отныне, ты - мой дом.//from now on you`re my home.

Эндрю медленно, с почти механической методичностью облизал пальцы, испачканные в сладком креме. Сахар на языке был единственной понятной вещью в этом уравнении, которое он никак не мог решить. Он тяжело вздохнул, уставившись в окно, где метель стирала мир, мысленно он был не здесь. Он был в ужасе. Тихом ужасе от самого себя. Сегодняшний день был утомительным не из-за сугробов и холода. Черт с ней, с погодой. Проблема была в диалоге. Вернее, в том, как этот диалог прошел. Эндрю нахмурился, чувствуя, как между бровей собирается складка. Он только что вывалил на Нила правду. Чистую, неразбавленную правду, которую даже Би приходилось выцарапывать из него месяцами терапии. А Нил? А Нил просто спросил. И Эндрю просто ответил. Какого хуя? Где сопротивление? Где привычное желание послать всех к черту, закрыться или промолчать? Почему с Джостеном этот механизм защиты дает сбой? Эндрю не давал обетов, они не заключали сделку «правда за правду». Он просто взял и отдал ему кусок себя. Бесплатно. Без боя. Это было неправильно. Это было опасно. «Кто сидит в моем теле?» — мрачно подумал он. — «И почему этот самозванец так хочет угодить этому идиоту?» Он перевёл тяжёлый взгляд на Джостена. Тот уже расправился со своим кофе — чёрным, как совесть Эндрю, — и теперь просто смотрел. В упор. В этих ледяных глазах не было ни торжества, ни насмешки. Там плескалось что-то жуткое. Понимание. Принятие. Нежность, от которой сводило зубы. Эндрю захотелось, чтобы Нил отвернулся. Чтобы перестал смотреть так, будто видит его насквозь и — что хуже всего — ему нравится то, что он видит. Любой другой уже захлебнулся бы собственной кровью за такой взгляд. За эту попытку залезть под кожу. Но Нил? Нил сидел целый и невредимый. Он получал всё. Доступ, ответы, внимание. Почему для него двери открываются сами собой, когда для остальных они заварены наглухо? «Я схожу с ума», — констатировал Эндрю. — «Это единственное логическое объяснение». Нил улыбнулся. Едва заметно, уголками губ. Эндрю почувствовал фантомное желание ударить его. Или поцеловать. Разница между этими желаниями стремительно стиралась, и это бесило ещё сильнее. — Хватит лыбиться, — беззлобно, но с нажимом произнёс Эндрю, отводя взгляд. Он не мог выдерживать этот зрительный контакт. Это было слишком… громко. Вместо того чтобы послушаться, Нил лишь чуть склонил голову набок — совсем как любопытный зверь, изучающий попавшуюся в капкан добычу. Его губы растянулись в еще более хитрой, дразнящей ухмылке, от которой у Эндрю зачесались кулаки. Джостен прекрасно понимал, какой эффект производит, и наслаждался. — Или что? — с тихим, язвительным вызовом бросил он, и в его ледяных глазах сверкнули опасные искры. — Заставишь меня? Не дожидаясь ответа — зная, что последнее слово осталось за ним, — Джостен наконец зашевелился. Резко поднялся, скрипнув стулом, и направился к выходу. Эндрю остался сидеть. Секунду. Две. Его тело должно было остаться на месте. Он должен был дать Нилу уйти, показать, что он не привязан, что он не собачонка на невидимом поводке. Он должен был остаться здесь, заказать ещё что-то и продемонстрировать полное безразличие. Это было бы в его характере. Это было бы безопасно. Но он встал. Встал и пошёл следом, застегивая куртку. «Что я творю?» — зло подумал он, глядя в спину Нила. — «Почему я иду за ним? Я ненавижу ходить. Я ненавижу людей. Я ненавижу зиму». Он пытался найти оправдание. Подкуп сладким. Да, Нил тут ни при чем. Жалкая ложь, в которую он сам не верил ни на секунду. Стоило им выйти на улицу, как реальность ударила наотмашь. Ветер хлестнул по лицу, мгновенно выстужая остатки тепла. Мир за пределами кофейни был враждебным и ледяным. Эндрю остановился, засунув руки глубоко в карманы и сгорбившись. Он ненавидел это. Ненавидел, как холод пробирается под одежду, как немеют пальцы. Он хотел бы сейчас быть где угодно, только не здесь. В идеале — в Южной Каролине, с бутылкой виски и без всяких эмоциональных потрясений. В голове пронеслось мстительное желание: лечь прямо здесь, в сугроб, и замерзнуть насмерть. Просто назло. Назло этому климату, назло вселенной и, особенно, назло Нилу. Пусть потом объясняет Ваймаку, почему вратарь превратился в ледяную скульптуру. Это было бы в его стиле. Саморазрушение — его старый друг. Но тут его поле зрения перекрыла тень. Эндрю даже не успел среагировать, как на голову опустилось что-то тяжелое и теплое. Ткань скользнула по щекам, закрывая уши, отсекая вой ветра. Он замер, скосив глаза вверх. Серый шарф. Шарф Нила. Старый, потёртый, пропитанный запахом сигарет и дешёвого порошка. Эндрю знал этот запах. Он вдыхал его, когда Нил был рядом. Он вдыхал его в машине. Этот запах был… якорем. Нил стоял напротив, уже без шарфа, с голой шеей, подставляя себя под удар ветра. Он смотрел на Эндрю с тем самым выражением лица, которое хотелось стереть наждачкой. — Если не наденешь — точно сдохнешь, да? — мягко спросил он. И моргнул. Медленно, как сонная сова. Эндрю должен был сорвать этот шарф. Швырнуть его в лицо Джостена. Сказать: «Мне не нужна твоя жалость. Мне не нужна твоя забота. Сдохни сам». Это было бы правильно. Эндрю не принимает подарков. Эндрю не принимает помощь. Но его руки остались в карманах. — Мне не нужны твои подачки. Мне и без них нормально, — огрызнулся он, но голос прозвучал предательски глухо из-под шерстяной ткани. — Правда? — в глазах Нила заплясали