о нормальности и кинках

Лиза не считает, что у неё есть необычные кинки или фетиши, она всегда считала себя простой в сексуальном плане и совершенно не разносторонней. Индиго даже стыдилась этого, правда, потому что все вокруг и вибраторы пробуют, и страпоны, не боятся использовать веревки… Андрющенко и правда была скучной в сексе, правда была «за» классику, но все изменилось с приходом в её жизнь Мишель. Мишель, словно сахарная вата, словно самое грешное и одновременно невинное существо была рядом и совращала-совращала-совращала, доводила до дрожи и до мокрых снов. Лиза начинает раскрываться с Гаджиевой на полную. Начинает заниматься развитием в плане интима и, наверное, ей становится куда проще находиться в обществе, насквозь пропитанном сексом. А ещё Индиго замечает, что Мишель носит чаще всего спортивное белье, а по выходным и в пятницу — кружево. И это чертово кружево, иногда чёрное, иногда красное, а иногда розовое ей пиздец как идёт. Ещё Гаджиева офигенно целуется. Она прижимается близко, тихо постанывает и гнется в спине, будто кошка, царапает чужую шею и от того, как её тянут за волосы, хнычет. Лиза после таких поцелуев всегда мокрая, но ей не хочется этого показывать. Она вообще, так то, долгое время думала, что асексуальна. — Лизка-а… Привет. Мишель облизывает губы, которые сейчас блядски-красные, смотрит с насмешкой и стягивает объёмные чёрные ботинки. Андрющенко едва ли в футболке и в топе, она Гаджиеву сегодня не ждала, поэтому даже одеться нормально не успела, хотя смысл? Все равно её разденут. — Привет, Миш. Чего не сказала, что придёшь? Я бы пиццу заказала нам. Мишель улыбается и вытаскивает из шапки длинные розовые дреды, которые ей идут. Черт, ей все идёт, вот серьёзно! — Да я сама не знала, правда. Просто села на такси и поехала к тебе. Лизка, я руки мыть, сделаешь кофе? Она раздевается прямо в прихожей, остаётся в одной голубой футболке Лизы и та почти дрожит, потому что длинные загорелые ноги выглядят как чертово искусство. Индиго ставит чайник и поправляет свой хвостик, а потом вздрагивает, потому что её обнимает со спины горячее тело. Мишель шепчет: — Блять, ты просто… Лиз, обожаю быть с тобой так. Ты комфортик. Андрющенко смеётся и облизывает сухие губы, пока Гаджиева поглаживает кончиками пальцев кубики на её животе. Она обожает это делать и Лиза прочитала, что такое можно назвать поклонением телу, разве нет? Мишель так сильно любит её пресс, а Индиго любит её грудь и бедра. Молиться готова на эти части тела и на саму Гаджиеву! — Пойдём в кровать? Я уже не хочу чай, Ли-из, я тебя хочу… Андрющенко вздыхает и кивает. Выключает чайник и подхватывает под бедра самую желанную девушку, которую только видела. Мишель смеётся и обнимает её за шею, прогибается в спине и сквозь тонкие ткани Лиза прекрасно чувствует твердые бусины чужих сосков. Гаджиева всегда хочет её, она всегда ненасытная и страстная, всегда просит и заставляет просить. Индиго опускает Мишель на мятые белые простыни, которые мнутся сильнее и сильнее, потому что Гаджиева сжимает их сильно, до побеления костяшек и податливо разводит ноги. Лиза сглатывает и стягивает тонкую футболку, открывая округлую красивую грудь и плоский живот. Как же ей нравится это ебаное тело и эта ебаная Мишель… — Сегодня суббота. Гаджиева поясняет это, когда Андрющенко загоревшимися глазами смотрит на полупрозрачное чёрное кружево, которое уже влажное. Лиза кусает губы и тянет белье вниз, а потом, наслаждаясь шоком Мишель, затягивает его на хрупких запястьях, поднимая их вверх и прижимая к кровати. Хрипло шепчет: — Сегодня тебе не нужны руки, Миш, слышишь? Гаджиева кивает и, на удивление краснея, пытается свести бедра. Индиго не позволяет это сделать. Она разводит их шире и спускается поцелуями-укусами по длинной шее. Оставляет следы, потому что они обеим нравятся, хоть они и не обсуждали статус их отношений. Им же хорошо так, да? Без выяснений, без лишних разговоров. Тактильно хорошо. Мишель судорожно вздыхает, когда Андрющенко прикусывает твёрдый