Это просто рубеж

Миша оставляет на плече короткий поцелуй, после перебираясь на шею. Он сидит сзади, уткнувшись носом в осветленный загривок. От них обоих несет потом, пивом и сигаретами. Все по классике, так абсолютно всегда. Но Миша явно пьян чуть больше. Его прет от эмоций, от полученного адреналина. Видеть перед собой заполненный до краев Олимпийский и остаться спокойным - почти невозможно. Да и Андрей не то, чтобы в медитации. Он тоже под маленьким градусом, тоже под впечатлением сильным. Дышит глубоко, закрыв глаза. Переваривает в мозгу всё. На тумбочке горит настольная лампа, едва освещая темный гостиничный номер. За окном глубокая ночь, они только добрались до кровати. В этот раз, на пару-тройку часов, у них номер один на двоих. Так распорядилась судьба, положив их паспорта рядом в стопке. И не то, чтобы они были против, но Андрей уже будто не уверен в своем согласии. Мише спать не хочется. Андрей почему-то так думает, даже когда Горшок сидит, сонно навалившись. На узкой односпальной кровати не очень удобно двум тридцатилетним лбам, они сидят вплотную. У Михи майка рваная вся, хотя и специально, и дырки эти - хоть какая-то вентиляция. Андрею жарковато в плотной футболке. Еще и этот, прилип. Кондиционер в номере будто и не работает совсем. Андрей ловит взгляд в зеркале, что напротив. Вообще, спать напротив зеркал нельзя - мама так говорила. И Князь думал об этом сегодня утром, когда заселили. Но ведь фактически - в зеркале видны только части их коек. А значит будут видны лишь их ноги. Ха, хороший сюжет - зеркало забрало часть души у спящего. Ту, что в ногах. И он больше не встал никогда. Можно сделать и песенку. В шутку. Для себя. Миха такой полет фантазии, наверное, уже не оценит. Лет восемь назад - возможно. Он сидит, смотрит странным взглядом, только один безумный черный глаз видно - остальное скрыто за потными волосами да головой самого Князева, внутри у которого непонятное чувство. - Организация ступила, блин, - говорит Андрей, подергивая ногой, - Могли бы уже домой ехать. Чё ночевать. - Ты чё так домой рвёшься? По мне так все зашибись. - он снова целует и запускает руку в отросшие светлые волосы. И смотрит в глаза через зеркало. Смотрит пристально. Пока пальцы волосы оттягивают, копошаться в них. Засранец. Гад. Черт поганый. Спускается ниже, по шее, целуя, позвонки словно считая. Ближе пододвигается, отпускает волосы. И медленно гладит бедро сквозь штаны, затрагивая большим пальцем внутреннюю сторону, надавливая чуть-чуть. - Миха, - голос начинает дрожать, - Я вроде как устал... - Посмотри на себя, - не слушает, лишь томно шепчет на ухо, - Ты такой, блин... Покраснел весь... Андрей повинуется, смотрит. Румянец залил щеки. То ли от жары, то ли тело неправильно реагирует. Вообще так не должно. Он уверяет себя, что не должно. И приятной боли внизу тоже быть не должно. - Красивый... - Каждый раз, - Князев сглатывает, - когда мы вдвоем, одинаково заканчивается. - Да потому что, блин, хочется тебе этого. И мне...хочется. Андрей пытается не согласиться, но не может и слова сказать, слишком оголены нервы после концерта, слишком ярко он чувствует все вокруг. И Мише, такому же разгоряченному, не составляет труда довести его до состояния полной податливости, забыв про стеснение, совесть и все то, что должно быть у добропорядочного христианина (и Андрею похер, что они - атеисты). - Чё злишься-то, Андрюх? Все еще думаешь, ё-моё, что тебе бабы нравятся? Поток яда, которым брызжет Горшок, произнося это, не заметить нельзя. Он словно ненавидит буквально каждую, на которую когда-то падал взгляд серых глаз. А Андрей-то больше на себя злится. Потому что правду Миха говорит. Если бы было неправдой - не дергало бы от прикосновений. Рука на бедре перемещается еще ближе к паху, на который Андрей старается не смотреть, которым старается не думать. Но головой не выходит. Миша целует его за ухом, дышит тяжело, сверлит глазами через зеркало. Они друг на друга смотрят безотрывно. Руки действуют сами. Миша и второй ведет вниз, проходя по ребрам, забегая под футболку, касаясь края штанов, но возвращаясь в район шеи снова, растягивая момент князевой показной злости и своего удовольствия. Он заставляет Андрея смотреть на себя самого. Не дает отвести взгляда. Притягивает, говорит