Под толщей льда

      Запах иссохшей от холода травы, грязные зыбучие лужи после дождя. Пожелтевшие листья, срывающиеся с деревьев резкими порывами ветра, мельтешащие под ногами. Сонхва натягивает спавший капюшон, успевая легонько поежиться от холода. И немного от разочарования: в ловушке, что он поставил меж кустов волчеягодника вчера, сегодня не оказалось свежей добычи. Удивительно, но местные зайцы будто действительно стали лучше соображать, не попадаясь больше в один и тот же заржавевший капкан с одной и той же приманкой в виде потрёпанного брикетика соли.       Это они, конечно, молодцы, только вот что теперь делать Сонхва и его оголодалой семье сегодня на ужин? Делить этот самый непригодившийся кусок соли, видимо. Тихо выругавшись, Сонхва принялся обезвреживать капкан.       Его семья жила бедно. Конечно, по меркам остальных проживающих в их дистрикте ему должно было быть грех жаловаться — у него хотя бы есть дом и печь, но факт оставался фактом. Омега сложил чудо-конструкцию, что всё ещё функционировала только с божьей помощью, и развернулся на северную сторону. Там, чуть глубже в чаще, росли пышные кусты черники — совершенно случайно он наткнулся на них на прошлой неделе. Надо бы наведаться туда снова, принести хотя бы ягоду младшему брату, если сегодня они останутся без еды.       Двенадцатый дистрикт, в котором он жил с самого детства, располагался в горной цепи Хала. Слабо населённый регион их развитого (с чем многие бы поспорили) государства, наиболее отдалённый от столицы — Капитолия — не только километрами, но и цивилизацией. Единственное, благодаря чему их дистрикт ещё хоть как-то кормился и славился, кроме наивысших показателей бедности и смертности от обморожения и холода, была железная руда, в наибольших количествах скопленная в недрах самой высокой горы из цепи— Халазии. Руда, добываемая непосильным трудом измотанных до смерти рабочих, своевременно перенаправлялась на нужды остальных дистриктов и самого Капитолия. Ну а деньги, что должны были возвращаться к ним за тяжёлую работу сполна, словно бы каждый раз терялись по пути: словно какие-то жалкие подачки, до рабочих доходили копейки, не достойные называться зарплатой, а бюджеты, выделяемые правительством для закупки новой техники, одежды, служебных орудий — существовали только в новостях по радио.       Словом, их дистрикт был не самым лучшим местом, где бы могло посчастливиться родиться, будь то омеге или альфе. Неприятно, конечно, однако Сонхва любил свой дом.       Он любил лес, куда он выбирался со своим другом Минхо, тоже омегой, своенравным, колючим, но на самом деле в душе безгранично заботливым и беспокойным, и пытаться тайком поохотиться. К слову, у Минхо это получалось гораздо лучше, лишь в самые редкие моменты он возвращался домой ни с чем. Им двигала особая цель: прокормить своих любимых котов, которые, Сонхва бы не удивился, ели в его доме единственные. Про них знал только Сонхва и его семья: страшно подумать, что бы решили сделать обезумевшие от голода соседи омеги, если бы узнали, что такая живность водится у них прямо под носом.       Собственно, бездомных животных на улицах не водилось по понятным, жестоким причинам.       В поисках пропитания люди часто уходили в лес. Некоторые пропадали бесследно, забредая в самые отдалённые сопки, без какой-либо надежды, что их будут искать.       Уходящие за лес были сами за себя, и знали это. В основном, из-за слухов вокруг самой Халазии. Отдалённая, опасная и жестокая, гора сравнивалась с божеством, древним и могущественным. По разного рода старушачьим байкам и детским страшилкам она питалась душами охотников, заблудших путников, горнорабочих, с которыми мог произойти несчастный случай в виде падающих с потолков пещер камней — нередким явлением. Не до конца изученная, она будоражила ослабленные сердца многих жителей и… подпитывала их вновь.       Сонхва услышал отдалённый свист с другой стороны от кустов черники и последующее хриплое гоготание подбитой птицы. Пригнулся, схватившись за нож на бедре, и притаился в этих самых кустах, стараясь лишний раз не шевелиться. Уже через мгновение с опушки, со стороны которой звук и послышался, показалась растрёпанная рыжая макушка Ли Минхо и искрящиеся адреналином бешенные глаза:       — Быстрее, Сонхва! Лови эту тупую курицу! — в руках у него один лишь самодельный лук, без стрел — видимо кончились. Хотя, вглядываясь в его кровожадное выражение лица нетрудно было догадаться — в своих руках даже обычную деревянную рукоять он с радостью использует, как топор.       «Тупая курица» резво, не забывая орать во всю глотку, бежит ровно на кусты, прямиком в лапы Сонхва, не подозревая об ещё одном скрывающимся враге. Лезвие ножа оказывается точно в основании птичьего горла — дикого фазана, а не курицы, если быть точнее — и останавливает измученные вопли навсегда. Из небольшого тельца торчит тонкая стрела, входящая насквозь через пёстрое крылышко и довольно глубоко проходящая под ним. Стеклянные глаза смотрят на него пустыми зрачками. Сонхва морщится и отводит взгляд.       — Вот падаль рыпкая! Я её с той части леса гнал, — запыхавшийся, Минхо уже спокойней плетётся до добычи, устраивая поперёк груди свой настрадавшийся лук. — Решила устроить марафон перед смертью. Ещё немного, и я бы раньше неё коньки отбросил.       Фазан, скорее всего, питался лучше, чем Минхо и Сонхва вместе взятые: он оказался на удивление толстым. Таким, если растянуть на подольше, можно неделю питаться, тем более Минхо, у которого из членов семьи только наглющие коты. Минхо, без капли брезгливости, резко вырвал из тела птицы свою стрелу и стёр еще свежую кровь рукавом куртки.       — В следующий раз надо будет выбраться в лес за нормальными палками для новых стрел, с одной меня местная живность, разве что, засмеёт, — хохотнул он, закидывая одинокую стрелу в огромный колчан. — У тебя как с уловом?       Сонхва перевёл многозначительный взгляд на разбросанную по земле смесь, почти полностью затоптанных, чёрных ягод, которую он отбросил сразу же, как услышал подозрительный звук.       — Ты это для Сонги? Давай помогу, — без лишних слов он обходит куст с другой стороны и быстрыми движениями начинает обирать ветки, срывая чернику целыми горстями. — Ты не загоняйся только, поделим птицу поровну.       — Ты не обязан со мной делиться, — тут же отрезает Сонхва.       — Но ты помог мне его прирезать, один я бы его не догнал, — Минхо возвращается к нему с, переполненными ягодой, ладонями и пересыпает их в чужой карман. — А если бы и догнал, то всё равно бы поделил. Ты же мой единственный друг, и люблю я тебя почти так же сильно, как Суни, Дуни и Дори.       Сонхва прыскает искренним смехом, пока Минхо, такой же хихикающий, но уже скорее с реакции друга, цепляет к своему ремню тяжеленную тушку, словно брелок.       — Большая честь стоять рядом с ними в твоей системе ценностей!       — Вот и цени это! Прогуляемся до речки? Не хочется как-то в деревню возвращаться.       Сонхва соглашается. Они могут ещё спокойно провести здесь около часа перед тем, как начнёт темнеть. А ведь им сегодня нужно будет ободрать фазана, разделить мясо поровну, сварить ужин и…       — Вы уже подготовились к церемонии Жатвы?       Сонхва резко вздрагивает, пытаясь заглушить разрастающиеся зачатки неконтролируемой дрожи в пальцах. День Жатвы — тот, что на публику величается праздником Объединения, Равновесия и еще десятком громких слов, начнётся уже завтра, как и всегда, в первый день весны.       В этот день от каждого из двенадцати дистриктов путём жребия избираются двое молодых мужчин — альфа и омега, для участия в ежегодном смертельном турнире. «Голодные Игры» — так помпезно обозвали это кровожадную резню на телевидении для богатеньких жителей столицы, видимо так сильно любящих понаблюдать за чужими смертями и страданиями в развлекательных целях. Кажется, «Игры» были учреждены по причине давнего массового бунта, проходившего в половине существующих дистриктов одновременно. Просто как наказание за ошибки предков.       По разговорам, проходило восстание так давно, что никто и не вспомнит, отчего и как всё так быстро разрослось до таких масштабов. Так давно, что Сонхва часто задумывался, не уловка ли это, придуманная и раздутая просто ради более-менее сносной причины ежегодных убийств ни в чём не виновных людей ради лёгкой потехи.       В любом случае, Сонхва не видел в этом ни капли здравого смысла и человечности. Зато он видел, пять лет назад, как по телевизору альфа одного из первых по счёту дистриктов, в прямом эфире перерезал горло пятившегося от него в немом страхе омеги — папе тогда ещё слишком маленького Ли Минхо. Того Минхо, которого до сих пор мучают кошмары по ночам, хотя он никогда не рассказывал об этом. Сонхва просто знает: слышал каждый раз, когда оставался у друга на ночь.       Конечно, это не единственный ужас, с которым ему пришлось столкнуться почти лично. Он видел, как умирают те, кого он часто видел на улицах своей деревушки, с которыми по-приятельски мог перекинуться несколькими фразами на рынке.       Ещё чаще он видел, с каким смирением все это принимают: не задавая вопросов, не пытаясь пойти против и хоть как-то во всеуслышание усомниться в правильности происходящего. Сонхва не осуждает: сам он был не лучше, если уж подумать. С прошлых игр прошёл целый год, он и не заметил. Уже завтра будут определены участники от каждого дистрикта, двадцать четыре участника, двадцать три смертника и один победитель. Последний раз его земляк выигрывал Игры ровно восемнадцать лет назад, Сонхва был слишком мал, чтобы придавать тому значение и понимать смысл всеобщих радостей. Думая об этом сейчас, мысль появляется лишь одна: победить парней с других дистриктов, обучающихся военному делу и боевым искусствам с самого рождения, не представляется реальным.       Завтра, вероятнее всего, они просто в очередной раз выберут пару на убой и проводят их в последний путь. Загвоздка только одна: это может быть кто-то из них.       Это может быть и Сонги. Его совсем мелкий братишка альфа, такой неуклюжий и импульсивный, ему же даже паучков убивать жалко, хотя он их и боится до трясучки.       Это может быть Минхо. «Вслед за папой», говорил он перед каждой Жатвой после его смерти, чем жутко выбешивал и пугал Сонхва. Он же его единственный друг, он с ним всю жизнь прожил на одной улице, учил (хоть и безрезультатно) стрелять из лука, активировать ловушки, да даже снеговиков красивых лепить. Без Минхо он пропадёт, потеряется, сломается. Он это чувствует.       К тому же, жребий может пасть и на него самого. Удивительно, но иногда ему приходят мысли о том, что он хочет, чтобы на Жатве было названо его имя. Тогда, хотя бы на год, никто больше не пострадает. Это не будет омега из его семьи, друзей или знакомых. Панический страх в ожидании приговора сменится успокоением. Но он никогда не произнесёт этого вслух.       — Папа уже приготовил нам с Сонги праздничные наряды, — насколько праздничными могли быть пудровые льняные костюмы, купленные давным-давно на первую зарплату отца на шахте, когда она ещё выдавалась в полной мере. Брались специально на вырост, словно родители и ждали худших времён. Только даже это не спасло: ростом Сонхва неожиданно вытянулся ещё в старшей школе, так что брюки заканчивались по-дурацки чуть выше лодыжек. Смехотворно, что Сонги до своего, точно такого же костюма, наоборот, пока ещё не дорос: из-под рукавов пиджака несуразно выглядывали только подростковые пальцы, и выглядел он как непоседливый ребёнок, решивший, что он уже вполне себе взрослый для отцовской одежды. Как их увидел Минхо вместе в прошлом году, так и подтрунивал целый месяц, разражаясь гаденьким гиеньим смехом стабильно раз в пару дней.       — Неплохо, — понятливо кивнул Минхо. Во взаимо-приятном молчании, они успели добраться до речки. Как и большую часть времени, она пребывала в состоянии льда. Что совершенно не мешало ею наслаждаться. — А я вот думаю пойти прямо так.       Минхо показывает на себя, свою покоцанную здоровенную куртку и такие же походные ботинки с несмываемой засохшей грязью на подошве. — Ну а что? Если меня выберут, пусть сразу знают моё высокое отношение ко всему происходящему.       Вот опять он начинает.       — Ничего тебя не выберут. Не надо так думать.       Минхо снисходительно-невинно толкает его в бок:       — А ты прекращай верить в то, что наши слова и мысли притягивают к себе надуманную реальность. Но вот судьба — это уже совсем другое дело, и тут хоть сколько говори-не говори, итог будет один.       Наконец, они дошли до своего излюбленного места: под огромной старой елью, где снега совсем немного, есть поваленные куски дубовых пней — отличная замена уличным скамьям, и вид чудесный — бездвижная река, заснеженные деревья и острая верхушка Халазии где-то вдалеке. Завораживающее зрелище.       — Папа говорит, что судьбу можно изменить, — парирует Сонхва, по-хозяйски располагаясь на своей части самого длинного пня.       — И мой папа так говорил. Но что-то ему возможность не представилась, — Сонхва пристыжено опускает голову. — Эй, всё в порядке. Я сам этот разговор начал. Просто ты знай, что если это буду я, ты будешь обязан защищать, кормить, и оберегать моих котов!       — Ты каждый год это говоришь! Я буду ухаживать за ними, как за собственными детьми.       Минхо довольно кивает. И какое-то время они наслаждаются холодной тишиной вместе.       — Если выберут меня, — Сонхва почти шепчет: до этого, за столько лет участия в жеребьёвке, они ни разу не обсуждали именно его возможность участия в Играх. Минхо недовольно хмурит брови. — Помогай моей семье, пожалуйста, если сможешь. Так же, хоть самой небольшой долей своей добычи с леса, или с дровами на зиму. Братик мелкий, а родители не молодеют. Будет эгоистично их оставить так.       — Ты никогда раньше не рассматривал такой возможности. Ну, что смертником в итоге окажешься ты.       — На душе как-то беспокойно. Может, это та самая судьба, как ты говоришь, — и тепло улыбается, принимая такую вероятность. Минхо некрасиво выругивается.       — Лучше бы ты продолжал верить в пьяные бредни алкашей с таверны, про визуализацию наших мыслей, и молчал в тряпочку.       Минхо помрачнел. Сонхва бы сказал: ещё сильнее, чем обычно. Недовольный, он поджал ноги под себя, скрючиваясь на пеньке в позе мифической горгульи. И это должно было бы казаться Сонхва смешным, но последующие его слова заставляют Сонхва продрогнуть до костей похлеще резкого порыва ветра:       — И вообще, можешь не бояться так уж сильно. Если тебя выберут, я за тебя вызовусь.       — Не смей, — зло шипит омега.       — Ну, если тебе так принципиален тот факт, что я делаю это ради тебя, можешь думать, будто я делаю это во благо всего нашего общества: ты же там помрёшь на первых секундах, или, ещё лучше, в обморок свалишься до начала самих игр, какого зрителя такое устроит?       — Я сказал — не смей!       — Ещё как посмею. У тебя семья, оба родителя и братишка. А у меня три кота, которых ты заберёшь к себе, и за которыми будешь ухаживать, как за принцами, иначе мой злобный неупокоившийся дух будет приходить к тебе в кошмарах.       И как же Сонхва бесит, что он говорит об этом так равнодушно!       Всё-таки, терпеть его сегодня слишком тяжело. Если бы знал, о чём друг хочет поболтать, с превеликим удовольствием бы побежал домой сразу после позорной охоты. Он охотно встает, нервно отряхивая штаны:       — Знаешь что? Валяй. Занимай моё место и иди на смерть вместо меня. Только знаешь что? Это работает в обе стороны: если выберут тебя, я вызовусь добровольцем. В наследие оставляю тебе своих родителей и брата. И да, ухаживай за ними, как за принцами, иначе знаешь, что будет!       — И это будет неимоверно тупо с твоей стороны, — Минхо тоже поднимается, говоря с такой интонацией, какой родители обращаются к бунтующим нерадивым детям.       — Значит, мы стоим друг друга.       Сонхва разворачивается и уходит. Конечно, он слышит твёрдые шаги Минхо сзади, он тоже идёт молча, явно обозлённый не меньше. Неправильно это, ссориться прямо перед Жатвой. Мало ли что может произойти в действительности, и такой вот, возможно последний, разговор «по душам» за день до, может стать бесконечным днём сожаления после.       Но извиняться сил нет. Хотя и хочется, непонятно за что.       Возвращаются в деревню они без происшествий. На улицах людей меньше, чем обычно, как всегда в день до Жатвы. Все готовятся к грандиозному празднику на костях. По дороге до домика Минхо они даже офицеров Капитолия не встретили, что обычно следят за правопорядком на улицах. Ну ничего, завтра их будет втрое больше: приедут с первыми лучами солнца на огромном белоснежном поезде, в шикарных дорогих костюмах и лицемерно добродушными физиономиями. Некоторые даже поднимают своих маленьких детей ни свет ни заря и тащат на вокзал, словно в зоопарк, посмотреть на диковинных, разукрашенных и разодетых птичек.       