бесенята, и он сделал шаг ближе. — А вот Аарон сломает мне позвоночник, если узнает, что ты отморозил себе уши из-за собственной вредности. Эндрю почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения пополам с растерянностью. Он скривился, словно съел лимон. — Причем тут Аарон? — процедил он, глядя на Нила как на умалишенного. — Он терпит меня только из-за сделки. Как только я исчезну или сдохну, он первым откроет шампанское и устроит вечеринку на моей могиле. Не путай страх остаться без цепного пса с братской любовью, Джостен. — Ты идиот, — легко, почти ласково парировал Нил. Улыбка не сходила с его лица. — Для человека, который замечает всё вокруг, ты удивительно слеп, когда дело касается твоей семьи. — У меня нет семьи. — Чушь, — отрезал Нил. — Он проверяет тебя взглядом каждый раз, когда мы входим в комнату. Он следит, поел ли ты. Он напрягается каждый раз, когда ты замолкаешь дольше, чем на пару часов. Ты думаешь, это страх за свою шкуру? — Это контроль, — буркнул Эндрю, пряча руки глубже в карманы. — Он смотрит на бомбу с часовым механизмом, гадая, когда она рванёт. — Нет, Эндрю. Он смотрит на единственное, что у него осталось в этом мире. Он не умеет жить без тебя так же, как и ты без него. Это искалеченная, кривая привязанность, но это всё ещё привязанность. Так что хватит придумывать оправдания. Эндрю открыл рот, чтобы послать его к черту вместе с его доморощенной психологией, но слова застряли в горле. Нил смотрел на него слишком серьёзно. — Прекрати. Прекрати лезть мне в голову. Выключай режим мамочки. Нил лишь наклонил голову набок, напоминая озадаченного кота, который поймал мышь и теперь играет с ней. И снова это чувство. Чувство, что Эндрю теряет контроль. Почему он позволяет этому происходить? Почему он стоит здесь, укутанный в чужой шарф, и слушает этот бред про чувства Аарона, которые тот наверняка даже не испытывает? Почему он не уходит? Он болен. Определенно. Это какая-то патология. Вирус, который разъедает мозг быстрее любых наркотиков, заставляя верить в то, чего нет. — Я могу поправить шарф? — тихо спросил Нил, прерывая его внутренний монолог и возвращая в реальность. Вопрос повис в морозном воздухе. Простой вопрос. Два варианта ответа. «Нет», — кричал его разум, выстраивая стены. — «Скажи нет. Уйди. Спасайся от этой близости». Но тело предало его в очередной раз. Губы сами собой разомкнулись. — Да, — выдохнул он, сдаваясь. И когда Нил шагнул ближе, чтобы поправить шарф, когда его горячие пальцы случайно коснулись шеи Эндрю, тот замер, боясь дышать. Это было слишком близко. Слишком интимно. Слишком… нужно. И от осознания того, насколько ему это нужно — и шарф, и этот идиот, и даже эта странная правда про Аарона, — Эндрю захотелось выть. Эндрю резко мотнул головой, пытаясь стряхнуть с себя наваждение. Кровь прилила к щекам, и он отчаянно надеялся, что это просто резкий перепад температур. Он нахмурился, искоса бросая взгляд на Нила. Тот выглядел... слишком довольным. Слишком расслабленным для человека, идущего по морозильной камере. Кто он, мать его, такой? Этот парень напоминал дешёвый кофе «три в одном»: вроде бы сладко, сахара бухнули с горкой, но на языке все равно остается химический привкус горечи и чего-то опасного. Чего-то, что вызывает привыкание. Эндрю вжал голову в плечи, пытаясь спрятать нос в шарф Нила. Ткань, черт бы её побрал, пахла слишком хорошо — успокаивающе и правильно. Это раздражало. Желая сбежать от этой непрошеной уютной атмосферы, он ускорил шаг, демонстративно глядя только вперед. Но от Нила так просто не убежишь. Он легко подстроился под новый темп, скользя рядом, как тень. — Ты сейчас так сильно сжал руки в карманах, что у тебя костяшки побелели, да? — голос Нила прорезал шум ветра, в нём слышалась лёгкая, дразнящая насмешка. Эндрю едва сдержал желание закатить глаза так далеко, чтобы увидеть собственный мозг. Глупый, глупый Нил и его наблюдательность. Вместо ответа он лишь выгнул бровь, не поворачивая головы. «Ты идиот, Джостен? Мы в морозильнике. Конечно, я, сука, сжал руки. Я пытаюсь сохранить их, чтобы потом задушить тебя». Нил хмыкнул, словно прочитав его мысли. Он вытащил свою левую руку из кармана и демонстративно пошевелил пальцами в воздухе. Без перчатки. Кожа даже на вид казалась горячей. — У меня кровообращение лучше, — заметил он как бы между прочим. — И руки тёплые. — Рад за тебя. Напиши об этом в газету, — буркнул Эндрю в шарф. — Хочешь, я поделюсь? Эндрю споткнулся на ровном месте. Он остановился, разворачиваясь к Нилу всем корпусом, и уставился на него, как на галлюцинацию, которая начала импровизировать не по сценарию. — Чем поделишься? Кровообращением? — Теплом, — Нил чуть склонил голову, и в его глазах плясали те самые озорные огоньки. — Хочешь, я возьму тебя за руку? Брови Эндрю поползли вверх, рискуя затеряться в стратосфере. Держаться. За руки. Это было тошнотворно нежно. Так ходят влюбленные подростки в дрянных ромкомах, делясь наушниками и молочными коктейлями, а не два сломанных наркомана с стокилограммовым чемоданом травм. Тот факт, что Эндрю считал Нила привлекательным (временами, и только под определенным углом), не делал их героями мелодрамы. Чувствуя на себе выжидающий взгляд, Эндрю попытался вернуть лицу каменное выражение. Но внутри всё сбилось с ритма. «Какого черта? Зачем он это предлагает? Почему я еще не послал его к черту?» — Мне не холодно, — соврал Эндрю, хотя кончики его ушей уже