — то, что читалось в прищурах, в том, как блуждали взгляды по мокрой ткани шёлка, облепившего тела, в том, как облизывали пересохшие губы люди, неделями не видевшие ничего, кроме серого металла и таких же серых, небритых, уже давно надоевших друг другу лиц. В этих взглядах плескалась загадочная заинтригованность, замешанная на голоде — не только плотском, но и каком-то ином, экзистенциальном голоде по иной жизни, по другому миру, который вдруг, по чудовищной случайности, сам приплыл к ним в руки. — Веселимся здесь как можем. Присоединяйтесь! — издевательски подхватил другой матрос, поднимаясь с койки. В том, как он сдёрнул с головы синюю пилотку и отвесил шутовской поклон, было нечто театральное, точно паяц, кривляющийся перед казнью. Складки его форменки топорщились на острых плечах, а глаза, маленькие и глубоко посаженные, смотрели из-под нависших век с такой откровенной, звериной насмешкой, что Эльзу захлестнула тошнотворная волна — смесь страха и брезгливости, оседающей на языке горьким привкусом желчи. — Идите! — рявкнул конвоир, стоявший за их спинами. Голос его, грубый, лишенный каких-либо интонаций, кроме усталой злобы, прозвучал как удар хлыста. Рука, тяжёлая и влажная, снова впилась в плечо Анны, подталкивая вперёд, в это логово, где каждая пара глаз была отдельной клеткой. — Сядьте там!       Матрос ткнул пальцем в сторону пустой койки, застеленной серым, несвежим бельем, которое давно не видело ни стирки, ни солнца. Простыня, сбившаяся в комок, хранила отпечаток тела прежнего владельца — вмятину, которую ещё не успело расправить время. На подушке темнело маслянистое пятно, и от всего этого места исходил тяжелый, приторный запах застарелого пота и машинного масла, въевшегося в ткань до такой степени, что казалось никакая вода, никакая стирка уже не способны избавить от него. — Ходить по лодке — запрещено. Говорить, спрашивать что-либо без разрешения — запрещено.       Слова падали в спёртый воздух кубрика тяжело, как камни, и каждый из них ложился на дно сознания, придавливая последние остатки надежды. Инструктаж, который последовал за этим, был краток, как выстрел, и безжалостен, как приговор. Голос конвоира, монотонный и равнодушный, перечислял запреты с той будничной интонацией, с какой обычно говорят о погоде или ценах на рыбу у торговых прилавков. Подводная лодка перестала быть просто кораблем. Она превратилась в тюрьму — темную, тесную, пропитанную запахами металла и человеческого страха. В этом бурлящем мире из железа и ужаса, где каждый виток трубопроводов дышал угрозой, а каждый люк мог стать ловушкой, Анна и Эльза вдруг осознали себя с пугающей отчетливостью: они были пленницами, заживо замурованными в стальном гробу, который нёс их в неизвестность, в никуда, прочь от всего, что когда-то составляло их жизнь.       Не прошло и нескольких минут — хотя время здесь, под водой, потеряло всякое измерение, растягиваясь и сжимаясь по прихоти воображения, — как в отсек, пригнув голову в низком проёме, протиснулся тот самый человек. Капитан. Его кожаный плащ, мокрый и блестящий, отливал чёрным глянцем в тусклом свете ламп, а белая фуражка — единственное светлое пятно во всей этой серо-стальной гамме — сидела на голове с какой-то неестественной, пугающей аккуратностью. Рыжая щетина, густая и неровная, покрывала щёки и подбородок, придавая лицу выражение диковатой, почти первобытной суровости, а запах, который он принёс с собой, сложная смесь морской воды, въевшегося в поры пота и горьковатых ноток машинного масла, мгновенно заполнил кубрик, перекрывая все остальные ароматы, словно заявляя свое неоспоримое превосходство. При его появлении атмосфера в отсеке ощутимо изменилась. Матросы, ещё минуту назад лениво перебрасывающиеся картами и скабрезными шуточками, возвращались к своим делам с видимым усердием и вниманием.       Окинув обеих девушек взглядом, капитан поднял руку и ткнул пальцем прямо в Эльзу. — Ты — прозвучал его голос, ледяной и резкий, в то время как его рука все еще простертая в жесте указания, резко дернулась в сторону кормового отсека — туда, где казалось сгущалась тьма, где гул дизелей звучал глуше, а запахи становились острее, тяжелее, безысходнее. Неведомые намерения капитана, скрытые за его жёстким обликом и запахом солёной воды, наполнили отсек мрачной напряженностью, будто тучи сгустились вокруг этих несчастных пленниц. Эльза почувствовала, как ноги сами делают шаг вперед. Выбора не было — выбор остался там, наверху, в том мире, который теперь лежал где-то за десятками метров ледяной воды, недостижимый, призрачный, потерянный навсегда. Она двинулась в указанном направлении, не смея обернуться, чувствуя спиной, затылком, каждой клеткой тела прожигающий взгляд капитана и отдельно, гораздо острее беспокойный взгляд сестры.       Анна осталась.       