Кинки Арсения Попова

Импровизация дала Арсению многое. Это сейчас даже не про шоу, это больше про формат. Про формат, в котором помимо того, что он встретил Антона, он узнал очень много о себе, понял, что ему нравится, и главное, принял это. Конечно, в принятии заслуга была не только формата или самого Арсения, в большей части тут помог Антон. Антон, который поддерживает каждую идею; Антон, который выводит на разговор, чтобы не было недопониманий; Антон, который иногда для Арсения делает больше, чем сам Арсений для себя; Антон, который не говорит «Арсений, это неправильно» или «Арсений, это мерзко», а только поглаживает по голове и открыто смотрит, спрашивая: — Точно этого хочешь? — после утвердительного и немного неуверенного кивка берёт и делает. Антон знает, что иногда Арсения не заткнуть, а иногда приходится приложить немало усилий, чтобы получить ответ на вопрос. Арсений и сам знает, что с ним сложно, и от этого только в груди сильнее печёт, когда Антон после очередных недомолвок никуда не уходит, а пару часов даёт им обоим подумать, а потом подходит и садится рядом. Ластится, словно кот, и шепчет что-то типа «у нас и так мало таких моментов вдвоём, давай не будем тратить их на обиды». После этого они обычно ещё обсуждают, из-за чего произошёл конфликт, но чаще всего это уже происходит в объятиях. Говорить словами через рот оказывается приятно. Антон научил Арсения говорить. Не так, как это делают с годовалым ребёнком, а о сложных вещах. О своих «хочу», о том, что нравится и что нет; это касалось как обычных бытовых дел, так и секса. Антон в этом плане проще, более прямолинейный. Если он хотел, чтобы Арсений погладил его по голове, то просил; если хотел, чтобы Арсений отсосал ему, то говорил об этом — тут уже дело было за Арсом. Арсений так не умел, поэтому пришлось учиться. В принципе, он научился, и именно поэтому он сейчас голый лежит животом на коленях Антона и ни о чём в своей жизни не жалеет. Так вот, что касается импровизации, которая подала первые красные сигналы с надписью: «Арсений, обрати внимание». «Куклы», а именно, правила этой игры стали тем, что Арсений с опаской ждёт каждый концерт, но только при условии, что объясняет их Антон и на Арсении. Антон постоянно подходит слишком близко, убивая любое личное пространство, хриплым голосом шепчет «Арсений, иди», отчего и правда хочется идти, или чего хуже «Арсений, ты мой любимый», а потом ещё и лупит хлесткими движениями по икрам. В этот момент планета как будто бы схлопывается, и искры из глаз летят. Так Арсений узнаёт о кинке на удары. Привет BDSM-ным наклонностям и шутке от самого Арсения: «получается, папа в детстве мало ремнём бил», с добивкой от Антона: «или наоборот, перестарался» с сопровождением в виде их общего смеха. — Фу, — Арсений как представит, что у него мог встать член в то время, как прилетали удары от отца, так блевать тянет. Хотя его не лупили в детстве так, что он сидеть не мог; или это происходило часто, но пару раз было, ему тогда было лет шесть, а там ещё и вставать нечему. «Опоздание», которое они играли чаще всего на телевидении, тоже не прошло для Арсения без следа. Потому что начальник у них с Димой, конечно, был слишком… слишком, и не подчиняться было сложно. Поэтому, когда Антон орал ему, чтобы он шёл трогать кактус или пальто, Арсений без раздумий шёл, и тут можно сказать, что ему по «роли» так положено. Оно может и положено, но именно в этот момент Арсений просто хотел упасть на колени и просить, чтобы Антон ещё что-нибудь ему приказал. Об этом надо было задуматься ещё во время объяснения правил «кукол», когда от Антонового «Арсений, иди» дыхание вмиг сбивается, и грудная клетка ходуном ходит, что сил держать улыбку просто нет. Так Арсений открывает для себя мир подчинения. Казалось, что