горели огнем. — Врёшь, — легко отмахнулся Нил. Он сделал полшага вперед, сокращая дистанцию, но не пересекая черту. Он протянул раскрытую ладонь — просто, без требования. Предложение, от которого можно отказаться. — Эффективный теплообмен, ничего личного. Никакого подтекста. Чистая физика. Термодинамика в действии. Это звучало как оправдание. Как алиби, которое Эндрю мог принять, не теряя лица. По спине пробежали мурашки — и на этот раз точно не от холода. Эндрю колебался. Его паранойя кричала, что это ловушка. Что нельзя давать доступ к своей руке — главной рабочей конечности. Что это неправильно, опасно и глупо. Но его взгляд прикипел к протянутой ладони Нила. Там было тепло. И его собственная замерзшая правая рука, игнорируя сигналы мозга, сама дёрнулась навстречу. «Я болен», — констатировал он с мрачной обречённостью, глядя, как его пальцы медленно ложатся в горячую ладонь Нила. — «У меня определённо разжижение мозга». Нил не медлил. Он переплёл их пальцы быстро, но мягко. Знакомая искра электричества ударила по нервам. Это не вызывало тошноту, как касания других людей. Это вызывало странную, тягучую панику, смешанную с удовольствием. Они пошли дальше. Нил начал говорить, чтобы заглушить шум ветра. Сначала робко, словно проверяя минное поле, потом увереннее. Он рассказывал о бегах, о странах, мелькавших за окнами машин, о редких моментах безопасности. Эндрю слушал. Он не хотел слушать, но жадно ловил каждое слово, складывая их в картотеку памяти. «Зачем мне это?» — злился он на себя. — «Зачем я запоминаю всё это с такой скрупулёзностью?» — Когда я был маленьким… Меня иногда таскали на светские приёмы, — вдруг тихо произнёс Джостен. Его голос звучал отстранённо, а взгляд скользил по заснеженной пустоши так, словно он видел не сугробы, а натертый до блеска паркетный зал. — Партнеры отца любили пафос. Золото, хрусталь, живая музыка. Женщины там были увешаны бриллиантами так густо, что напоминали рождественские елки, только вместо радости от них разило холодным расчетом. Эндрю молчал, но внутри него всё напряглось. Нил ни разу не называл имен, никогда не давал конкретики, но от этих размытых картинок веяло холодом. — И ты танцевал? — вопрос вырвался сам собой, прежде чем Эндрю успел прикусить язык. Он представил Нила — маленького, напуганного, в дорогом костюме. Это вязалось с образом бегунка так же плохо, как Кевин Дэй с фастфудом. — О, мне приходилось, — усмехнулся Нил, но эта улыбка была острой, как осколок стекла. Она не коснулась его глаз. — Отцу нравилось хвастаться. «Смотрите, какой послушный сын, какое воспитание». Один неверный шаг, одна сутулая поза, один взгляд в пол — и я платил за это позже. Так что я учился вальсировать с тем же усердием, с каким учился… выживать. Я был маленькой заводной куклой в смокинге. Улыбайся, кланяйся, кружись, не показывай, что хочешь исчезнуть. Заводная кукла. Эндрю почувствовал, как по венам разливается глухая, тяжелая ярость. Он не знал этого «отца», но он уже хотел вырезать ему сердце ложкой. Нил не был куклой. Он был хаосом, он был проблемой, он был реальным, а не чьей-то игрушкой для демонстрации статуса. Эндрю хотел сказать что-то едкое, чтобы стереть это выражение покорности с лица Нила, но Джостен вдруг повернулся к нему. Тень прошлого исчезла, загнанная обратно в дальний угол памяти. В его глазах, на дне этой арктической синевы, плясали не только привычные бесенята, но и странная, отчаянная, почти болезненная нежность. — Хочешь станцевать со мной? — спросил он. — Не ради шоу. Не потому что надо. Просто так. Эндрю моргнул. Раз. Два. Медленно перевел взгляд с лица Нила на его внезапно протянутую руку, а потом демонстративно огляделся по сторонам, ища скрытую камеру или санитаров с успокоительным. — Нил, — начал он тоном, которым объясняют таблицу умножения особо одарённым. — Здесь сугробы по щиколотку. Лед. Мы одеты как полярники, а не как танцоры балета. У меня ботинки весят больше, чем твой инстинкт самосохранения. Ты окончательно отморозил остатки мозга? — Я умею вести. Я буду держать тебя, — сказал он, игнорируя аргументы. Он сократил дистанцию до интимного минимума. — Я хочу, чтобы танец ассоциировался у меня с тобой, а не с ними. Что думаешь? Эндрю смотрел на эти дурацкие ямочки на щеках, на облачка пара, вылетающие из приоткрытых губ, на снежинки, запутавшиеся в рыжих ресницах, и чувствовал, как его хвалёная логика машет белым флагом. Земля уходила из-под ног ещё до начала танца. Он ненавидел танцы. Он ненавидел холод. Но ещё больше он ненавидел ту пустоту, которая была в глазах Нила несколько мгновений назад. — Знаешь… — Нил наклонился к самому уху, и его горячее дыхание обожгло замёрзшую ушную раковину, посылая предательскую дрожь вдоль позвоночника. — Мне говорили, что танец — это беседа без слов. Поговори со мной, Эндрю. Скажи мне то, что ты отказываешься говорить вслух. Эндрю замер. Это был вызов. Искушение. «Поговори со мной». — Ты невыносим, — выдохнул Эндрю, но не отстранился. Рука сама дёрнулась навстречу. — Если я упаду, я утяну тебя за собой. А после бонусом сломаю тебе нос. — Справедливо, — шепнул Нил с улыбкой, которую хотелось не то стереть ударом, не то поцеловать. — Я готов рискнуть. Эндрю стоял, утопая в синеве чужих глаз. Инстинкты орали: «Толкни его! Уходи! Это ловушка!» Но вместо этого он сделал шаг навстречу. Внутри поднялась волна странного, пугающего трепета. Он поднял руки, собираясь по привычке взять