Заходят в убранный домик Минхо они тоже молча. Сонхва разувается и поднимает на ручки подошедшего их встречать Дуни, грея об него заледеневшие пальцы. Минхо кипятит воду в чайнике.       Кажется, они оба слишком упрямые, чтобы первыми начать разговор. Как всегда про них с Минхо говорил папа Сонхва: с вами, такими вспыльчивыми и гордыми, ни один альфа связываться не рискнёт. «Да и поделом, больно они сами нам сдались», — смеялись они тогда, убегая из дома после скромного семейного обеда. Хорошее было время.       Им потребовалось больше двух часов, чтобы распарить фазана, ощипать и поровну разделать (хотя, по мнению Сонхва, не совсем поровну — Минхо оставил себе часть сильно поменьше… но дурацкая ссора не давала возможности повозмущаться, и он промолчал).       Минхо всучил ему пакет с кусками мяса прямо перед выходом. Всучил, и стал неловко с ноги на ногу перебираться, высматривая трещины на полу.       Он отдал ему целую кучу мяса: больше, чем обещал, и даже больше, чем было бы нужно его семье для полноценного ужина, и Сонхва знает — это способ Минхо сказать «прости».       Сонхва опускает пакет на пол и обнимает друга так резко и крепко, что взятый врасплох Минхо взвизгивает, особенно когда в следующую секунду его отрывают от земли, доверчиво опуская на его плечи чёрную, пахнущую фиалкой, макушку — и это способ Сонхва сказать «прости меня тоже».       — Мы с тобой дураки, каких поискать. Два дурака пара, — выдыхает где-то в шею Сонхва Минхо, заметно телом расслабившись в родных руках.       — Правильно «два сапога пара».       — Ну а мы два дурака.       Глупый смех разносится по коридору. Удивительно согревающий, пока ещё не растопленный, домик на ночь.       — Мы с тобой увидимся только завтра, — наконец, в голосе Минхо нет удручающего тона готовящегося к смерти самоубийцы. — Всё будет хорошо.       Сонхва идёт домой с мыслью, что в голосе друга предательски ворочалось сомнение, которое, благодаря врождённому актёрскому таланту, совсем не отражалось на спокойном лице.       На пороге дома его не особо встречают. Отец рубит дрова на улице, папа выкрикивает приветствие с кухни, и носа оттуда не высовывая. Ну а вредный Сонги уже как год перешёл к стандартной подростковой стадии «показывать любовь к старшему брату не круто», так что Сонхва и не надеется, что мелкий удосужит его своим появлением в коридоре.       С кухни доносится запах вареного лука и моркови. Даже телевизор включён, какая-то модная передача про то, как омег из ближних к капитолию дистриктов преображают в красавцев уровня столичной элиты.       — Как прошла охота, сынок? — папа говорит ласково, бросая в кипяченую воду на плите ещё и порезанную картошину с запасов. Сонхва достаёт из пакета крупный кусок чистой дичи, и наслаждается просветлевшему радостному лицу с чуть ли не испуганным вздохом.       — Это же нам еще на пару дней хватит! Кормилец наш, — папа с непроходимым восторгом лезет целоваться, а вырваться из этой неловкой благодарности практически невозможно. Примерно, как и терпеть все родительские сопли-слюни.       — Это Минхо кормилец, — Сонхва нежно пытается выйти из папиных рук, попутно закатывая рукава свитера на пути к раковине с мылом. — А над моими ловушками даже зайцы смеются, наверное. Может, сготовим шурпу? Считай, всё готово, только мяса добавить в твой бульон, да петрушку достать размораживаться, у нас же осталось ещё?       Запах самого настоящего мясного супа разлетается по всему дому таким аппетитным запахом, что весь час готовки на кухне пустой желудок Сонхва непрерывно аккомпанирует новой музыкальной передачке (папу было легко уговорить переключить канал с той идиотской модной «перезагрузкой»). Даже отец постучал им в окно кухни с улицы: «Я запах вкуснятины слышу даже отсюда!»       А вот Сонги и виду не подает со своей комнаты, что уже действительно странно, даже по его бунтарским меркам. Оставив маму следить за супом самостоятельно, Сонхва решает навестить своего любимого дьяволёнка прямо на его территории. Приближается к комнате, осторожно прислушивается — тишина, будто и нет никого. Разговоров не слышно, подозрительных звуков определённого рода, слава богу, тоже — а, значит, можно врываться.       — Хей, тебя стучаться не учили?! — а вот и голос прорезался. Сонги, какой-то странно помятый и бледный, подорвался с кровати, тут же кидаясь в нарушителя своих личных границ первой попавшейся подушкой. — Так делать нельзя! — Старшим детям в семье законы не писаны, — подушка возвращается атакующему не менее мощным броском. — Чего ты лежишь тут, как бедная сиротка? Что-то случилось? — Нормально всё, — бурчит он, и вновь укутывается в одеяло, отворачиваясь к стене. И на что только надеется?       Сонхва входит в комнату, закрыв за собой дверь, и по-хозяйски падает на кровать к злому визжащему чудовищу. Ну а как ещё с таким бороться, если не щекоткой?       — Всё-всё, Хва, пожалуйста, — малой плаче-смеётся и брыкается, в конвульсиях нечаянно вдарив пяткой старшего брата где-то в живот, сворачивая его пополам.       — Ох ничего себе удар! С каких пор в тебе столько дури? Тренируешься так втихую на Игры, что ли? — Сонхва говорит с теплом, не закладывая в свои слова ни капли скрытого смысла, но, кажется, стреляет в яблочко. Лицо Сонги мрачнеет, а глаза опускаются на собственные мозолистые пальцы.       — Я завтра впервые буду представлен, как один из претендентов на участие в Играх, — руки брата начинают дрожать, и он хватается за одеяло, стараясь это спрятать.       А вот и корень проблемы. Сонхва громко выдыхает и подсаживается ближе.       — Боишься? — он тихо шепчет.       — Я как-то… никогда не осознавал даже происходящего будто. Зато сейчас, за день до Жатвы, я боюсь глаза закрыть и проснуться утром. Боюсь на одежду эту выглаженную смотреть, — он кивает на стул, с которого свисал его костюм. — Я трус, да?       — Дурак ты. Конечно, тебе страшно, в этот день всем страшно!       — Но не тебе! — вскрикивает он. — И не Минхо. Вы ходите на Жатву уже шестой год. Да, перед ней, и потом пару дней после, вы ходите мрачнее тучи, но то, что вам страшно — по вам никогда не скажешь.       Сонхва поджимает губы. Знал бы его брат, что они с Хо не просто не боятся, а чуть ли не воюют, кто пойдёт друг за друга на Игры...       — А вот и не так всё. И мне страшно, и Минхо, и любому другому кандидату. Просто мне страшно не за себя. Точнее… за себя тоже, но до тошноты я боюсь, что выберут Минхо или тебя. Этот страх притупляет любой другой.       Сонги поднимает на него свои стеклянные глаза и, чёрт, лучше бы он этого не говорил.       — Е-если тебя заб-берут, — он заикается в приступе, явно до этого не задумываясь ещё и о таком раскладе. — А как мы тогда без тебя? Ты меня охотиться не научил, я же ничего не умею, как мне родителям помогать, что тогда…       Сонхва вовремя переносит развернувшуюся истерику в свои объятья, брат утыкается ему в ключицу, дрожит, как осиновый листок, и приглушённо плачет, сливая целыми литрами в его домашнюю кофту, по-видимому, все скопившиеся переживания.       — Всё будет хорошо, дуреха. Просто неприятный денёк, который нужно так же просто пережить.       Всхлипы не пропадают, но звучат реже и глуше. Сонхва облегчённо выдыхает.       — Кушать хочешь? — шепчет от брату в макушку, которая начинает подрагивать от нервных смешков.       — Сильно.       — Тогда беги в ванну и смывай свои сопли. За стол садимся через пять минут, — они оба неловко поднимаются с кровати, и Сонхва осматривает свою кофту с неуместным весельем. — Весь слюнявый теперь, будто собака облизала. И как это папе объяснить?       — Отвали ты, — Сонги толкается и смущённо направляется в ванную. Но Сонхва видит, настроение брата улучшилось. А остальное уже неважно. Он тайком ставит ему на рабочий стол стакан с хорошенько вымытой черникой.       Хотя бы сегодня он должен поспать спокойно.

***

      Вокруг площади стали собираться люди. На сцену вынесли две стеклянные коробки с именами кандидатов омег и альф. С новеньких колонок, горланящих только раз в год, звучит лёгкий весёлый мотив, который легко можно было бы услышать на какой-нибудь деревенской ярмарке. Мученические лица первых прибывших людей выглядят с этой музыкой в тандеме особенно жутко. Старики и некоторые родители, уже не участвующие, в молчаливом страхе стискивают в руках детей и внуков, как в последний раз, провожая их вперёд, на места кандидатов.       До начала отбора остается не больше десяти минут. Сонхва держит Сонги за мертвенно-холодную ладонь, а тот впервые не противится братскому проявлению нежности на людях. Сонхва оглядывается, и наконец находит Минхо — тот только пришёл, почти опоздав, вставая в самом конце из-за нехватки мест. Встречаясь глазами, они кивают друг другу. Сонхва кажется, что этот кивок больше похож на «я помню про наш уговор», чем на привествие или пожелание удачи.       Заиграла вступительная музыка, напряжённая смесь горна и барабанов, слишком пафосная, по-мнению Сонхва, для выбора парочки перепуганных детей на убой. Сонхва стискивает руку Сонги сильнее, краем глаза наблюдая, как брат побледнел.       По краям сцены встают столичные охранники, напичканные оружием, оглядывая аудиторию своими каменными лицами. На экране сцены заиграл видеофильм.       Сонхва видел его ровно столько раз, сколько присутствовал на Жатве в качестве кандидата. Правительство его даже не меняет, просто пускает, видимо, для заучивания, всю ту же идиотскую причину проведения игр на выживание.       Пока фильм идёт, Сонхва оглядывает людей вокруг. Они, и правда, в деревне: он знает всех здесь, хотя бы косвенно. Из новеньких участников — все одноклассники Сонги. Участников-альф заметно меньше: в их дистрикте с ними часто случаются несчастные случаи.       Фильм заканчивается. На сцену выходит Юн Кихо — молодой омега, постоянный сопровождающий участников Игр от их дистрикта. Можно сказать, один из менторов. То, что он не местный, а приехал из далёкой цивилизованной столицы, разве что не написано у него на лбу: лёгкий макияж на лице, аккуратные стрелки и тени, уложенные блестящим лаком бирюзовые, чуть завитые волосы — увидительно, но каждый год он умудряется находить для своих волос новый, ещё более яркий, необычный цвет, на который Сонхва бы не решился, даже получив такую возможность. Костюм не менее броский: широкие дырявые джинсы (кто такие вообще придумал, разве это практично?), буквально расшитые переливающимися стразами, полупрозрачная элегантная рубашка, сверху коротенькая меховая шубка, а серебряных колец на руках чуть больше, чем пальцев.       — Доброе утро, мои драгоценные жители дистрикта Двенадцать, — неестественно широкая улыбка на переливающихся от блеска губах работала почти как прожектор. — Сегодня я привествую вас на церемонии Жатвы, приуроченной к началу 78-х Голодных Игр. Уже совсем скоро мы узнаем счастливчиков, которым выпадет честь отправиться в столицу нашей славной родины — Панема , чтобы с достоинством представить свой родной дистрикт. И победить, безусловно, показав, чего мы действительно стоим!       