Растерянная, пригвождённая к месту не столько приказом, сколько ледяной волной ужаса, разлившейся по внутренностям, она лихорадочно заметалась взглядом по лицам матросов. Все они — небритые, осунувшиеся, с глазами, в которых казалось плескались все возможные эмоции, начиная от банального любопытства и заканчивая тупым равнодушием скотины на бойне, — не давали ответа. Они лишь отражали её собственный страх, умноженный на чужую, непроницаемую чуждость. Анна искала в них хоть что-то — знак спасения, проблеск сочувствия, хотя бы тень понимания того, что происходит, почему сестру уводят одну, туда, откуда доносятся лишь глухие удары металла и чьи-то приглушённые голоса. Но лица молчали, замкнутые, чужие, как лица обитателей иной планеты, случайно оказавшихся рядом в этой стальной ловушке. — Все вон отсюда! — прорычал немецкий мужской бас со стороны кормы, и через коридор промчались несколько измученных и покрытых грязью матросов. Железная дверь затрещала, туго закрывшись за последним бегущим по коридору человеком. Лежащий на верхней полке матрос, единственный с видимыми следами приличия, перевёл взгляд на дрожащую Анну. Она стояла, вжавшись спиной в холодную сталь переборки, и дрожь крупной волной пробегала по её плечам. В глазах он увидел не просто страх, а то животное, первобытное оцепенение, когда сознание отказывается принимать реальность, потому что реальность эта хуже любого кошмара. В них плескалось отражение ужаса перед тем, что было неподвластно её пониманию, перед грубой механикой мужского мира, в которую их с сестрой затянуло. — По праву первого. — чуть свесившись вниз проговорил матрос над ухом Анны, уперев взгляд в закрытую дверь. Девушка стояла неподвижно, пытаясь осмыслить услышанное. Эхо этих двух слов, произнесённых на чужом, гортанном языке, но понятных без перевода, заметалось в её мозгу, выстукивая морзянкой приговор. Анну охватило странное оцепенение, граничащее с обмороком, когда тело становится чужим, тяжёлым и ватным. Мысли заметались, разбиваясь о стенки черепа: "Что станется с Эльзой?" "Где она сейчас?" "В каком отсеке этой железной трубы, залитой тусклым электричеством, мечется её сестра, и какие испытания выпали на ее долю?" В этот момент Анна почувствовала, как всё её существо охватила холодная волна отчаяния. Она уже смирилась с фактом плена, что находится в руках врага, но сейчас она осознавала всю глубину своего бессилия, находясь глубоко под водой, в замкнутом пространстве подводной лодки, окруженная тяжёлым дыханием и недобрыми взглядами чужих мужчин, чьи намерения были совершенно далеки от благородства. — Что мне делать? — прошептала Анна, уронив голову себе на руки. — Просто смирись. — лежащий на животе, на верхней полке, светловолосый матрос чуть свесился вниз и взглянул на неё с сочувствием, которое явно редко встречалось на борту этой посудины. Его голос прозвучал неожиданно мягко, с той странной, циничной нежностью, которую порой рождает война. — Жизнь здесь тяжела. Иному матросу она не по силам. Что уж говорить о вас.       В его словах, несмотря на всю чудовищность ситуации, звучала странная успокаивающая сила — сила человека, давно перешагнувшего черту страха и смирившегося с тем, что смерть и боль здесь просто часть распорядка дня. Анна кивнула, постепенно пытаясь взять себя в руки. Она понимала: полный отсек немецких матросов — лишь первый круг их с Эльзой личного ада. Но теперь, когда дно было достигнуто, оставалось только одно — оттолкнуться от него. Выжить. Найти способ выбраться отсюда.

***

      Ночь на подводной лодке растянулась для Анны в бесконечность — вязкую, тягучую, лишённую каких-либо ориентиров во времени. Часы здесь, под толщей воды, утратили всякий смысл, превратившись в сплошной, монотонный поток гудящих механизмов, шипения воздуха в трубопроводах и редких, приглушённых голосов, долетавших из соседних отсеков. Особенно невыносимым это ожидание становилось в окружении немцев — половина из них, те, что остались в кубрике, не упускали возможности кинуть в её сторону насмешливый взгляд, отпустить скабрезную шутку, смысла которой она не понимала, но интонацию улавливала с пугающей ясностью. Их лица, освещенные тусклым желтоватым светом аварийных ламп, казались ей хищными мордами, вышедшими на ночную охоту. Но самый большой страх, тот, что леденит кровь и выворачивает душу наизнанку, пришёл не из насмешек и не из тяжёлых, раздевающих взглядов матросов. Он пришел с лязгом металла.       Дверь переборки отворилась резко, с протяжным, скрежещущим стоном петель, и в проёме, шатаясь, появилась Эльза. Анна не узнала сестру в первое мгновение. Настолько чудовищную трансформацию претерпел её облик за те минуты, что они провели в разлуке. Сорочка Эльзы, еще недавно промокшая, но целая, теперь висела клочьями — разорванная в некоторых местах, перепачканная и измятая чьими-то грубыми руками. Лицо её было белее пергамента, с неестественно расширенными зрачками, в которых плескалась такая бездна ужаса, что Анне показалось — она смотрит в глаза утопленницы, чью душу уже забрала пучина.       В отсеке воцарилась тишина.       Она упала внезапно, как обух по голове, заглушая даже гул электромоторов, даже шипение воздуха в системе вентиляции, даже собственное сердцебиение Анны, которое вдруг стало таким громким, что, казалось, его слышно во всех уголках лодки. Матросы замерли, кто с картами в руках, кто с недонесённой до губ кружкой, кто с сигаретой, застывшей между пальцев. Давление за бортом давило на стальные стенки с глухим, монотонным гулом, и этот гул теперь казался голосом самой бездны, иронично комментирующей происходящее.       