контроль на себя, положить ладони на плечи или шею, но Нил мягко, но настойчиво перехватил его инициативу. — Нет, — шепнул он. — Сегодня веду я. Доверься мне. — Нил уверенно положил свою ладонь на лопатку Эндрю, а второй рукой переплёл их пальцы, поднимая их в классическую позицию. Эндрю замер. Это было... странно. Отдавать контроль. Позволять кому-то направлять себя. — Ненавижу тебя, — сообщил Эндрю беззлобно. Он должен был это сказать. Они начали двигаться. Сначала это было нелепо — тяжёлые ботинки скользили, ноги вязли в снегу, пуховики шуршали, соприкасаясь. Эндрю чувствовал себя неуклюжим медведем рядом с Нилом, который даже в сугробах двигался с пугающей грацией. Но потом... Что-то щёлкнуло. Мир сузился до пятна перед глазами. Движения стали плавными, синхронными. Нил вёл его уверенно, предугадывая каждый шаг, обходя ледяные кочки. Эндрю поймал себя на том, что перестает смотреть под ноги. Он смотрел только на Нила. На снежинки, запутавшиеся в рыжих ресницах. На румянец, расцветающий на скулах. Близость — это угроза. Близость — это уязвимость. Но прямо сейчас, в этом ледяном аду, кружась с Нилом под музыку ветра, он чувствовал себя... живым? «Я верю ему», — это осознание ударило под дых. С ужасом, от которого похолодело в груди, Эндрю понял, что это правда. Он верил в эту невозможную, хрупкую ложь о том, что он — сломанный, пустой, опасный — действительно заслуживает этого тепла. Что он заслуживает Нила. Он не знал, сколько времени прошло. Минуты растянулись, теряя смысл. Он был опьянён, заколдован ритмом их общего дыхания и близостью чужого тела. Он не хотел останавливаться, эгоистично желая, чтобы этот безумный вальс на льду длился вечность, чтобы не пришлось возвращаться в реальность. Но реальность всегда напоминает о себе. Именно в этот момент, на пике его зыбкого спокойствия, подошва Эндрю попала на кусок голого льда. Нога резко, бесконтрольно поехала в сторону. Мир опасно накренился. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли: он выпустил ладонь Нила, разрывая связь, и инстинктивно сжался, готовясь к отрезвляющему удару о мёрзлую землю. «Вот и всё. Добро пожаловать обратно в реальность, Доу». Удара не было. Знакомые руки перехватили его поперек корпуса, рывком удержав в сантиметре от катастрофы. Нил стоял твёрдо, без видимых усилий удерживая вес Эндрю. Он был так близко, что Эндрю видел пар от его дыхания. Нил улыбался — немного запыхавшийся, с растрёпанными волосами. — Помнишь? — его голос был тихим, но перекрыл вой ветра в ушах Эндрю. — Я держу тебя. У Эндрю перехватило дыхание. Не от страха падения, а от этого простого факта, от этой непоколебимой уверенности в голосе Нила. Сердце пропустило удар, споткнулось, а потом забилось где-то в горле. — Знаю, — прошептал он, и это признание было капитуляцией. И плотина внутри него, которую он с таким трудом возводил годами, рухнула с оглушительным треском. К чёрту логику с её вечными «нельзя» и «опасно». К чёрту пробирающий до костей холод. К чёрту всё, кроме этого момента и этого человека. Он потянулся вперед, резким, собственническим жестом обхватил лицо Нила ледяными ладонями. Контраст жара чужой кожи обжёг пальцы. Он притянул Нила к себе, не давая шанса на отступление. Когда их губы встретились, вселенная схлопнулась до точки их соприкосновения. Это был не нежный, аккуратный поцелуй из фильмов. Это было столкновение двух планет, катастрофа вселенского масштаба. Обветренные губы Нила, вкус остывшего кофе, крови из прикушенной губы и чего-то неуловимо сладкого, дурманящего. Вкус самой жизни, которую Эндрю так долго отрицал. Нил выдохнул ему в рот — тихий, дрожащий звук, полный сдерживаемого отчаяния и желания, и этот звук стал детонатором. Последние предохранители сгорели. Эндрю углубил поцелуй, жадно, отчаянно, почти агрессивно. Он словно пытался выпить из Нила кислород, забрать его душу, присвоить саму его суть, чтобы заполнить ту чёрную дыру внутри себя. В паху стало тесно, кровь, казалось, вскипела, превращаясь в жидкую лаву, сжигающую вены. Эндрю чувствовал, как теряет контроль, как его хвалёное, выстроенное из ледяных блоков «я» плавится и растворяется в этом безумии. Это было слишком. Слишком много чувств, слишком много ощущений, слишком много всего. Он с трудом оторвался от губ Нила. Разрыв ощущался почти физической болью. Дыхание срывалось, вырываясь из легких тяжёлыми облаками пара, смешиваясь с дыханием Нила. Перед глазами плыло от нехватки кислорода и переизбытка адреналина. Эндрю моргнул, стряхивая снежинки с ресниц, и посмотрел в потемневшие, пьяные глаза напротив. Он видел в них своё собственное отражение — и оно было пугающе живым. — Останови меня, — хрипло, почти с мольбой потребовал он, цепляясь за последние остатки здравого смысла. «Скажи нет. Оттолкни меня. Останови меня от этого падения, потому что сам я уже не смогу». Нил смотрел на него, и в его взгляде горел тот же пожар. Он даже не подумал отстраниться. — Не хочу, — выдохнул Нил, и его слова, опаляя жаром лицо Эндрю, стали окончательным приговором. И Эндрю мысленно закрыл глаза и шагнул в пропасть. Он больше не падал — он летел, и впервые в жизни ему было плевать, что в конце он обязательно разобьётся. Нил — проблема. Нил — двуличный лжец. Нил — ходячая опасность. Эндрю знал это. Он знал, что это ловушка, из которой он не выберется живым. Но он закрыл глаза, прижался лбом ко лбу Нила и позволил себе остаться в этой ловушке ещё немного.