Сонхва каждый раз удивляется, как этот напомаженный омега находит в себе столько энтузиазма из года в год толкать одну и ту же мотивационную речь с тем же огнём в глазах: с момента, как Кихо стал сопровождающим, а это, без малого, произошло лет десять назад, их дистрикт ни разу не выигрывал Игры. Впрочем, и до него не выигрывал почти столько же.       Перепуганная толпа, почти полностью состоящая из подростков, беспомощно избегает взгляда омеги, будто это им поможет избежать и собственной участи. Отвечают они полным молчанием, что наученного жизнью Кихо уже и не смущает.       — Вижу, как вам не терпится узнать наших будущих звёздочек! — Кихо бросает красноречивый взгляд на короб по свою левую руку. — Начнём, по традиции, с омег.       В зыбкой, удушающей тишине выстрелами звучат решительные шаги молодого ведущего. Он встаёт напротив короба, перемешивает содержимое несколько раз, ловко выхватывая небольшой свернутый лист. И возвращается к центру, вставая прямо напротив камеры и участников.       — Не знаю, как вам, а мне уже не терпится узнать, чьё имя я сейчас держу! Кто знает, может у меня в руках сейчас будущая звезда Панема, что сможет навсегда растопить сердца наших зрителей? — обаятельно улыбаясь прямо в камеру, Кихо разворачивает листок и пробегается глазами по имени.       Интригующая пауза не затягивается надолго:       — Наш первый участник 78-х Голодных игр от дистрикта Двенадцать — Ли Минхо! Поприветствуем!       Сонхва ведь показалось, верно? В ушах звенит. Сонги дёргает его руку, что-то яро шепчет, но Сонхва не слышит. Он будто под водой, перед глазами в одно мгновение оказывается вчерашний вечер, когда они шутливо препирались, беззлобно ругая навыки друг друга в разделывании мяса.       Вокруг него, как ударной волной, слышны звуки облегчения — выбрали не их, а какого-то рыжего паренька, что сейчас с нечитаемым выражением лица вышел из своего ряда. Кихо одиноко хлопает, то и дело поглядывая на местного оператора: полумёртвое, смирившееся лицо Ли не шибко подходит под всеобщее понятие «праздника». Минхо поднимается по сцене, а у Сонхва перед лицом плывут по непрошенным слезам воспоминания с его единственным другом. Плывут до последнего их разговора, что сейчас ощущается, как единственный вариант остановить жуткую боль внутри.       — Стойте! — собственный голос Сонхва не узнает. Оператор быстро выискивает его в толпе и направляет камеру на неизвестного безумца. На него оглядываются, и он почти теряется в глазах осуждающих, шокированных и непонимающих. До ужаса перепуганных — у Сонги. У Минхо — готовых убивать. Он уже поднялся на сцену, почти крича в лицо растерянному Кихо:       — Не слушайте никого, я готов стать участником, это мне выпала удача выступать!       Минхо... умоляющий, потерянный котёнок. Как жаль, что добровольческий жест ценится намного сильнее, чем воля случая.       — Мистер Ли, к сожалению, мы не можем не обратить внимания на, видимо, кого-то очень близкого вам! Поднимайся на сцену, мой дорогой друг, все должны увидеть нашего сегодняшнего героя!       Приходится вырваться от вцепившегося в рукав брата. Промолчать в ответ на отчаянное «почему» и «не уходи от меня, ты же обещал, что всё будет хорошо!», и подняться на сцену. Удивительно, как просто это на самом деле, если на кону стоит жизнь лучшего друга.       — Но это нечестно! Зачем вы его слушаете? Вы что, не видите, что человек просто умом тронулся, или на игры уже любой сброд принимается? Я его даже не знаю, а по нему видно, что он вам настоящего шоу не устроит! — Минхо, к сожалению, такой расклад не устраивает, несмотря на то, что совсем недавно они заключили этот самый уговор. Он кричит прямо в камеру, пытаясь докричаться до кого-то важного по ту сторону экрана, а Сонхва краем глаза видит, как Кихо, тайком указывая на Минхо охранникам, отдает срочный приказ. Несколько огромных мужчин в военной одежде захватывают его сзади, силясь увести со сцены бунтовщика. Сильного, зараза, потому что тащат-то его весьма с трудом.       Сонхва подходит к Кихо, стараясь на друга больше не смотреть. Он впервые видел у него такие красные, пустые глаза.       — Зачем ты это сделал? Зачем? — его голос ломается сзади, пропадая за сценой, куда его всё-таки уводят. Наконец-то.       — Ух, какая совершенно душераздирающая сцена разворачивается прямо на наших глазах, дорогие телезрители! — взбудораженный Кихо всплескивает руками, с интересом оглядывая таинственного добровольца. — Дорогой, поведай всем нам о себе. Оператор подходит ближе, снимая его лицо крупным планом. Смущающе.       — Меня зовут Пак Сонхва, — он запинается. — Простой омега из Двенадцатого дистрикта, и... мне больше нечего сказать.       — И кем тебе тогда приходится Ли Минхо, ради которого ты вызвался участвовать в Играх, Пак Сонхва? — Кихо звучит преувеличенно-сочувствующе. — Вы, видимо, очень близки.       — Он… часть моей семьи, — взгляд невольно падает на место, где он стоял рядом с братом. Сонги стоит там один, весь скрюченный, обнимающий себя обеими руками. Надеюсь, ты простишь меня когда-нибудь.       С ним всё будет хорошо. Минхо не даст ему сломаться. Родители будут рядом. Ничего не изменится толком. Сонхва забивает себя бесконечным потом однотипных мыслей, не давая возможности протиснуться и крохе сомнения.       Боже, что он вообще только что натворил?       Голова разболелась.       — Ты совершил по-настоящему доблестный поступок, дорогой. Я думаю, твоя семья будет гордиться, а Ли Минхо — наблюдать за твоим сражением с благоговейным восторгом! Ну а сейчас, — Кихо обращается в камеру, — думаю, самое время узнать альфу, что будет представлять Двенадцатый дистрикт вместе с Сонхва с грядущих Играх.       Растерянная толпа кандидатов вновь замирает. В коробе с именами молодых альф значительно меньше свернутых листков. На одном из них аккуратно выведено имя его брата.       — Итак, дорогие зрители! Второй участник уже у меня в руках.       Кихо разворачивает последний лист с именем, и торжественно произносит:       — Альфа-участник 78-х Голодных игр с Двенадцатого дистрикта — Пак Сонги. Прошу, не стесняясь, поскорее выйти к нам, парень!       Сонхва на секунду будто слепнет. Этого просто не может быть.       Сонги ещё маленький, он впервые участвует, он ещё жизни не пожил. Его же даже никто охотиться не научил, как он хотел. Он ни разу не был в лесу, его не учили держать оружие.. он просто ребёнок, в конце концов! Хочется кричать, Сонхва закрывает собственный рот, чтобы не издать ни звука, но, видимо, он всё равно привлекает внимание.       — Не говори только, — Кихо с нескрываемым любопытством пялится на него, — что это брат твой родной?       Сонхва сквозь пелену слёз (когда они успели побежать по его лицу?) пытается найти брата, совсем тщетно. Он уже вышел, встал рядом? Ничего не видно совершенно.       — С ума сойти, вот это совпадение! Два брата на одной арене, будут сражаться рука об руку за честь своего дистрикта! Какой невероятный день, настоящее…       — Я хочу выйти добровольцем.       Слабо знакомый голос, хвала ему за это, заставляет прекратить этот восторженный поток слов. Сонхва перестает здраво воспринимать происходящее, всё это кажется огромной шуткой.       Кихо, кажется, сам ничего не понимает, воровато поглядывая на стафф, что отправляет ему знаки не паниковать и продолжать шоу. Им даже нравится: в дистрикте такого не было, примерно… никогда.       — Д-да, прошу, выходите на сцену. У нас ещё один доброволец, дамы и господа! Впервые в истории Двенадцатого дистрикта, альфа и омега были выбраны добровольно!       Взгляд Сонхва проясняется. Ему всё это не кажется, кто-то действительно занял место его брата на играх. Он видит, как невысокий человек поднимается на сцену, вставая подле него. Запах грейпфрута забивает лёгкие. Запах, который сразу же открывает давно забытые воспоминания. Школа, страшная метель, холод до костей, и неожиданная куртка на плечах, пропитанная терпким цитрусом...       Нет, не время на воспоминания. Сонхва пытается проморгаться: наконец-то он видит чётко. Оказывается, Сонги даже до сцены дойти не успел, и стоит весь такой маленький, ничего не понимающий, со странным выражением поглядыващий на своего спасителя, как на безумца. Сонхва проследовал за его взглядом.       Удивительно, лоб чудного альфы закрывали всё те же забавные взлохмаченные кудряшки, что и семь лет назад.       — Меня зовут Ким Хонджун, — скорее всего, Сонхва прослушал, как Кихо задал ему закономерный вопрос.       — А у тебя какая причина выйти за этого молодого человека, Хонджун? Неужели ещё одна «часть семьи»? — жаль, безобидной насмешки никто не оценил.       — У меня на это свои личные причины, — лицо Хонджуна не выражает эмоций. Сонхва кажется, что он впервые видит человека, который действительно, как выражался Сонги вчера вечером, не боится.       — Так уж и быть, храни свои секретики, молодой человек! — подмигивает Кихо, не получая в ответ никакой реакции. — Ну а мы, дорогие друзья, завершаем нашу церемонию Жатвы! Снова встретиться с Хонджуном и Сонхва, уже в роли настоящих трибутов, мы сможем уже на следующей неделе, что, несомненно, подарит нам множество удивительных эмоций. — Кихо отрывается от камеры, уже обращаясь к избранным участникам:       — Желаем каждому из вас вернуться с победой. И пусть удача всегда будет с вами.       Камеры выключаются, а сама атмосфера так быстро меняется, что Сонхва и разобрать не успевает. Охрана толкает его и Хонджуна дулом винтовки в спину, грозным тоном приказывая двигаться за сцену. Простые люди начинают расходиться кто куда, главная площадь медленно оживает шумным обсуждением прошедшей жеребьевки.       Шум пропадает так же резко, как только они заходят в пустую, плохо освещенную комнату за площадкой. Тут холодно и сыро, нет даже окон. У Сонхва много вопросов, что путаются в голове. Не дают им расставиться по полочкам внезапные гости.       — У вас пять минут, — строго выплёвывает стражник, пропуская внутрь зарёванного Сонги, бледного папу и поникшего отца. Брат врывается к нему в объятия, родители следом. Они просто стоят, как один большой клубок, пытаясь напитаться поддержкой друг друга, насколько это возможно.       — Всё хорошо будет, сынок, — папа вытирает собственные слёзы рукавом старенькой рубашки. — Ты у нас сильный и смелый.       — Покажешь этим зверюгам из первых дистриктов, на что способен старший сын семьи Пак, — отец целует сына в лоб и в глаза смотрит, запоминая родные черты.       Позже приходит и Минхо, молчаливый и вымотанный, но уже смирившийся с таким исходом. Они с Сонги с двух сторон грозно нашёптывают ему ласковые «только попробуй не вернуться» угрозы, и Сонхва обещает. Обещает держаться до последнего.       Хонджун отстранённо смотрит на эту сплочённую семью, как с картинки, с края комнаты. Стараясь не привлекать их внимания почём зря, не отвлекать от последних счастливых минут, проведённых вместе. Попрощаться с ним никто так и не пришёл.