Эльза не проронила ни слова. Она шагнула внутрь отсека, обхватив себя руками так крепко, будто пыталась удержать собственную душу внутри разорванного тела. Добравшись до их с Анной полки, она молча опустилась на жёсткий матрас, повернулась лицом к холодной металлической стенке и тихо, едва слышно всхлипнула. В этом всхлипе, приглушённом, почти беззвучном, слышалась такая степень отчаяния, что у Анны перехватило дыхание. Эльза сжималась, сворачивалась в клубок, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в пространстве, исчезнуть — стать частью этой стенки, частью этого железа, лишь бы не быть здесь, не быть собой, не помнить того, что произошло там, в кормовом отсеке всего несколько минут назад. — Эльза… — едва смогла выдавить из себя Анна, не решаясь коснуться дрожащего тела сестры. Рука замерла в воздухе, не в силах преодолеть последние сантиметры, отделявшие её от дрожащего плеча, когда в отсеке сквозь переборку, с довольным видом протиснулся капитан. Довольная ухмылка кривила его губы, рыжая щетина топорщилась на щеках, а глаза блестели сытым, хозяйским блеском, от которого у Анны внутри всё перевернулось. Она была готова прямо сейчас вцепиться в горло этому ублюдку, впиться ногтями в его самодовольную рожу, рвать зубами его плоть. Но где-то на периферии сознания, в той последней точке, где ещё теплился разум, пульсировала ледяная мысль: Бесполезно. Глупо. Десять матросов вокруг, железо, вода, десятки метров над головой. Она лишь смотрела — смотрела с такой ненавистью, что, казалось, воздух между ними должен был воспламениться. Капитан перехватил этот взгляд. Усмехнулся шире. — Ты следующая! — фыркнул он, небрежно оправляя ворот своего вязаного свитера — толстой, грубой вязки, с пятнами неизвестного происхождения на груди. Движение было таким обыденным, таким будничным, словно он только что не сестру её изнасиловал, а плотно позавтракал и теперь поправляет одежду перед работой. А затем — резкий взмах руки, звонкая, как выстрел, пощечина. Удар пришёлся по щеке с такой силой, что Анна на миг ослепла от боли. В глазах вспыхнули и погасли красные искры, голову по инерции мотануло в сторону, а на коже, на побледневшем от ужаса лице, мгновенно проступило яркое, пульсирующее алое пятно. Капитан даже не оглянулся на результат своего удара. Он уже шагал дальше, в следующий отсек, и оттуда доносился его грубый голос, пытающийся докричаться до старпома. — Drecksack. — негромко прозвучало с верхней полки, после чего отсек снова наполнился привычными для экипажа речами и гулом. Всё вернулось на круги своя, будто и не было этой вспышки ужаса, будто Эльза не лежала сейчас, свернувшись калачиком и сотрясаясь в беззвучных рыданиях, будто щека Анны не горела огнём от такой обидной пощёчины.       Прошло около получаса прежде чем, среди шума голосов, раздался громкий лязг двери, и в отсек вошёл старпом. Его появление подействовало на присутствующих, как ушат ледяной воды на разгоряченную толпу. Гул голосов, еще мгновение назад наполнявший помещение привычной для экипажа разноголосицей, мгновенно стих, срезанный невидимым ножом. Взгляды матросов устремились на вошедшего с тем особенным выражением, какое бывает у провинившихся школьников при появлении строгого учителя. Широкоплечий, с холодным, почти отрешённым взглядом и немного округлыми, ещё не утратившими юношеской мягкости чертами лица, он тем не менее внушал уважение, которое не купишь ни возрастом, ни нашивками. В нём чувствовалась та особая порода людей, что становятся офицерами не по принуждению, а по внутреннему призванию, если их идеалы, в какой-то момент, не окажутся на грани предательства. — Что тут происходит? — спросил он, остановившись перед ними. Голос его был гораздо мягче и добрее нежели его командира. Никто не ответил. Тишина, повисшая в отсеке, стала ещё плотнее, ещё ощутимее. Все взгляды были прикованы к этой сцене — офицер и две пленницы, застывшие в немом диалоге, где слова были не нужны, потому что всё уже сказали тела, позы и лица.       Кристофф посмотрел сначала на Эльзу. Она сидела, отвернувшись к стене, поджав под себя ноги и обхватив плечи руками с такой силой, будто пыталась удержать себя от падения в бездну. Светлые волосы разметались по плечам, закрывая лицо, но было видно, как дрожит её тело — мелкой, непрерывной дрожью. Он перевёл взгляд на Анну. Хоть ответа и не последовало, не трудно было догадаться, что произошло с одной из пленниц. В глазах Кристоффа, когда он смотрел на сестёр, появилось то, чего Анна не ожидала увидеть в офицере вражеской подлодки — сожаление. Не показное, не дежурное, а настоящее, глубокое сожаление человека, который оказался свидетелем того, что не должно было происходить никогда, ни при каких обстоятельствах, ни на какой войне. — Ты в порядке? — обратился он к Эльзе, понимая еще до того, как слова слетели с губ, что ответа тоже не будет.       Эльза продолжала сидеть неподвижно. Казалось, она вообще не слышала вопроса — или слышала, но звуки больше не достигали её сознания, застряв где-то на полпути, в том лабиринте ужаса, куда она провалилась несколько минут назад. Глаза её были закрыты, веки подрагивали от напряжения, а тело продолжало дрожать той же мелкой, непрерывной дрожью, словно сквозь неё пропускали ток. — Вахта на мостик! — голос офицера, только что мягкий и почти участливый, обрёл ту стальную твердость, какая и полагается офицеру, отдающему приказ. Матросы недоуменно смотрели, не понимая отданного им распоряжения, и лишь емкая фраза: — Los! — заставила отдыхающую смену собрать вещи и удалиться из отсека решительно не понимая, куда им себя сейчас деть. Отсек опустел. Остались только трое: Кристофф, стоящий посреди кубрика с видом человека, который только что совершил нечто, чему сам не мог найти объяснения, и две девушки на нижней койке — одна, сжавшаяся в комок у стены, другая, застывшая в оцепенении, с алым пятном на щеке и бесконечной усталостью в глазах. — Кто-то из матросов или капитан? — без лишних слов Кристофф задал вопрос белокурому затылку всхлипывающей