***

Остаток дней в клинике слился в одно смазанное пятно из стерильности, белого кафеля и бесконечных проверок. Врачи копошились в венах Эндрю с энтузиазмом золотоискателей, пытаясь найти следы старой химии, но раз за разом натыкались лишь на чистую кровь. Им было невдомек, что Эндрю не нуждался в новых таблетках не из-за чудесного исцеления, а потому что нашел кое-что поэффективнее. Нил Джостен. Этот идиот заменил собой всё: тяжелые антипсихотики, химическую радугу, потребность дышать. Редкие, осторожные касания стали единственным, что удерживало Эндрю на плаву. Ему больше не нужны были цветные пилюли, чтобы видеть этот мир выносимым. Ему нужна была эта галлюцинация, которая почему-то не исчезала, когда действие лекарств заканчивалось. Когда Бетси приехала их забирать, Эндрю почувствовал странный укол сожаления. Клиника, при всей её врачебной назойливости, была вакуумом. Пузырём, где существовали только они, отрезанные от проблем внешнего мира. Садясь в машину Би, пахнущую мятными конфетами и какао — запах безопасности, от которого у Эндрю обычно сводило скулы, — он впервые ощутил нежелание уезжать. Эндрю занял заднее сиденье. Нил, поколебавшись секунду, скользнул следом, сев рядом. Дверь захлопнулась, отрезая их от Пенсильванской зимы. Машина тронулась, оставляя позади заснеженные холмы. — У нас будет фора, — мягко нарушила тишину Бетси, поглядывая на Эндрю в зеркало заднего вида. — До начала весеннего семестра ещё неделя. Общежитие практически пустое, так что у вас будет время на акклиматизацию без лишнего шума. — Кевин — это и есть лишний шум, — ровно ответил Эндрю, глядя в окно на проплывающие пейзажи. — Он наверняка уже составил расписание моих тренировок на год вперед и ждет под дверью с секундомером. Би улыбнулась уголками глаз, но её взгляд остался внимательным. — И все же, Эндрю. Как ты себя чувствуешь? — она сделала паузу, подбирая слова. — «Шум» в голове... он стал тише? Эндрю молчал. Он знал, о чём она спрашивает. О той чёрной бездне, от которой его защищали таблетки. О криках памяти. О пустоте. Вместо ответа он опустил взгляд на свои колени. Совсем рядом лежала рука Нила. Расслабленная, ладонью вверх, словно молчаливое: «Я здесь». Эндрю медленно накрыл её своей рукой. Он не сжал пальцы, нет. Он начал лениво, почти отсутствующе перебирать их. Его большой палец скользил по чужим костяшкам, изучая жесткие мозоли от рукояти клюшки. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Это было медитативное действие. Так глубоко верующие перебирают четки в молитве. Нил не шелохнулся, не посмотрел на него, продолжая смотреть в окно, но Эндрю почувствовал, как тот едва заметно придвинулся ближе. — Шум есть, — наконец ответил Эндрю, сплетая их пальцы в замок и чувствуя, как Нил едва заметно сжимает его ладонь в ответ. — Но он... фоновый. Терпимо. Би кивнула и больше ничего не спрашивала. Она видела их руки в зеркале. Она всё понимала. Пока они ехали на юг, наматывая мили, Эндрю поймал себя на мысли, что всё это кажется пугающе нереальным. Эти дни в клинике. Снег. Вальс. Поцелуи со вкусом кофе. Рука Нила в его руке. Не было ли это просто затяжным, детализированным сном? Галлюцинацией уставшего мозга, который решил показать ему картинку «как могло бы быть», прежде чем окончательно отключиться? В его жизни было слишком мало хорошего, чтобы верить в реальность происходящего без подвоха. Пожалуй, последним воспоминанием, которое приносило ему такое же глубокое, почти физическое удовлетворение, был день смерти Тильды. День, когда он разбил машину и освободил Аарона. Тогда он чувствовал триумф разрушения. Сейчас он чувствовал хрупкость созидания. И это пугало его до чёртиков. Счастье для таких, как он — это всегда ловушка. Приманка, под которой спрятан капкан. Когда они пересекли границу штата и въехали в Южную Каролину, мир изменился. Колючий, мёртвый холод Пенсильвании остался позади, сменившись влажным теплом юга. Эндрю вышел из машины у общежития и впервые за месяц сделал глубокий вдох, не чувствуя, как мороз обжигает легкие и пытается убить его. Он ненавидел зиму. Он хотел сжечь весь мир, чтобы согреться, но сейчас, под серым, но тёплым небом Пальметто, ему было легче дышать. — Тепло, — констатировал Нил, останавливаясь рядом с сумками и щурясь от отсутствия снега. — Приемлемо, — исправил Эндрю, хотя внутри него разливалось приятное, предательское ощущение: он вернулся. Кампус был тихим. Студенты ещё не вернулись с каникул, парковка пустовала. Это создавало иллюзию, что они единственные люди на земле. Они потащили вещи внутрь, в привычный запах пыли и дешёвого моющего средства. Они здесь. Без врачей. Без таблеток. У них есть целая неделя тишины. Казалось, жизнь наконец-то налаживается. Казалось, капкан не сработал. Распаковка вещей была странно медитативной. Комната встретила Эндрю запахом пыли, старого дерева и той особой, ватной тишиной, которая бывает только в пустом кампусе до начала семестра. Эндрю бросил свою сумку на кровать Аарона (просто из вредности) и принялся лениво раскладывать вещи на полки. Нил, едва переступив порог, метнулся в свою комнату, чтобы забросить вещи. Эндрю ожидал, что у него будет хотя бы пять минут тишины. Он ошибся. Не прошло и тридцати секунд, как послышались тихие шаги, и в дверном проёме снова нарисовался Джостен. Без сумки, с руками в карманах и нагловатой ухмылкой. Он вошёл так, словно комната Эндрю была