будет сложно подчиняться другому человеку, считай, отдавая ему полный контроль над собой, но за долгие годы они выстроили между собой прочное доверие, поэтому после Антонового шепота на ухо: «Ты трясёшься, как осиновый лист на ветру. Я не попрошу, точнее, не прикажу тебе того, что тебе может не понравиться» Арсений расслабился. Он Антону доверяет. А после долгих обсуждений и изучения того, как именно Арсению нравится, они приступили к практике, которую уже тоже отточили. Сейчас, когда они приехали домой после очередных съёмок, и Антон с ухмылкой на лице сказал ему идти в душ, Арсений даже спрашивать не стал, только пошёл к комоду за чистыми трусами. — Они тебе не понадобятся, — развернул его Антон. Ну не понадобятся, так не понадобятся. Больно хотелось. Тело мурашит, но под тёплой водой всё проходит, кроме затянувшегося от предвкушения узла где-то в паху. Поэтому долго он в душе не остаётся, тем более знает, что Антон, в случае чего, любит растягивать его сам. А Арсений думает, что сегодня именно то самое «в случае чего». Выйдя из душа, Арсений отмечает приглушенный свет в спальне, и, зайдя туда, замечает, что Антон так и не разделся, сидит на кровати в уличной одежде. Хочется высказать ему за это, пока он не замечает, что Шастун подстелил себе под задницу накидку. Он сидит в своей этой кожаной рубашке и таких же штанах, на шее увесистая серебряная цепь, а пальцы предусмотрительно освобождены от колец. У Арсения по телу рассыпаются мурашки из-за пробегающего ветра по квартире. Он ёжится и ловит взгляд Антона, который по сравнению с его одеждой сильно контрастирует. Взгляд мягкий и такой влюблённо-облизывающий обнажённое тело Арсения, а одна только рубашка Антона говорит о том, что его сейчас разложат на всех поверхностях; про штаны Арсений вообще молчит. — Арс, сюда иди, — хлопает одной рукой по своим бёдрам. Арсению десять раз повторять не надо, ему было бы достаточно, даже если бы Антон взглядом указал, где надо быть. Арсений подходит впритык к Антону, смотрит сверху вниз на подсвеченные одной прикроватной лампой черты лица, но из-за того, что он полностью голый, чувствует себя совсем крохотным, а когда Шастун тяжело выдыхает, то совсем сжимается. Антоновы руки оказываются у него на тазовых косточках, большие пальцы с нажимом их гладят, пока взглядом он гипнотизирует пах Арсения, а точнее, уже успевший привстать член. Рядом с Антоном ему многого не надо, тем более, когда тот знает его, как облупленного, когда может довести до оргазма без рук — привставший член, это ещё слабо. — Я говорил тебе только помыться, а ты что ещё там делал? — тянет Антон, поднимая глаза на Арсения. — Только мылся. — А это что такое? — Антон, не стесняясь — да и было бы кого, — плюёт себе на руку и резко пару раз проводит рукой по члену Арсения. Тот от неожиданности вскрикивает и делает мелкий шаг назад. Вопрос, видимо, риторический, но в любом случае Арсений бы ответил коротко «член», за что сто процентов потом получил бы. — Животом на колени, — приказывает. Вот так он и оказался на любимых коленях полностью голый. Арсений, наученный опытом, скрипя телом о кожаные штаны, проползает чуть дальше, так, чтобы член тёрся о штаны, потому что он знает, что через несколько минут захочется. Антонова рука ложится на ягодицы, он медленно поглаживает круговыми движениями, сначала одну половинку, а потом и вторую, заставляя скрутить внутренности от предвкушения. Это ожидание внезапного удара кружит голову. Антон продолжает наглаживать, сминать и оттягивать ягодицы, у Арсения ощущение, что он пришёл на сеанс массажа, пока ему не прилетает первый жгучий шлепок, а за ним следует ещё несколько несильных. Он выдыхает, поскуливая, рукой впиваясь в бедро Антона. Шастун проделывает то же самое и с другой