девушки. Но вместо ответа — всхлипывания, которые до сих пор были сдавленными, почти беззвучными, вдруг прорвались наружу, превратившись в полноценные, хлынувшие ручьём слёзы. Эльза плакала громко, навзрыд, не сдерживаясь больше, не пытаясь спрятать свои слёзы от посторонних. Молча закатив глаза, Кристофф перевел взгляд на Анну. Младшая. Та, что смотрела на него с такой ненавистью и таким страхом, что у него самого на мгновение перехватило дыхание. Та, на щеке которой горел алый след капитанской пощёчины. Та, в чьих глазах, несмотря ни на что, все ещё теплилась жизнь, пока что не сломленная, не растоптанная, не уничтоженная этим железным адом. — Пойдем, — сказал он, хватая девушку за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, горячего, пульсирующего испуганным сердцебиением, но Анна тотчас дернулась, вырываясь, одергивая руку с той дикой, инстинктивной силой, какую даёт только животный страх перед чужим прикосновением. — Поговорим. — уже не предлагая, а приказывая, пробурчал Кристофф, нахмурив брови и взяв снова Анну под руку увел её туда, где непрерывный гул работающих механизмов полностью поглощал любые звуки, превращаясь в монотонный фон, который позволял им говорить открыто, не боясь быть услышанными. — Зачем? Что вам от меня нужно? — её голос был тонким лезвием, едва слышным в всепоглощающем хаосе.       Кристофф резко развернул её к себе — так, чтобы свет от ближайшей лампы упал на лицо, чтобы видеть каждую чёрточку, каждую тень, каждое движение её расширенных зрачков. В его взгляде не было того, чего Анна ожидала увидеть, — ни похоти, ни превосходства, ни холодного равнодушия палача. В нём было что-то другое, чему она не могла подобрать названия, но что заставило её замереть на месте, пригвожденной к полу не столько его рукой, сколько силой этого взгляда. — Ты понимаешь, где вы? Куда вы попали? — он почти кричал, но крик его тонул в рёве машин, превращаясь в едва различимый шепот. — Ты понимаешь, что здесь каждый второй — зверь? Что закон здесь один — сила? — Мы к вам не напрашивались! Могли бы просто нас прикончить как остальных на нашем корабле! Одного не понимаю, чего ждете? — в сердцах парировала Анна едва сдерживая злость и обиду, удивляясь собственной храбрости. Кристофф замер. На мгновение в его лице что-то дрогнуло — едва уловимое движение, тень, скользнувшая по чертам и исчезнувшая прежде, чем Анна успела её осознать. — Не напрашивались... — Кристофф провёл ладонью по лицу, словно сдирая несуществующую паутину усталости. — Знаешь, девочка, война — это когда ты каждое утро просыпаешься в этом железном гробу и молишься, чтобы сегодня тебе не пришлось убивать тех, кто также как вы, не напрашивался. Да здесь есть и такие, представь себе. — Я тебе не девочка! — Анна продолжала смотреть на него недоверчиво, всем своим видом выражая сомнение. Она не верила ему — не могла верить, не имела права. Слишком много уже случилось этой ночью, чтобы доверять кому-то, особенно — врагу, особенно — офицеру подлодки, доставившей их в этот ад. Кристофф, кажется, понял это без слов. — Слушай, нравится тебе это или нет, но ты сейчас в железной банке посреди океана с капитаном, у которого мозги всмятку. — Он говорил быстро, отрывисто, словно боялся, что его прервут, что время уйдёт, что она не успеет понять самого главного. — Капитан... Ханс...       Он замолчал на мгновение, подбирая слова, которые могли бы передать то, что невозможно передать, — всю чудовищность, всю абсурдность, всю трагедию человека, стоящего во главе этой стальной тюрьмы. — Гений тактики и психопат в одном флаконе. — Его ладонь с тяжёлым, скребущим звуком легла на медный клапан, вжимаясь в холодный металл. — В семнадцатом году его U-43 британцы отправили ко дну как вскрытую консерву. Глубинные бомбы... — Палец нервно выстукал ритм на металле. — Они оставили дырки вместо переборок. Трое суток в трюме. Вода по пояс. Воздуха нет... — Голос сорвался, превратившись в шёпот. — Говорят, он вспорол глотки своим же. Выбрался через торпедный аппарат, прижимая к груди мешок с кислородом...       Он не договорил, но Анна поняла. Картина, вставшая перед её внутренним взором, была такой чудовищной, такой невыносимой, что она невольно качнулась назад, наткнувшись спиной на холодную трубу. И в то же время — странное дело — она невольно поддалась вперёд, ловя каждый слог сквозь грохот машин, сквозь вой турбин, сквозь этот адский концерт, который был единственным свидетелем их разговора. В ней боролись два противоположных импульса: бежать, спрятаться, закрыть уши — и слушать дальше, впитывать каждое слово, потому что эти слова могли стать ключом к выживанию. — Короче, Ханс, которого мы знаем сейчас, родился не в Любеке. Он родился там. На дне.       Девушка резко вдохнула. Воздух обжёг горло, смешанный с парами солярки и горячего масла. Язык прилип к нёбу, став вдруг большим и неповоротливым, как кусок сырой кожи. Она внезапно осознала, в какой позе стоит: плечи поданы вперёд, подбородок дрожит, спина сгорблена — поза жертвы, поза того, кто уже сдался. Эта мысль ударила сильнее, чем любые слова о безумном капитане. С усилием, потребовавшим всей её оставшейся воли, Анна распрямила спину. Позвонки хрустнули, отозвавшись тупой болью в пояснице, но она выпрямилась — назло ему, назло себе, назло этому железному гробу, в котором они оказались. — Зачем мне это? — выдохнула она, но Кристофф уже шагнул ближе. Его запах — металл, порох и что-то животное — ударил в ноздри. — Затем. — медленным, почти томным движением офицер поднёс ладонь к её лицу и провёл по щеке, ещё хранившей след от удара Ханса, словно осматривая свежее покраснение на бледной коже. — Ваше выживание зависит от того, насколько хорошо вы осознаете, кто перед вами.       