проходным двором, и плюхнулся на свободный стул, закидывая ноги на стол Кевина. — Ты забыл дорогу к своей кровати? — не оборачиваясь, спросил Эндрю, продолжая перебирать вещи. — Мэтт оставил там запах своего одеколона, у меня от него глаза слезятся, — фыркнул Нил, наблюдая за движениями Эндрю. — К тому же, я должен убедиться, что ты не расставишь ловушки для Кевина по периметру. — Я планировал просто сжечь его кровать, — ровно ответил Миньярд. — Гуманно. Это была лишь отговорка. Им обоим было ясно: Нил вернулся не из-за одеколона Мэтта. Он вернулся, потому что за этот месяц привык проводить с Эндрю двадцать пять часов в сутки. Его тянуло сюда. В воздухе висело ощущение абсолютного, звенящего комфорта. Бытовая сцена: Эндрю разбирает вещи, Нил просто сидит рядом и болтает ногами, периодически отпуская едкие комментарии . В этом было что-то, что хотелось сохранить в банке и поставить на полку, чтобы любоваться в черные дни. И именно в этот момент телефон Нила, который он носил в кармане, издал короткую вибрацию. Звук был тихим, но эффект от него был такой, словно в комнате выбили стекла. Уютный мыльный пузырь лопнул. Нил замер. Уголок его губ дрогнул и пополз вверх, превращаясь в кривую полуулыбку. Только вот глаза не улыбались. В них погас свет, погасло тепло, погас сам Нил, которого Эндрю знал. Воздух в комнате стал тяжёлым, вязким. — Нил? — тихо спросил Эндрю. Он подошёл ближе и аккуратно, но настойчиво ткнул его в бок. Джостен не вздрогнул. Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Эндрю, но не задержался. Он смотрел сквозь него. — Абрам? — надавил Эндрю. — М? — Нил моргнул, и за секунду маска стала идеальной. — Прости, задумался. — Что в телефоне? — голос Эндрю стал жёстче. Инстинкты орали об опасности. — О... — Нил издал короткий, сухой смешок и покрутил телефон в руках. — Ники. Спрашивает, существует ли резиновый член в виде клюшки для экси, чтобы посадить на него Кевина. Ложь. Эндрю недоверчиво выгнул бровь. — Серьезно? — А ты попробуй провести с Кевином в одной квартире месяц, не думая об убийстве или извращениях, — фыркнул Нил. Его голос был легким. Пугающе легким. — Ники просто ищет творческий подход к насилию. — Нил. Я живу с ним уже год. — И твоя выдержка достойна восхищения. Или ты просто копишь ярость для чего-то грандиозного. Нил замолчал. Его кадык дёрнулся. Он смотрел на Эндрю, спокойный, но всё ещё со странной полуулыбкой на лице. — Эндрю, — произнес он, и от его тона у Эндрю по спине пробежал холодок. — Нам нужно поговорить. Мы можем...? Эндрю лишь небрежно махнул рукой, призывая идти следом, но внутри у него всё сжалось. Интуиция вопила. Комфорт исчез, оставив после себя лишь привкус пепла и ощущение, что его втягивают в какую-то грязную игру. Они поднялись наверх, на крышу. Достаточно было одного удара ногой, чтобы измученная дверь распахнулась с грохотом, впуская их. На крыше было куда холоднее, чем он ожидал. Казалось, после Пенсильвании он должен был потерять чувствительность, но нет. Ветер пробирал до костей. Эндрю сделал с десяток шагов вперед, чувствуя привычное головокружение. Четыре этажа вниз. Знакомая бездна. Это был достаточный повод, чтобы ощутить болезненный скачок пульса. Нил остановился рядом. Он не смотрел на Эндрю. Он смотрел вниз. Его движения были быстрими и четкими. Хватило мгновения, чтобы он достал пачку, выщелкнул две сигареты и передал одну Миньярду. Эндрю принял её, глубоко затягиваясь и наблюдая. — Так и о чём ты хотел поговорить? — спросил он, выпуская дым. Нил затянулся — глубоко, до самого фильтра, жадно поглощая никотин. Нил никогда так не курил. Обычно он держал сигарету, чтобы занять руки, позволяя ей просто тлеть. Но сейчас он курил так, словно заправлял машину топливом перед гонкой. В его профиле не было страха. Там была холодная решимость человека, который собирается сделать что-то непоправимое. Эндрю смотрел на него и не узнавал. Это был не тот Нил, который смеялся пять минут назад. Облик человека перед ним почему-то казался чужим, хотя он точно и не мог сказать, почему. Нил сделал ещё одну затяжку. Медленную. Тягучую. Он смаковал дым, выпуская его тонкой струйкой вверх, и следил за тем, как ветер разносит серые клубы, с видом человека, у которого в запасе есть вечность. — Ну? — выдохнул Эндрю, чувствуя, как терпение лопается, уступая место липкому предчувствию. Еще мгновение тишины. Нил не спешил. Он спокойно стряхнул пепел, наблюдая, как искры падают вниз. А потом произошло это. Что-то неуловимое в одно мгновение исчезло. Что-то настолько незаметное, на что прежде не обращаешь внимание, но стоит этому исчезнуть и это меняет всё. Нил медленно повернул голову. В его позе исчезла та знакомая едва уловимая мягкость. Он посмотрел на Эндрю, и его лицо было гладким, как фарфоровая маска. Абсолютно пустым. На Эндрю смотрел незнакомец. На Эндрю смотрела маска, с усердием приклеенная к лицу. — Я думаю, здесь мы должны закончить, — произнес он. Голос был легким. Будничным. Словно он предлагал закончить тренировку, а не разрушить то, что выстроил за этот месяц. Эндрю моргнул. Раз. Второй. Слова повисли в холодном воздухе, отказываясь укладываться в голове. Они звучали на чужом языке. Головокружение вернулось, но теперь не из-за высоты. Грудную клетку пронзило чем-то острым, ржавым и раскаленным. — Закончить что? — спросил он. Голос был твердым. Мнимо твердым. Он держался на одной лишь