ягодицей, а потом снова возвращается к поглаживанию, но ненадолго, потому что дальше он снова щедро одаривает его ударом ладони. — Тих-тих, — шепчет, когда Арсений уже не сдерживает то ли всхлип, то ли стон. Кожа горит, но это не вызывает боль, только если лёгкую и приятную, а член полноценно крепнет. Слышится звук открывающегося бутылька, а потом Арсений чувствует мокрый и прохладный палец между ягодиц. Он проезжается по ложбинке, размазывая смазку вокруг входа; Арсений бёдра приподнимает в надежде, что Антон сделает то, что он хочет. И он делает. Палец медленно входит внутрь, это не доставляет никакого дискомфорта, и Шастун это прекрасно знает, поэтому после нескольких небыстрых движений он добавляет второй палец. Арсений поскуливает и стонет, когда по ягодице прилетает удар. Пальцы двигаются томительно медленно, а вторая рука Антона ложится ему на спину, скребёт короткими ноготками, вырисовывает позвонок. Арсений чувствует себя лужей, которая прямо сейчас как утечёт меж Антоновых ног, будто в слив. Длинные пальцы приятно ощущаются внутри, ласкают чувствительные стенки и иногда задевают простату, заставляя Арсения скулить громче. Он сам, по возможности, насаживается на пальцы, пока Антон не давит рукой на поясницу, заставляя оставаться неподвижным, но только у Арсения член капризно требует прикосновений. Он двигает бёдрами в обход запрету и получает пару ударов по ягодицам. — Лежи смирно, Арсений, — почему-то в этот момент так прошибает своим же именем, которое Антон чуть ли не прорычал. Он так и пригвоздился к месту, больше не шевелясь. Три пальца растягивают стенки, вызывая лёгкую боль, и Антон об этом знает, поэтому наклоняется, сгибаясь в три погибели, и целует спину, поднимается по позвоночнику и прикусывает загривок, свободной рукой сжимая ягодицу. — Анто-он, — стонет Арсений от переполняющих его ощущений. — Встань, — хрипло говорит он, и Арсений послушно поднимается с его колен, а у самого колени будто из пластилина, который слишком долго лежал на батарее. Они его совсем не держат, подгибаются, когда он чувствует, как по внутренней части бедра бежит смазка. — На живот или спину? — Спину, — почему-то хочется видеть Антона, чтобы контрастом прошибало от его влюблённого взгляда и властного тона. Поэтому Арсений укладывается на спину, пока Антон, не сводя с него взгляда, наконец-то снимает с себя этот образ сутенёра. Он нависает сверху и тянется за поцелуем. У Арсения от стонов губы сухие, он не успевал найти время, чтобы хотя бы облизать их, в то время, как Шастун свои, похоже, тщательно смазал слюной. Он сначала легонько прихватывает своими губами его, а потом, не церемонясь, лезет языком в рот, пока руками поглаживает бока, сжимает талию, точно корсет из шестнадцатого века. А потом поцелуи ползут ниже, пока не останавливаются на сосках. Это ещё одна фиксация Арсения, которая появилась по большей части, благодаря Антону, который решил поимпровизировать в постели. Он языком облизывает ореолы, зубами прикусывает, но не сильно, а Арсений пальцами цепляется за простынь и постанывает. Елозит, пытаясь хоть немного потереться об Антонов живот, который как раз расположился в районе его паха, но он либо не достаёт, либо Антон сильнее давит, чтобы он даже не привставал с кровати. Арсений не знает, сколько проходит времени, пока Антон языком вылизывает каждый сосок, пока он пальцами их сжимает и разжимает, следя за реакцией Арсения. Но Арсений надеется, что после этого пытка закончится, и в него уже что-то вставят и коснутся. Так оно и происходит. Антон губами спускается ниже, языком проходит по мелким волоскам, а потом по всей длине члена, перед тем, как взять его в рот. Арсений стонет громко с надрывом. Ему нужно было это. Он пару раз насаживается головой на его член, а потом