Анна дёрнулась, как от удара током. Рука её взметнулась сама собой, прежде чем мозг успел отдать команду, и она швырнула его ладонь прочь, отбросив от своего лица с такой силой, что сама чуть было не покачнулась. — Не смей меня трогать.       Кристофф замер. Секунду. Бесконечно долгую, наполненную только гулом машин и бешеным стуком двух сердец, он смотрел на неё с каким-то новым выражением. А затем странно усмехнулся — криво, почти по-детски, и в этой усмешке вдруг исчезло всё: и жёсткость офицера, и тяжесть пережитого, и та звериная настороженность, что читалась в его глазах мгновение назад. Он вдруг стал похож на смущённого юнца, которого застали за чем-то неприличным и теперь не знают, как наказать. — Твоё имя. Как тебя зовут? — внезапно спросил он, поправляя расстёгнутый воротник. — Анна. — ответила она через силу, отмечая, как его глаза вспыхнули. — Оберлейтенант Бьоргман. — Он щёлкнул каблуками с преувеличенной, почти карикатурной чёткостью — жест, совершенно неуместный здесь, в этом аду из металла и масла, и оттого особенно странный. А затем тут же сгорбился, словно устыдившись собственной выправки, и надвинул фуражку ниже на лоб, пытаясь спрятать внезапную краску, залившую скулы. Анна смотрела на него и не верила глазам. Этот человек, только что пугавший её историями о безумном капитане, только что трогавший её лицо своей грубой ладонью, теперь стоял перед ней, ссутулившись, как провинившийся школьник, и прятал глаза под козырьком. — Ваша сестра... — Голос внезапно охрип. — Эльза, кажется? Вам нужен суп. Вы обе... — Он замолчал, пытаясь отчаянно придумать куда можно деть свои собственные руки. — Чёрт.       Взгляд его метался по отсеку, не находя опоры, и Анна вдруг поняла: он не знает, что делать. Он, офицер, привыкший отдавать приказы и командовать людьми, стоит здесь, в машинном отделении своей собственной лодки, и не знает, как говорить с ней, с этой чужой, пленной девушкой, которая смотрит на него с такой смесью страха, ненависти и да, она не могла этого скрыть — любопытства. — Просто постарайтесь не попадаться капитану на глаза до завтра.       Анна фыркнула. Звук вырвался сам собой — нервный, сгоняющий непрошеную дрожь в сжатые кулаки, готовый к очередному парированию. Однако Кристофф уже развернулся к железной двери, спиной давая понять, что разговор окончен. — Мы не просили вашей опеки, оберлейтенант. — А я не спрашивал разрешения её оказывать. Поверь, это в ваших интересах.  

***

        Прошло уже больше суток с тех пор, как сестры оказались заложницами на борту немецкой подводной лодки, которая неуклонно удалялась к берегам оккупированной Франции, направляясь к порту Ла-Рошель. Время тянулось медленно, каждая минута казалась вечностью. Вокруг царила суровая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными звуками механизмов и редкими голосами немецких моряков, занятых своим привычным делом. Анна и Эльза сидели молча, пытаясь собраться с мыслями и хоть немного успокоиться после пережитого шока. Их взгляды были устремлены в одну точку, словно они пытались найти ответы там, где их никогда не было. Немцы продолжали своё привычное существование, будто ничего необычного не произошло. Матросы проходили мимо полок, на которых находились девушки, иногда бросая на них хмурые взгляды, а порой отпускали язвительные замечания, видимо, чтобы ещё сильнее подчеркнуть своё превосходство над пленницами. Но несмотря на всё это, никто из экипажа не пытался подойти ближе или начать разговор – казалось, что они получили строгий приказ держаться от сестёр подальше.       Анна и Эльза не могли знать наверняка, исполнил ли Кристофф своё обещание или же это просто случайность, но за весь этот долгий день никто из экипажа, ни капитан субмарины так и не подошли к ним. Капитан проходил мимо, сосредоточенный на своих служебных обязанностях, то направляясь в кормовую часть лодки, то возвращаясь обратно, к носовому отсеку. Его взгляд был холоден и отстранён, словно он даже не замечал присутствия двух молодых девушек на своей лодке. В отсеках же царил особый мир, замкнутый и холодный, наполненный запахом машинного масла и сыростью металла и морской воды вперемешку с табачным дымом. В этом тесном пространстве, окружённом стальными стенами, время текло медленнее обычного, растягиваясь до бесконечности. Каждая минута казалась часом, каждый час — днём. Сестрам приходилось привыкать к этому новому ритму жизни, к постоянной сырости и отсутствию свежего воздуха. Анна и Эльза старались не думать о том, что ждёт их впереди. Они знали, что их судьба теперь полностью зависит от воли капитана и экипажа этой подводной лодки.       