гордости, чтобы не рассыпаться на куски прямо здесь. Эндрю доверился. Он поверил в искренность. Он послушал Би, черт бы её побрал, и попытался взять то, что делало его счастливым. И вот он здесь. «Я знал! — кричал голос внутри него, разбивая его спокойствие вдребезги. — Я знал, что так будет! Ты ничего не заслуживаешь, Эндрю!» — Всё. Я разрываю пару, — Нил выкинул сигарету, сунул руки в карманы и чуть качнулся на пятках. — Что произошло? — Эндрю шагнул к нему, чувствуя, как реальность трещит по швам. — Всего несколько мгновений назад ты... — Дело не в этом, — быстро, слишком быстро перебил Нил. Эндрю прищурился. Его взгляд стал острым, сканирующим. — Врёшь, — тихо констатировал он. — Ты получил сообщение. И сразу после этого мы оказались здесь. Кто тебе написал? Что там было? Нил дёрнулся. Упоминание сообщения заставило дрогнуть его невозмутимую маску. Он понимал: Эндрю не поверит в простое «я передумал». Эндрю слишком умён. Эндрю будет копать. Чтобы отгородить его, нужно было уничтожить его веру. Нужно было стать тем, кого Эндрю возненавидит. Нил закрыл глаза на секунду. А когда открыл их — перед Эндрю уже стоял кто-то другой. Холодный. Равнодушный. — Как мило, — неожиданно произнес Нил. Уголок его губ дрогнул в легкой, снисходительной усмешке. Эндрю замер. — Мило? — повторил он, чувствуя вкус пепла на языке. — Эндрю, ты умный парень, — Нил вздохнул, словно объяснял очевидное ребенку. — Не заставляй меня разжевывать. Сообщение тут ни при чем. Я думал об этом всю дорогу. Нам нужно разорвать эту связь. Эндрю прищурился. Его мозг лихорадочно искал подвох. — Ты врёшь мне сейчас, — тихо, опасно произнес он. Нил рассмеялся. Коротко, сухо. Почти истерично. Ничего никогда не шло по его пресловутому плану. — Ты так хочешь, чтобы это была драма, да? Чтобы я был жертвой, а ты — моим защитником? — Нил склонил голову набок, и его глаза, эти невозможные голубые глаза, смотрели на Эндрю так, словно до истерики оставались считанные секунды. — Прости, что рушу твой сценарий, но правда скучнее. Нил сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Эндрю, но теперь от него не веяло теплом. Треск. «Помнишь? Я держу тебя». Ложь. — То есть, всё, что произошло за эти тридцать дней... должно быть забыто? — спросил Эндрю тихо. Он искал в лице Нила хоть тень сомнения, хоть каплю того тепла, что было в машине. Но наткнулся на стену. — Да. — Что это было? — в голосе Эндрю прорезалась ярость, прикрывающая агонию. — Отвечай. Нил смотрел на него. Каждое слово Эндрю было ударом ножа, но он заставил себя усмехнуться. Криво. Жестоко. — Я... это было забавно, — произнес он, тщательно подбирая слова, которые нанесут максимальный урон. — Новые эмоции. Я был под эйфорией от того, что меня кто-то выбрал. Таблетки выходили из твоей крови, и мне стало любопытно... как далеко ты зайдешь. Эндрю замер. Воздух застрял в горле. — Любопытно? — переспросил Эндрю мертвым голосом. — Да. Насколько далеко ты зайдешь? Смогу ли я приручить тебя? — Нил улыбнулся, и эта улыбка была самой страшной вещью, которую Эндрю видел в своей жизни. — Оказалось, смог. Это было... трогательно. Но, Эндрю... Нил посмотрел на него невидащим взглядом, в котором не отражалась и капля того отвращения, что была вложена в слова. — Мне надоело нянчиться с тобой и твоими травмами. Я наигрался. Наигрался. Это слово выбило весь воздух из легких. Оно обесценило всё. Оно превратило их молчаливые клятвы и их поцелуи в дешевый трюк. Эндрю медленно, жутко улыбнулся. Это была улыбка человека, которому теперь нечего терять. — Браво, — прошептал он. — Ты и правда лживая тварь с талантом лицедея. — Спасибо, — кивнул Нил, принимая оскорбление как комплимент. Он даже не поморщился. — Я старался. Эндрю фантомно чувствовал, что это ложь. Он слишком хорошо знал этого человека, чтобы не подметить этого. Где-то на задворках сознания билась мысль: «Это сообщение. Его кто-то напугал. Он делает это не потому что хочет». Но знание не спасало от боли. Потому что даже если причина была ложью, результат был правдой: Нил отказывался от него. Нил отталкивал его. Нил считал, что Эндрю настолько слаб, что не выдержит правды. Это предательство было горше любого другого. Мир Эндрю схлопнулся в одну черную точку. Боль переросла в ледяную ярость. Он медленно растянул губы в острой ухмылке. — Хочешь сбежать? — Эндрю попытался зацепиться за последнюю соломинку. — Хочу уйти, — поправил Нил. — Бегут от опасности, но видишь ли ты опасность на горизонте? Я — нет. — Исчезни, — прошипел Эндрю. — Исчезни, пока я не сбросил тебя отсюда. Я не держу подле себя трусов и лжецов. Лицо Нила дрогнуло. Маска треснула на мгновение, обнажив кровоточащую рану, но он тут же взял себя в руки и сделал шаг назад. — ...Спасибо. — Спасибо? — Эндрю рассмеялся, и этот смех был похож на кашель умирающего. — Ты смеешь говорить мне спасибо? После того, как вытер об меня ноги? — Прости. — Заткнись, — прошипел Эндрю. В его глазах потемнело. — Исчезни. Нил кивнул. Он выглядел так, словно сам только что умер, но Эндрю запретил себе испытывать жалость. Нил развернулся и пошёл к двери, унося с собой всё: тепло, доверие, смысл. Когда дверь захлопнулась, отрезая их друг от друга, Эндрю остался на крыше. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Он знал, что это не конец. Он знал, что выяснит, что стало причиной этого неудавшегося спектакля. Но сейчас была только ярость. А после — ад.