сосок и обводит его языком. Она вскидывает рефлекторно бедра, между которыми пожар и ужасная влага, словно огонь пытались потушить, но он разгорелся лишь сильнее. Гаджиева бормочет: — Блять, Лиз, пожалуйста… Я тебе отомщу за то, что ты мучаешь меня. Лиза смеётся, выдыхает в приоткрытые красные губы: — Тебе это нравится. От такого ты кричишь больше всего. И, не слушая нелепые возмущения, языком скользит по дрожащему животу. Она смотрит вверх, на красное лицо Мишель, смотрит прямо в тёмные глаза и радуется тому, что Гаджиева почти перестала носить линзы. Так ей лучше, так естественнее. — Блять, Ли-и-з… Давай же. Индиго облизывает свои губы и оставляет нежные поцелуи на идеальной коже. Она наблюдает за тем, как быстро поднимается округлая грудь, за тем, как Мишель закатывает глаза и дёргает связанными запястьями. Гаджиева выглядит так горячо, что Лизе, наверное, понадобится помощь врача. — Мишель, попроси меня. Попроси, и я помогу тебе. Я ногой чувствую, какая ты мокрая. Та сглатывает и Индиго глядит на её шею. Минута тишины, а потом судорожное: — Лиза, пожалуйста. Лиза, возьми меня. Андрющенко кивает довольно и пальцами, благо чистыми, скользит к мокрой промежности. Обводит половые губы и быстро находит клитор, потому что изучила тело Мишель вдоль и поперёк. Гаджиева громко стонет, она всегда громкая и трогательно-откровенная. Гнётся в спине, всхлипывает и дёргает руками. Любит в такие моменты пальцами вплетаться в тёмные волосы любит направлять и показывать, как нужно, как лучше всего. Лиза тоже любит это, но сегодня у них другая игра. Андрющенко говорит мягко, проникая внутрь горячего и мокрого тела сразу двумя пальцами: — Молодец. Вот так. Ты заслужила это. Гаджиева скулит от похвалы, от таких нежных слов. Она тяжело дышит и от нарастающих толчков жмурится. Просит: — Пожалуйста, пожалуйста… Пожалуйста, сожми шею. Сожми её. Лиза знает о том, что у Мишель это фетиш такой. Знает, что та обожает задыхаться и сжиматься на пальцах, поэтому ухмыляется и, надавливая большим пальцем на клитор, сжимает податливо подставленную шею, вырывая хриплые стоны. Индиго не сжимает сильно, но довольно ощутимо, до ярких точек перед глазами. Она вбивается быстрее, хочет шлепнуть, хочет сжать мягкое полушарие и взглянуть в мокрые от удовольствия глаза, но знает, что сейчас не выйдет. Андрющенко вводит в податливые мышцы третий палец и ловит губами вскрик, полный наслаждения, это видно по дрожащим бедрам и по тому, как лихорадочно горят чужие глаза. — Давай. Давай, Миш, ты можешь. Давай. И Мишель даёт. Она дёргает руками, ударяет ими по стене и громко мычит, уже красная от недостатка кислорода. Сжимается на пальцах судорожно, затылком бьется об мягкую подушку и Лиза убирает руку с шеи, позволяя хватать ртом воздух. Индиго оставляет аккуратные поцелуи на покрасневшей шее и спрашивает тихо: — Хочешь ещё? Гаджиева жмёт плечами, а Андрющенко, которая выучила язык чужого тела, понимает, что та хочет, просто стыдится. Когда дыхание в норме, Лиза разворачивает Мишель спиной к себе. Укладывает животом на подушку и сжимает ягодицы. Шлепает раз, второй, третий. Добивается новых вскриков, после чего, подняв таз Гаджиевой сильнее, языком скользит по влажным складочкам. Индиго вылизывает до дрожи, до удивительно нежных стонов и до мягкого: «Лиза-а». Она толкается внутрь, лицом утыкается в дрожащее тело, сжимает нежную грудь. Пара минут и Мишель вскрикивает, дрожа уже сильно и падая на кровать. Андрющенко заботливо стягивает чёрное кружево с красных запястий и растирает их. Кладёт сонную Мишель под свой бок и гладит загорелое бедро. Вытирает размазанную красную помаду, смотрит ласково и спрашивает: — Миш, может… Может ты будешь…? Гаджиева перебивает: — Буду. Твоей девушкой. Все, Лизка, заебала, я спать. А завтра отлижу, хорошо? Руки болят… Андрющенко как дура улыбается, накрывает их обеих и шепчет какие-то нежные глупости на чужое ухо, слушая тихое сопение. А на деле не глупости это, нет. Проявления любви, которая между ними определённо есть.