К полудню напряжение немного спало. Одни матросы ушли выполнять свои дневные обязанности сменив на койках отдыхающую смену. Лодка продолжала двигаться вперёд, в надводном положении, то и дело разбивая корпусом налетающие на нее атлантические волны. Монотонные звуки дизелей нарушающие тишину, удивительным образом совершенно не мешали новоиспеченным "морячкам" погружаться в сон. Видимо качка на морских волнах тоже делала свое скромное дело. Анна закрыла глаза, всё больше погружаясь в сон. Она понимала, что дальше будут новые трудности и вызовы, но сейчас ей хотелось лишь одного – немного отдохнуть и восстановить силы перед предстоящими событиями. Однако спокойствие длилось недолго... – ТРЕВОГА!!! – крик на немецком языке мгновенно нарушил умиротворенную обстановку на подводной лодке, превратив ее в нечто похожее на потревоженный муравейник. Сирена взвыла, заполнив своим механическим звоном весь корпус судна, предупреждая экипаж о том, что ситуация изменилась. Сёстры инстинктивно вскочили от неожиданности, прикрывая уши руками, чтобы хоть немного приглушить, летящий оглушительным эхом, звон. – ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! СРОЧНОЕ ПОГРУЖЕНИЕ!! ПО БОЕВЫМ ПОСТАМ, СТОЯТЬ! – команда прозвучала резко и властно. Матросы, оставив свои текущие занятия, бросились занимать боевые посты, стараясь двигаться как можно быстрее. Все вокруг закрутилось в бешеном ритме, будто реальность ускорилась в несколько раз. Тихий ход был разрушен тысячами мелких звуков, эхом отражающихся от металлических стен. Металл корпуса начал вибрировать, передавая эту дрожь всему судну. Голоса моряков, еще недавно звучащие уверенно и размеренно, сменились на короткие приказы и нервозные выкрики. Скрип металла над головой прозвучал как предупреждение о грядущих неприятностях. Лодка начала медленно наклоняться, и сестры почувствовали, как их тела начинают сдвигаться в сторону, подчиняясь мощному воздействию. Анна и Эльза рефлекторно сжали руки, цепляясь за окружающие предметы, чтобы удержать равновесие. Сердца у обеих девушек колотились так сильно, что казалось, готовы были вырваться наружу. Смесь страха и тревоги захлестнула их, проникнув в каждую клетку организма. Однако Эльзе удалось взять себя в руки первой. Ее рука молниеносно протянулась к Анне, крепко сжимая запястье сестры. Тепло ее ладони моментально передалось через кожу, словно наполняя тело уверенностью и надеждой. Взгляды сестер встретились, и без слов стало ясно: «Мы справимся». В этот момент они осознали, насколько сильна та невидимая нить, связывающая их с самого детства. Независимо от того, какие испытания выпадали на их долю, они всегда поддерживали друг друга, будь то радость или беда. Сейчас тоже не стало исключением.       В отсеках царил хаос. Моряки, ещё недавно спокойно выполняющие рутинные задачи, вдруг ожили, будто кто-то включил невидимый рубильник. Они метались туда-сюда, занимая боевые посты, согласно заранее утверждённому расписанию. Синие пилотки и шапки, которые обычно украшали головы, в суматохе слетали прочь, а инструменты, лежавшие на полу, звенели, добавляя лишнего шума к общей суете. Каждый стремился выполнить свою работу максимально точно и быстро, понимая, что от этого зависит жизнь всех членов экипажа.       Капитан, опытнейший моряк, стремительно спустился вниз по узкой вертикальной лестнице, на центральный пост. Взгляд его был сосредоточен, движения решительны, и казалось, что даже воздух вокруг него становился плотнее от напряжения. Лицо капитана оставалось невозмутимым, хотя в глазах читалась готовность к любым неожиданностям. Лишь тонкие линии у губ слегка дрожали, когда он отдавал чёткие и лаконичные приказы. Несмотря на нарастающую тревогу, капитан выглядел абсолютно собранным, будто всё происходящее давно входило в привычный распорядок дня. — Перископ! — коротко произнёс капитан, мгновенно подходя к прибору наблюдения. Вокруг него кипела работа, каждый знал своё дело, но атмосфера оставалась напряжённой, как натянутая струна. — Быстрее! Вы что там, спите? — раздражённо бросил старпом, наблюдая за действиями подчинённых. В его руках блеснул хронометр — главный инструмент, без которого он никогда не обходился. Время на борту подводной лодки имело особую ценность, каждая секунда могла быть решающей. — Глубина пять метров! — раздался голос старпома. Все движения экипажа были настолько синхронными, что создавалось ощущение, будто они работали вместе долгие годы, образуя единый механизм. Внутри лодки напряжение росло, но дисциплина и слаженность оставались непоколебимыми. Каждый понимал, что нельзя допустить ни малейшей ошибки. — Погружение на перископную глубину, перейти на электромоторы, — распорядился капитан, продолжая внимательно следить за поверхностью через окуляр перископа. Лодка медленно погружалась глубже, её корпус почти беззвучно прорезал толщу воды. — Десять метров, рули на ноль, — докладывал Кристофф, старший помощник капитана, чётко выполняя указания командира и сверяя каждое действие с показаниями своего секундомера. Для него точность была не просто принципом работы, она была основой выживания на этом судне. Вдруг капитан замер, словно пытаясь разглядеть что-то важное сквозь густой туман. Его глаза прищурились, а пальцы крепче сжали ручки перископа. — Вижу! — прошептал он, словно боясь спугнуть призрак, возникший перед ним. — Португальский торговец. Вооружения практически нет. Кристофф поднял бровь, глядя на капитана с вопросом в глазах: — Забираем? - Капитан на мгновение задумался, затем оторвался от перископа и посмотрел на своего старшего помощника. Его лицо стало серьёзным, но в глазах загорелся огонёк решимости. — Обе машины полный вперёд! Подходим поближе. Боцман, готовьте абордажную команду!       