без слов - смотри на себя, смотри, как ты млеешь. Под моими руками, не под её. Андрея и правда ведет. Мысли все резко пропадают из головы, которая легко кружится. Рот его чуть приоткрыт, он прерывисто дышит, и, когда правая мишина рука лезет к ширинке, совсем не случайно касаясь, откидывается назад, на его плечо, открывая шею совсем, словно вампиру отдаваясь. Горшок не торопится. Аккуратно дотрагивается через белье, чувствуя напряжение. Андрей смыкает зубы, шумно выдыхая в шею Михе, повернувшись. А тот дьявольски улыбается, оттягивая резинку боксеров и высвобождает налившийся кровью член, берясь всей ладонью у основания. Ждет, зараза, пока Князь на него посмотрит. И получив косой взгляд из-под светлых ресниц, ведет рукой вверх. Андрей шипит тихое "блять", сжимая рукой белый накрахмаленный пододеяльник. Миша двигается медленно. Он хочет казаться злостным доминантом, но у него совсем не выходит. Движения его осторожны. Он смотрит с горькой ненавистью, но не к Андрею, а к несправделивости, сложившейся в их жизни. Он хочет быть с ним, хочет полностью быть его. Никто не смеет делить с ним его Князя. Ни одна прошмандовка. Андрей смотрит то на него, то на себя, испытывая неловкость лишь самую малость. Он не может собрать быстро приходящие мысли в кучу, они все разбегаются от него. Он иногда тихо постанывает, приятные ощущения разливаются внизу живота и бегут по ногам. Жилка пульсирует где-то на шее, губы быстро пересыхают. Он их облизывает, получая тут же мягкий поцелуй от михиных влажных губ, после которого они смотрят друг на друга в живую несколько долгих секунд. Но взгляд черных глаз полон невыносимой тоски, а в остальном все будто так, как должно быть по-настоящему, когда любят друг друга люди. Но правила игры всегда устанавливает Миша. И если играют они сегодня в попытку чувства принять через призму своего отражения - то так быть и должно. И опять вся эта картина: по-странному серьезный Горшок, изнывающий Князь, весь в румянце, и рука на члене. Зеркало забирает сейчас не душу, а остатки приличия. Андрею еще жарче, чем было, и он чувствует, как горит изнутри кожа. Как от вожделения в груди полыхает. Он не сдерживается и выдыхает с высоким стоном, когда Миша двигает рукой чуть резче. И тогда ему слегка прикрывают рот второй, левой рукой, лежавшей все это время на плече. - Ты хочешь, чтобы Шура с Пором неудобными вопросами там за стенкой задавались? - он снова расплывается в самодовольной улыбке. - Они заняты тем же самым, я тебе гарантирую, - с придыханием отвечает в шутку Андрей, но теперь сдерживает себя, прогибаясь в спине. Миша смеется и оставляет поцелуй за ухом, шепча прямо туда: - Любишь меня, Андрюха? - Да, - выдыхает Князь. - И я люблю тебя, понимаешь. Больше любых, бляха муха, Алён. Рука сжимает член сильнее, и у Андрея звезды в глазах. - Я брошу ее. Прямо завтра, Мих, мне никто, кроме тебя, не нужен. И ведь не врет. Правда не нужен. С ним рядом слишком свободно живется. Миша целует его в висок, отрывается на секунду, снимает с себя свой изрезанный кусок хлопковой ткани и, вернув руку, резко ускоряет темп, обнимая, прижимая к себе ближе. Он слепо натыкается на тонкие губы, они целуются крепко и много, пока Андрей не кончает в михину руку, постанывая в поцелуй. И уже похуй, кто за чем наблюдать велел, доказывать никому ничего об их собственных чувствах больше не надо. Отстраняясь с хриплыми вздохами, они смотрят друг на друга так странно, так влюбленно, как давно никогда ни на кого не смотрели. Мишина рука в сперме, глупо взглядом упираясь в нее, он где-то там в голове думает, но не осознает о чем, и со словами "да похуй" вытирает ее об пододеяльник, снова целуя Князя. Андрей, позволяя зацепиться за все, что надето на его ноги, падает на подушку, оставаясь, благодаря Мише, совсем без штанов. А сверху над ним нависает все так же по-странному серьезный Миха, у которого по взгляду, на самом-то деле, видно насколько раненый он в душе. Спала маска злобного собственника, которую он натягивал каждый раз, когда больно было, невыносимо. Сейчас она ему совсем-совсем не нужна, ведь его тянут на себя целоваться, расстегивая кожаные брюки, где уже давно тесно. Может, Шура и Пор, конечно, занимаются за стенкой тем же, но в этом номере все равно будут стараться быть потише.