Ты пахнешь, как мне нравится

Если спросить Нурлана, с чего и когда всё началось, он не сможет ответить наверняка. Кажется, всё началось с одного из прошедших туров несколько месяцев назад, в который собрались комики, в чём и подразумевался один из обязательных аспектов их работы. Всё проходило, как обычно. Поездки в различные города, шумная аудитория, расслабляющие посиделки. Организаторы занимались своей работой, комики выполняли свою. Если прикинуть в голове, то первым в голову лезет воспоминание о том, как небезызвестный Щербаков в привычно наглом своём настроении ворвался в номер Сабурова, чуть ли не с ноги распахивая дверь. Ага, ничего удивительного для Нурлана, который на подобное поведение друга давно привык демонстративно закатывать глаза или же приподнимать густую бровь, мол, что за воспитание. Но Лёше было весьма до лампочки, потому он всегда расслабленно устраивался там, где ему нравилось больше всего. Разваливался максимально комфортно и щебетал что-то о своём, не удосужившись поинтересоваться, хочется ли другому собеседнику, так называемому, слушать его бесконтрольный поток мыслей. Вот только в тот злополучный вечер после очередного концерта Лёша, как и обычно, внезапно ворвавшийся в номер уставшего, но готового к любым неоднозначностям со стороны приятеля, вдруг мнётся недолгие пару минут. Он никуда не уселся, нигде не разлёгся. Даже его появление в чужую обитель не сопровождалось столь привычным: «Ну чё там, как там, Нурик?». Вместо этого Щербаков принялся осматривать номер, как будто не он только сегодня утром валялся в развороченной постели Сабурова здесь же, пришедший без спроса после того, как его разбудил один из организаторов, призывая спуститься на завтрак. И самозабвенно сопел, пока сам Нурлан принимал утренний душ. Перебирающий вещи в чемодане казах приостановил своё занятие, глядя на приятеля в ожидании и держа в руке одну из своих футболок. — Что, Лёш? — мягко басит Нурлан, не придавая значения лёгкой задумчивости на лице коллеги-товарища. Тот, что подозрительно, не отвечает сразу, придавая своему поведению ещё большую таинственность. Сабуров выгибает бровь и демонстративно прочищает горло, таким образом, привлекая внимание названного. Наконец-то, Лёша поворачивается и смотрит так, словно сам не понимает, что он тут, собственно, забыл-то. Готовый вновь подать голос Нурлан осекается, так как обретший власть над речью Щербаков, которого и без того практически нереально заткнуть в любой момент времени, вдруг негромко, но уверенно говорит: — Слушай, Нурик. А у тебя же, это… — как-то нелепо указав на раскрытый чемодан, Лёша, тем не менее, настойчиво продолжает, не глядя на лицо Сабурова, — вещи это твои? — Ну, мои, — кивает Нурлан утвердительно словно воспитатель в детском саду на банальный вопрос любопытного ребёнка. Сдержанно и участливо. — А что? — Да так, — вновь неловко отмахивается Щербаков и заводит руку за затылок, трепля светлые волосы, продолжая смотреть мимо приятеля, к которому зашёл вновь так беспардонно, однако неопределённо. — Спросить хотел просто. — Лёш, всё в норме? — уточняет Сабуров. Он не помнил, чтобы когда-то видел друга таким… непонятливым. Ему будто неудобно, а сам он пришёл с весьма нетипичной просьбой об услуге, что оказалось недалеко от истины. Но тогда чего он просто не скажет, как есть? Ох, как на него это непохоже. — Ты какой-то… всё хорошо? — Заебись, а что не так? — резко отвечает Щербаков, однако понимая, как на контрасте неуместно выглядит его реакция. Поэтому мужчина мысленно берёт себя в руки, чтобы, как на духу, перевести на Сабурова стойкий взгляд, заглядывая в тёмные зрачки напротив, и выдать, — одежда твоя нужна просто. — Чего? — удивляется Нурлан, перерабатывая в голове неожиданный запрос. Вот только Алексей отступать уже не собирается после этого, потому что сокращает пару шагов между ними и кивает на футболку в руках друга. При этом глядит в некотором раздражении, мол, чего тут непонятного вообще. — Дай футболку, говорю. Мои все грязные. Лёша вытягивает руку, ожидая, дабы его просьбу выполнили незамедлительно и без всяких уточняющих вопросов. Нурлан озадаченно глядит на Щербакова, затем на футболку в своей руке, как будто там появится ответ. В конце концов, он просто протягивает вещь, которую Лёша выхватывает, а сам выглядит чрезмерно довольным, расслабленно выдыхая. — Спасибо, Нурик. Вот это, блять, крепкая у нас дружба! — хлопнув Сабурова под плечу, он вылетает из номера быстро, но окрылённо. Подвисший в офигевшем состоянии Нурлан после медленно качает головой и пожимает плечами, возвращаясь к своему чемодану. Ох уж этот Алексей, что только неспособно прийти ему в его шальную голову? Да, определённо, именно с того случая вещи Нурлана постепенно начали кочевать от него к его неугомонному приятелю, который зачастил с тем, чтобы отбирать одежду Сабурова по всякого разным поводам и обстоятельствам. Прошло уже несколько месяцев, и Лёша совсем потерял всякий стыд, без спроса хватая кепки, худи, футболки, рубашки казаха. Практически вся верхняя одежда Нурлана подвергалась тактильному и отборочному вниманию Лёши. Дошло до того, что он мог снять с друга понравившуюся ему вещь, и Нурлан не мог отказать. Был в этом некий шарм со стороны Щербакова, который как ребёнок с горящими глазами «мерил» гардероб товарища, явно не замечая в этом ничего предосудительного. С чего бы, они же друзья, а друзьям не привыкать обмениваться вещами, ведь так? Возможно, не столь активно, как требовал того Алексей, но что уж тут поделать. Лёша всегда отличался беспредельной настойчивостью. Мало кто хотел или мог ему воспротивиться. Иначе Алексей имел свойство заебать так, что мало не покажется — всё их рабочее окружение понимало, терпело, прощало. Однако подвергались столь интенсивному вниманию только вещи Сабурова. Ничьи другие Лёшу не интересовали от слова вовсе. Всё чаще Нурлан стал замечать на товарище что-то из собственной одежды на репетициях, прогонах, совместных проектах, когда Алексей перешагивал порог гримёрной или же выбирался на сцену — каждый раз на нём было что-нибудь из гардероба казаха. Хоть что-то одно, но было. И никого не смущал этот очевидный фетиш Щербакова, никто ни о чём не потрудился поинтересоваться. До одного занимательного случая. Одним обыденным вечером.