Атмосфера на лодке мгновенно изменилась. Теперь вместо подготовки к бою началась подготовка к захвату. Матросы начали собирать оружие и снаряжение, готовясь к тому, чтобы вновь взойти на борт вражеского судна. Они торопливо передавали друг другу оружие и амуницию, проверяли узлы верёвок-кошек и карабины, готовясь к предстоящему штурму. На лицах некоторых читалась лёгкая нервозность, смешанная с предвкушением, другие же сохраняли каменное спокойствие, как будто участвовали в подобных операциях ежедневно. Капитан тем временем продолжал наблюдать за португальским торговым судном, оценивая расстояние и выбирая наилучшую позицию для атаки. — Держать курс. — произнёс он тихо, но твёрдо, не отрывая взгляда от поверхности океана. — Подводная лодка плавно скользила вперёд, приближаясь к намеченной цели.       Анна и Эльза, прижавшись друг к другу, смотрели на разворачивающиеся события с затаённым дыханием. Их сердца колотились так сильно, что казалось, готовы были вырваться наружу. Страх, который до сих пор скрывался где-то глубоко внутри, теперь стал явным и ощутимым. От незнания происходящего, до понимания того, что эту посудину, в любую секунду, могут начать бомбить, чувства заставили их нервы напрягаться до предела. Каждые звуки, каждый скрип металла казались предвестниками неизбежной катастрофы. Эльза, всегда более решительная и сильная духом, изо всех сил старалась сохранять самообладание. Хотя, после последних нескольких суток, её сила духа изрядно пострадала, она знала, что если поддастся панике, то потеряет возможность контролировать ситуацию. Её рука инстинктивно сжала ладонь Анны, передавая ей частичку своей уверенности. Внешне она выглядела спокойной, но внутри неё бушевал настоящий шторм эмоций. Анна, напротив, не могла скрыть своего страха. Её глаза широко раскрылись, а дыхание стало прерывистым. Она цеплялась за руку Эльзы, как за спасательный круг, надеясь, что сестра сможет защитить её от ужасающей реальности. Вся её жизнь пронеслась перед глазами, и она вспомнила все те моменты, когда они с Эльзой были счастливы и беззаботны. Сейчас эти воспоминания казались такими далёкими и нереальными. — Чего сидите, девочки? Айда с нами, на штурм! – засмеялся в лицо сестрам, пробегающий мимо вооруженный офицер. Тот самый, что встречал их у перископа, когда их приволокли на подлодку. — Идиот! – пробурчала себе под нос Анна, встретившись с красными от усталости и слёз глазами сестры, которая одобрительно улыбнулась в ответ.       Подлодка бесшумно скользила в темных глубинах океана, приближаясь к своей следующей цели. Внутри центрального поста царило напряжение, все ждали команды капитана. Внезапно тишина нарушилась резким голосом командира: — Продуть цистерны! Расчёт, при всплытии, к орудию! Насосы заработали, заполняя балластные цистерны воздухом и вытесняя воду. Подлодка начала медленно подниматься вверх, преодолевая сопротивление толщи воды. Механические звуки наполняли пространство, добавляя ощущение неотвратимости происходящего. Анна и Эльза, находясь внутри лодки, ощутили изменение направления движения. Вместо привычного давления вниз, теперь лодка устремлялась вверх, словно невидимая рука тянула ее к поверхности. Это было странное чувство, будто гравитация изменила свое направление. Девушки крепко держались за полку, стараясь сохранить равновесие.       Все вокруг ожило: матросы занимали свои посты, проверяли оборудование и готовились к предстоящей атаке. Атмосфера накалялась с каждой секундой, ведь успех операции зависел от точности и скорости действий каждого члена экипажа. Капитан, глядя в перископ, пристально смотрел, анализируя ситуацию и принимая решение. Кристофф продолжал смотреть на хронометр. Подлодка продолжала всплывать, приближаясь к поверхности. — Внимание! Всплываем! – раздался легкий баритон старпома и легкий толчок оповестил экипаж о том, что лодка словно нож пробила водную толщу и с расплетающейся белой пеной показалась на поверхности под вечно серым небом Атлантики. — Перейти на дизель. Расчет к орудию. По ватерлинии, один снаряд — огонь! Начнут огрызаться, добавьте. – отдал приказ капитан, и злостно хихикающие матросы поспешили вверх по лестнице. Открывшийся люк, тут же запустил в лодку холодный морской воздух, в миг разлетевшийся между отсеками. — Подходим в плотную и высаживаем десант. Всех сразу на тот свет. — Jawohl. – нехотя проговорил Кристофф, наблюдая как командир поднялся вверх по лестнице вслед за расчётом. Сёстры с нетерпением ждали, чем же закончится внезапно объявленная тревога, но в один момент до них тут же докатился раскат орудийного выстрела, заставивший девушек вздрогнуть! Они не знали, что происходит наверху, но были уверены в одном. Экипаж лодки снова пиратствовал и убивал. И снова кто-то там, на большой земле не дождется своих родных из моря. Непонятно сколько прошло с момента начала боя, но в какой-то момент, по коридору лодки донеслись чьи-то быстрые шаги со стороны центрального поста. В отсеке показался тот самый рыжий офицер, на этот раз в чёрном кожаном плаще и такой же черной фуражке, которую обычно носил Кристофф. — Обе наверх! Капитан требует вашего присутствия! – голос офицера звучал с насмешкой, но безапелляционно. Автомат, висевший у него на плече, служил молчаливым подтверждением серьёзности приказа. Девушки не стали испытывать судьбу и, подавив страх, поднялись с мест. Они двинулись вслед за офицером по узкому коридору, направляясь к лестнице, ведущей на мостик. Воздух вокруг становился всё холоднее, проникая сквозь лёгкую одежду и заставляя каждую клеточку тела дрожать. Сердца обеих сестёр стучали в унисон, ускоряя свой ритм с каждым шагом вверх по лестнице. Когда они наконец добрались до мостика, атмосфера там оказалась неожиданно спокойной, несмотря на царивший снаружи хаос. С другой стороны, палуба соседнего судна, которое