оставляет во рту только головку и посасывает, пристально смотря на Арсения. Это так плохо, что до невозможности хорошо. Антон языком умеет пользоваться на все сто из десяти — это не только про минет, хотя тут бесспорно, он невероятен, но и про разговоры. Антон всегда находил общий язык с людьми, и, судя по тому, как он сейчас вылизывает уздечку, он может его найти и не только с людьми. — Презерватив? — он отстраняется от члена, а Арсений залипает на ниточку слюны, которая тянется от его члена до поблёскивающих в жёлтом свете, губ Антона. — Только на живот, — они понимают друг друга, поэтому Антон открывает бутылочку со смазкой и распределяет вязкую жидкость по всей длине. Арсений наблюдает за этим и непроизвольно облизывает губы. Его не сильно шлёпают по бедру, чтобы он привстал, и подсовывают под поясницу небольшую подушку. Когда член оказывается наполовину в Арсении, Антон даёт ему привыкнуть и снова нависает над ним, целуя. В этот раз в рот языком не лезет, всё более чем прилично, если не считать его член в заднице Арсения. Он медленно входит до конца, чтобы после пары минут мокрых поцелуев и арсеньевского движения бёдрами начать двигаться. Антон всегда любит начинать аккуратно, потому что переживает, что Арсений мог не до конца привыкнуть, боится сделать больно, но зато потом становится ёбырем-террористом. Арсений такое полюбил. И когда Антон начинает наращивать темп, чаще попадая по простате, то он, похоже, решает вообще убить Арсения. Шастун хватается за его руки и вытягивает их над его головой, чтобы потом пальцами вцепиться в запястья. Арсений несдержанно пищит. Чувствительные запястья. Об этом, к сожалению, знает не только Антон, но только он активно пользуется полученным знанием. Было бы очень странно, если бы этим пользовались фанаты, но всякое же бывает, поэтому он бы не удивился. Арсений как оголённый провод, его трясёт, и он чувствует, как вибрирует. Толчки становятся резче, сильнее, а кисти так приятно сдавливают чужие руки, но последней каплей становится то, что Антон, хитро улыбнувшись, губами прилипает к соску. Это всё. Финишная. — Антон, пожалуйста, — стонет, просит. Ему нужно всего одно касание. Антон руку тянет вниз и старается подстроить движения руки под толчки. — Кончай, — и Арсений кончает, кончает со скулежом и невнятным стоном вперемешку с матом, сжимаясь на Антоновом члене и вдобавок ко всему пальцами уже вцепляется в Антонову спину. Тот хрипит и поднимается на руках, отрываясь от сосков. Смотрит пристально и усиливает толчки, пока Арсений продолжает стонать от чувствительности. В глазах так и застывает невероятная картинка: Антон с немного взмокшей кудрявой чёлкой, смотрит ему в глаза, а на шее неприлично красиво бьётся толстая цепь. Шастун кончает Арсению на живот, смешивая их сперму, делая из маленьких лужиц озёра, и валится рядом. Дыхание у обоих сбито, а остатки сил после съёмок потрачены. Но это было очень хорошо, сейчас бы в душ и спать. — Лежи, — руку поперёк груди укладывает, чудом не попадая в капли, которые долетели чуть ли не до подбородка. — Ну, Антон, неприятно стягивает кожу, — гундит. И Антон с тяжёлым вздохом и «ой, блять» тянется к тумбочке, чтобы достать салфетки. Пока Арсений лежит с вытраханной душой, Антон заботливо стирает с него эту самую душу. — Всё, завтра идём в душ, а сейчас — спать, — откладывает салфетки всё на ту же прикроватную тумбочку; накрывает их с Арсением одеялом. — Спасибо, — улыбаясь, подползает к Антону, — люблю тебя, — и, целуя в висок, поднимает его руку, чтобы обнять самого себя. Арсений уже не видит, потому что лежит маленькой ложечкой, но Антон улыбается, притягивает того ближе и зарывается носом в любимые волосы, тихо шепча «и я тебя люблю». Импровизация дала Арсению многое, но ещё больше ему дал Антон.