Ведь я мог тебя спасти..

Он всегда вел себя по детски со мной. От этого гулкое раздражение клокотало в груди. Глаза застилало пеленой гнева, хотелось выругаться. Но я все равно терпел, старался не срываться на него, выполняя все капризы. Я ненавидел моменты, когда он болел. Всегда вел себя как маленький беззащитный ребенок, требовал внимания, участия. Он словно заполнял мной всю свою жизнь. Я ненавидел его, когда он болел. Меня тошнило от него в такие моменты. До мерзости слабый, в начале отношений он не вызывал у меня таких чувств. Тогда мне казалось это милым, тогда я думал что он это перерастет. Но вот прошли годы, а он не меняется, становится становится только хуже. Самым отвратительным было то, что при других он вел себя нормально. Без этого ребячества. В очередной раз, когда он болел, мы поругались, устал я нянчиться. В порыве нелепой злости, я прокричал, что-то в роде: «—Да ты уже задолбал! Сколько можно вести себя как ребенок?! Тебе уже двадцать лет, пора наконец взрослеть! Я не собираюсь всегда с тобой нянчиться. Так что пора перестать постоянно ныть и жаловаться.» Тем вечером я не ночевал дома. Не знаю, что он там надумал, но после той ночи ни одной жалобы. Наконец-то я был счастлив. Никто не ныл, не капризничал, я наконец был в отношениях со взрослым человеком. Я тогда не испытывал вины за то, что сказал. Ему и правда нужно было взрослеть. Я пожалел об этом. — Здравствуйте, это Пик Кайзер? — Да, кто спрашивает? — Вам знаком…— механический голос, у меня по спине пробежали мурашки, в предчувствии чего-то плохого. — Вару Кайзер? — Да. — Хорошо, в таком случае… Сегодня Вару Кайзер был госпитализирован. Больница ***, часы посещения с 16:00 до 18:00. Уже поздно, но врач попросил приехать сегодня. Я совсем не помню, что делал когда..... когда мне позвонили… позвонили с больницы. На меня будто опустился стеклянный купол. Мысли метались, преводя ситуации из-за которых Вару мог попасть в то место. Я не помню как добрался до больницы. Помню только белый коридор, освещаемый электрическими лампочками, помню что было холодно. Помню как меня трясло от слов врача. Врач, он был средних лет, щуплый и уставший, его голос, неторопливый, безразличный, бесцветный, его голос сниться мне в кошмарах. А то что он сказал, терзает мои мысли постоянно. Его слова были приговором. Его слова, в последствии, забили последний гвоздь в крышку моего гроба. — Глиобластома. Опухоль глиального ряда, но самая злокачественная...поражение печени, лёгких, мозга пищевода....Множественные метастазы. Удаление невозможно.......... Все это болезненно пульсировало у меня в голове. Я, кажется, не дышал с момента, как он стал говорить. — Имеет много очаговое строение. Из-за этого она могла долгое время о себе не сообщать. Госпитализация была из-за обморока. Без технического осмотра было подозрение на инсульт, после осмотра, диагноз — глиобластома. 4-я степень злокачественности. Во время госпитализации была клиническая смерть, откачали, возможно повторение. Сейчас пациент находится в состоянии комы. Вероятности, что он очнётся практически нет. Ему осталось не больше суток. Приносим свои соболезнования. Я.я не понимал ничего… Просто, смотрел на то, как неестественно Вару выглядит в окружении белых простыней, таких же белых, как и его кожа. Он не выглядел спящим, он выглядел мертвым. Меня поглотило отчаянье, я задыхался в нем. Обжигающие слезы стекали по моим щекам. Прислонившись к ледяному стеклу, мне казалось, что я был там, с ним. В его белых пальцах, свободно лежащих на простыне. В его кудрявых зелёных волосах, которые сейчас были необычайно тусклыми. В его черный глазах, которые всегда раньше смотрели на меня с теплотой. Боже, если бы ещё раз…хоть один раз… посмотреть в его нежные глаза. Я не мог дышать, одна из подбежавших ко мне медсестер вколола успокоительное. Тонкая полоса расплывается круглым зеленым пятном. Я уже не молюсь и не прошу. Некому молиться и незачем просить. В голове царит тишина шока, жалостливая, понимающая. Просто ждет, поглаживая холодными пальцами реальности лишённую всякого румянца щеку. Я вижу свое лицо в отражении — бледное, тихое, с застывшей маской отчаянья. Смотрю себе в глаза, только чтобы не видеть твое тело, лежащее на кровати за стеклом. У них еще есть надежда. У меня нет — сердце уже убило. Чертово проклятое сердце, улавливающее какие-то тонкие, одному ему предназначенные связи. Как струны. Цепляло, пробовало, касалось. Дергало. Струнка отвечала жизнью, а теперь она звенит ледяной пустотой смерти. Я был заключён в собственном сознание, в своей боли, в его боли, когда он, умирая от рака, ничего мне не говорил, потому что я ему запретил. Я мог ему помочь. Из-за меня он умирает. Мой любимый. Я умираю вместе с тобой, точнее, меня уже нет, есть только ты и мыли о тебе.....