медленно дрейфовало рядом, была настоящим адом: оттуда доносились звуки выстрелов, пронзительные крики ужаса и отчаяния, перемешанные с гулкими ударами металла. Это был кошмар, воплощённый в реальность. Капитан стоял, оперевшись локтем на зенитное орудие, внимательно всматриваясь вверх. За его спиной уже во всё полотно развивался тот самый чёрный флаг "Весёлый Роджер", закрепленный на флагштоке мостика. Взгляд капитана был устремлён куда-то вперёд, словно он видел нечто, скрытое от глаз остальных. В этот момент он казался отстранённым, погружённым в свои мысли. Однако, когда девушки подошли ближе, капитан резко обернулся, и в его глазах загорелся странный огонь – смесь азарта и холодной решимости. — Ну что ж, дорогие мои — произнёс он низким, чуть хриплым голосом, который звучал как шелест старых страниц книги. — Сегодня вам выпала редкая возможность стать свидетельницами нашей маленькой победы. Он широким жестом обвел рукой захваченное судно. — Этот корабль теперь наш. Экипаж умирает, а весь груз – наше законное вознаграждение. Ну как вам? Эти слова прозвучали как приговор. Потому что в этот самый момент, с палубы корабля, двое подводников, с жутким криком, сбросили человека. По всей видимости кого-то из захваченного экипажа. Громкий всплеск воды, в миг прекратил его крики, но лишь для того, чтобы крик сменился на автоматные очереди, с палубы по тому самому бедолаге. Вода, омывающая борта лодки в момент, побагровела. Девушки стояли в ужасе, наблюдая за происходящим вокруг. Анна, вдруг вздрогнула, почувствовав, как холод пробежал у неё по спине. Она посмотрела на капитана, затем перевела взгляд на соседнее судно, где всё ещё раздавались приглушённые выстрелы и крики. Её глаза наполнились слезами, но она сдержалась, пытаясь сохранить спокойствие. — И что будет дальше? — удивляя своей смелостью вдруг спросила Эльза, бросив быстрый взгляд на стоящих позади офицеров. Её голос слегка дрожал, но лицо оставалось бесстрастным. Капитан ухмыльнулся, обнажив желтоватые зубы: — Дальше? Мы просто ждём. Ждём, пока те, кто остался жив, сдадутся или умрут. А потом мы заберем то, что принадлежит нам по праву. — Это вы называете «по праву»? – сдвинув брови вверх бросила своему тюремщику Эльза, на что капитан лишь быстро покивал ей головой. Он снова посмотрел вдаль, будто видел перед собой невидимые горизонты, которые никто больше не мог разглядеть. Девушкам стало не по себе от этого взгляда, полного уверенности и одновременно безумия.       Вдруг раздался громкий взрыв, эхом прокатывавшийся над водой. Капитан мгновенно развернулся, пристально глядя в сторону источника звука. На палубе корабля вспыхнул яркий огонёк, который быстро превратился в огромный столб пламени. Взрывная волна докатилась до их судна, заставляя металлический пол под ногами слегка вибрировать. — Кажется, наши ребята немного перестарались, — усмехнулся капитан, пожимая плечами. — Но ничего страшного. Главное, чтобы товар не пострадал. — Вы сумасшедший! – бросила Анна ухмыляющемуся офицеру. — Спасибо, я в курсе! – громким противным гоготом, вместе с сослуживцами ответил ей капитан. – Всё, подышали и хватит. Проваливайте вниз. Скоро товар понесут, и мы свалим отсюда. Анна с ненавистью посмотрела на капитана, но сдержала себя от дальнейших оскорблений. Она знала, что сейчас лучше всего просто уйти и не провоцировать их ещё больше. Сжав кулаки, она развернулась и направилась к лестнице, ведущей вниз. Капитан и его люди остались наверху, продолжая хохотать над своими пленницами. Спустившись, Анна увидела, что оставшийся на борту экипаж, носился по лодке готовясь принимать добычу. Все выглядели напряжёнными и усталыми после долгого ожидания. Рулевые в ожидании сидели тихонько переговаривались между собой, деля друг на друга одну сигарету. И лишь стоящий у стола с картой Кристофф, что-то внимательно старался нанести на неё карандашом. Заметив что девушки спустились обратно в лодку он кинул взгляд сначала на дрожащую от холода и измотанную Эльзу, которая кинув на офицера укоризненный взгляд, молча пошла в сторону их полки, а затем на спустившуюся вслед за сестрой Анну. — Что там было? – спросил Кристофф, заметив её мрачный вид. — А то ты не знаешь, — ответила Анна, ехидно. — Они просто издеваются над нами. А он. он просто… агр.. – не сумев подобрать слова Анна, в сердцах топнула ногой и направилась вслед за сестрой. Кристофф кивнул, глядя вслед удаляющейся женской фигуре, пока из легкого оцепенения его не вывел голос одного из сидящих рядом рулевых: — Видели бы вы сейчас своё лицо, лейтенант. – с лёгкой улыбкой произнёс небритый, светловолосый матрос, катая в пальцах почти догоревшую сигарету. Кристофф бросил на подчинённого короткий, но выразительный взгляд, полный скрытого предупреждения. Однако матрос будто вовсе не заметил этой немой угрозы, продолжая невозмутимо наблюдать за своим товарищем. — Жалко девчонок, правда, Свен? — добавил он, слегка прищурившись. — Совсем не туда они попали… Свен лишь молчаливо кивнул, принимая у друга последнюю затяжку. Старпом собирался вмешаться в этот разговор, но тут же передумал, когда неожиданно появился один из радистов подлодки. — Герр лейтенант, радиограмма от адмиралтейства! — прошептал он, протискиваясь сквозь тесный проход центрального поста и вручая офицеру блокнот с записями. Кристофф мгновенно взял блокнот и, пробегая глазами по строчкам, замер, задумчиво хмурясь. Затем он поднял взгляд на радиста. — Хорошо, иди — кратко ответил он, возвращая блокнот.