***

      Их перевели в другую комнату, попросторнее и приличнее, с недешёвой мебелью, столиком с чайным сервизом и радио. Минхо с Сонги и родителями попросили покинуть здание, а их с Хонджуном сопроводили сюда, приказав сидеть и ждать.       Целую вечность уже ждут. Или, возможно, так ощущается неловкая недосказанность, витающая в воздухе слишком явно.       Почему Хонджун решил выйти добровольцем? Это было ради Сонги? Сонхва, честно говоря, сомневается, что они вообще знали друг друга лично. Кихо он сказал, что на то были личные причины.       Желание славы и денег, выйти победителем? Он слишком мало знал об этом мальчике с параллельного класса, что редко ходил на уроки и ни с кем почти не общался. Может, у него всю жизнь были такие странные…нездоровые наклонности, а никто и не догадывался. И что более загадочно, что почему то эти наклонности решили пробудиться именно в этом году. Стоит ли за этим что-то большее?       Почему его родители не пришли попрощаться?       Помнит ли он их первую и единственную встречу, за которую, именно сейчас почему-то, хочется искренне поблагодарить?       Он надеется, что ему выпадет возможность спросить.       Мысленные вихри затухают с приходом их непосредственных наставников: Кихо, сменившего парадную одежду на более спокойную, даже спортивную, и Джексона, единственного ныне ещё живого победителя Голодных Игр. Сонхва тогда было год или два, но по рассказам родителей, событие это было сродни Великой Революции из книжек по истории. Не удивительно, что, на тот момент, шестнадцатилетний Цзяэр, взявший себе модное в столичных кругах имя ещё до начала Игр, превратился в народного героя, живую статую для поклонения.       Хотя, сейчас Джексон Ван больше походил на депрессивного мужика в непросыхающем запое. Даже выигранные деньги, дом в лучшем районе деревни и слава победителя тут не помогли.       — Ну что, детишки, — начал он таким тоном, каким обычно люди в возрасте учат «уму разуму» молодняк после нескольких рюмок разведённого спирта. — Свыклись уже с мыслью, что ваша жизнь, скорее всего, закончится где-то на задворках хитро-выдуманной арены, где вас скопом покромсают на кусочки маньяки из первых дистриктов?       Довольно оптимистично, ничего не скажешь.       Джексон произносит это почти задорно, плюхаясь прямо в центре мягкого дивана, как раз между, неловко рассевшимися на углам, трибутами.       — Чего ты их пугаешь раньше времени? — Ничего себе, Кихо умеет говорить нормально, без раздражающей слащавости в голосе. — Хонджун, Сонхва, чай будете?       Они синхронно отказываются, а Кихо недовольно ворчит:       — Хотя бы печенье в себя затолкайте, нам скоро на поезд, а там покормят только вечером.       — Всё верно, если дают — берите, — Джексон так и поступает, беря шоколадную вафельку, с чувством её прожёвывая. — У вас сейчас наступает лучшее время в вашей жизни, так живите, как в последний раз.       Хонджун горько усмехается:       — Лучшее время в жизни?       — Именно так, — Джексон кивает с видом знатока. — Когда мы приедем в столицу, с вами будут обращаться не хуже, чем с королевскими принцессами. Наряжать будут в дорогие одежды, красить, причёсывать, разве что задницу подтирать не станут. Хотя тут не обещаю, мы ещё не видели документ с нововведениями. В столице многие из участников станут главными звёздами на ближайший год точно.       — Чем больше вы понравитесь зрителям, тем лучше и блага. И вам, и вашим семьям, — поддакивает Кихо. — Обеспеченные фанаты могут присылать подарки даже сюда, вашим родственникам.       — Ни разу не слышал о том, чтобы родителям бывших участников с нашего дистрикта что-то перепадало, — Хонджун скептически морщит нос. Сонхва согласно кивает.       — А потому что и не перепадало, — Джексон снисходительно улыбается. — Сами видели, кого от нашего Дистрикта отправляют последние лет пять? Невооружённым глазом видно — унылая массовка для быстрой резни в самом начале. За таких даже из жалости болеть не станут. Ни характера, ни силы, ни харизмы. Кому такие сдались?       — Как вы так можете говорить? — Сонхва смотрит на «героя дистрикта», и не верит своим ушам. Это просто… бесчеловечно.       — Как говорить? Честно? Уж извини, красавчик. В моих интересах рассказать вам всю правду, чтобы вы протянули подольше и, как итог, заработали больше выгоды своим семьям. Согласны?       Джексон протягивает Хонджуну блюдце с песочным печеньем. И тот неловко берёт одну штучку:       — Думаете… у нас есть шансы?       — На самом деле, Джун, без шуток — я впервые за кучу лет именно уверен, что шансы есть.       Кихо врывается в разговор, присаживаясь в кресло напротив:       — Вы уже привлекли внимание. Тут и драма с семьёй Сонхва, и загадочность решения Хонджуна. И самое главное, что вы…       — Просто красивые, — добавляет Джексон. — Даже в этой одежде, в которой вы похожи на двух переростков в детских старых костюмах. Симпатичные мордашки высоко ценятся, а тут ещё и определённый характер, свои мотивы участия. Вы даже представить не можете, какой куш сорвали.       — Вы оба держитесь в топе обсуждений во всех социальных сетях, — авторитетно дополняет Кихо. В руках у него небольшая чёрная штучка с экраном. В фильмах, которые им показывают, их называют телефонами. Через них можно разговаривать, писать людям быстрые сообщения, и ещё кучу всякой интересной ерунды. У них в дистрикте таких приспособлений не продают.       Знать бы ещё, что такое социальные сети.       — Через десять минут мы с вами отъезжаем в столицу на частном поезде. Надеюсь, пока мы будем ехать, нам отправят расписание ознакомительных мероприятий и тренировок. Узнаем расписание — будем обдумывать план действий. Есть вопросы?       Вопросов не было.       — Значит, допивайте чай, который вы и не начинали пить, а нам с Кихо нужно ещё немного повозиться с нудной бюрократией. Не скучайте! — Джексон поднимается, смахивая со штанов вафельные крошки, и отдельно протягивает руку для рукопожатия сначала Хонджуну, а потом и Сонхва. — За вами зайдут.       Дверь за наставниками закрывается, а чай всё ещё не особо пьётся. Они с Хонджуном снова в тишине, и она настолько некомфортно-осязаемая, что голова начинает болеть.       — Хонджун, ты…       — Я не настроен сейчас говорить.       Даже так. Видимо, сегодня получить ответы у него не получится. Сонхва часто моргает, в неприятном удивлении вскидывает одну бровь, но больше заговорить не пытается.       Ну и пожалуйста. Если таким образом он просто пытается даже вне камер проталкивать образ «загадочного альфы-добровольца из Двенадцатого» своим глупым поведением, то получается у него довольно неестественно.       К тому же, Сонхва здесь не друзья нужны. И тем более, ему не нужны проблемы с призраками прошлого.       Он просто попробует выжить. И сделать так, чтобы его семья смогла хорошо зажить и без него.