***

Разорвал ли он их пару? Ответ был лишь один — нет. Пары не разрывают в одностороннем порядке, когда вторая (и, вообще-то, главная) половина знает, что всё это — дешёвый спектакль. Эндрю не давал согласия на разрыв. Он просто позволил Нилу думать, что тот победил. Пока что. Эндрю существовал в режиме аварийного автопилота, который медленно, но верно выходил из строя. Его тело, лишенное «якоря», объявило забастовку. Инстинкты саба, которые так долго купались во внимации доминанта, теперь сходили с ума. Они метались в клетке из ребер, требуя вернуть Нила назад. Головные боли, которые раньше были редкими гостями, теперь поселились в висках на постоянной основе. Это была не просто мигрень — это было ощущение, словно кто-то медленно, оборот за оборотом, вкручивал в череп ржавые, тупые шурупы. Давление изнутри было невыносимым. Мозг требовал присутствия знакомого тепла, но в ответ получал лишь тишину. Каждую ночь, стоило закрыть глаза, его накрывали кошмары. Не старые, привычные кошмары о Дрейке и остальных приёмных семьях. Нет, теперь его пыточная камера выглядела иначе. Крыша. Ветер, разрывающий легкие. И пустые, мертвые глаза Нила. Каждый раз Эндрю чувствовал, как фантомная нить связи рвется с влажным, тошнотворным звуком, оставляя его падать в бездну. Эндрю просыпался в холодном, липком поту, задыхаясь, с колотящимся сердцем, которое пропускало удары. Простыни были мокрыми и скомканными — свидетельство того, как его тело металось во сне, ища тепло, которого там не было. Рука рефлекторно тянулась к пустому месту у края кровати, и пальцы каждый раз натыкались на пустоту. После этого он больше не ложился. Спать стало опасно. Спать означало терять контроль над реальностью. Есть стало бессмысленно. Пищевод спазмировало от одного вида еды, на вкус она напоминала мокрый картон. Какао, которое раньше было его топливом, теперь вызывало тошноту. Воздух в легких ощущался как битое стекло. Каждый вдох был механическим действием, требующим сознательного усилия. Вдох. «Ты всё еще связан с ним». Выдох. «Он лжет». В голове постоянно, назойливым белым шумом, жужжали мысли. Это был звук разорванного соединения, статические помехи радиостанции, которая потеряла волну. Этот шум заглушал лекции, разговоры Лисов, крики Кевина. Эндрю смотрел на людей сквозь мутную пленку отчуждения. Он чувствовал себя глубоководной рыбой, которую вытащили на поверхность — давление исчезло, и его разрывало изнутри. Саб внутри него скулил, свернувшись калачиком, умоляя прекратить это, умоляя разорвать связь окончательно, чтобы боль ушла. Но Эндрю был упрямым ублюдком. Он держал эту связь. Он вцепился в неё ментальными когтями, игнорируя агонию, игнорируя истощение, игнорируя то, как его организм разрушал сам себя без подпитки. Он превратил эту боль в топливо. Почему Нил лгал? Этот вопрос пульсировал в висках. Эндрю не отпустит. Он будет терпеть эту физическую ломку, от которой сводит мышцы. Он будет глотать горстями обезболивающие, прекрасно зная, что они не заменят то единственное, что ему сейчас нужно — присутствие. Но он не разорвет связь со своей стороны. Потому что если он отпустит, если он поверит в эту ложь, — Нил победит. Холодный анализ, работающий вопреки лихорадке, подсказывал: его заставили. Это не было скукой. У Нила нет механизма, отвечающего за развлечение через чужую боль. Значит, это угроза. Кто-то приставил пистолет к его виску — фигурально или буквально — и этот идиот решил сыграть в героя-одиночку. Решил, что Эндрю — это уязвимость, которую нужно отсечь, чтобы защитить. Эти мысли не приносили облегчения. Они лишь делало ярость Эндрю сильнее. И Нил действительно исчез. Он не просто держал дистанцию — он стал тенью. Избегал Эндрю так, словно сам факт их встречи мог вызвать взрыв. Эндрю лежал на кровати, изучая знакомую трещину на потолке. Ему было холодно, но это был не тот холод, от которого помогают одеяла. Это был холод пустого дома, из которого вынесли всю мебель. Без Нила, без этого тяжелого, заземляющего чувства чужого присутствия, его тело давало сбой. Организм требовал вернуть точку опоры, но разум Эндрю жестко подавлял эту слабость. В следующий миг дверь распахнулась без стука, с грохотом ударившись о стену. Штукатурка посыпалась на пол. Эндрю, лежащий лицом к потолку, даже не дёрнулся. Ему было плевать. Пусть это хоть ФБР, хоть конец света — у него не было ресурса на реакцию. Но это был Аарон. И выглядел он так, словно реальность вокруг него не просто треснула, а схлопнулась. Дыхание брата срывалось на хрип, похожий на звук сломанных мехов. Лицо было мертвенно-бледным, мокрым от пота, а глаза бегали по комнате, не в силах ни на чем сфокусироваться. В них плескался ужас человека, который узнал то, чего не должен был. Аарон захлопнул дверь, сполз по ней спиной вниз и уткнулся лбом в колени, словно ноги его больше не держали. Его трясло. Крупной, неконтролируемой дрожью. Эндрю медленно, преодолевая свинцовую инерцию тела, перевёл взгляд на брата. И замер. Равнодушие слетело мгновенно, сменившись ужасающей концентрацией. Правая рука Аарона была разбита. Костяшки сбиты в мясо, кожа лопнула, превратившись в кровавое месиво. И на ней, смешиваясь с грязью, засыхала чужая кровь. — Я видел его, — выдохнул Аарон в свои колени. Его голос ломался, срываясь на истерику, но этот звук едва пробился сквозь вату в ушах Эндрю. Взгляд Эндрю был прикован к сбитым костяшкам брата. К бурым пятнам. Внутри шевельнулось что-то темное и тяжелое. — Кого? — голос был хриплым от долгого молчания. — Джостена. Имя сработало как удар дефибриллятора. Эндрю сел на кровати резко, рывком. Мир опасно накренился, перед глазами вспыхнули черные точки, а к горлу подступила желчь, но он проигнорировал бунт своего истощенного тела. Он смотрел на кровь на руках Аарона. На кровь Нила. Эта мысль должна была принести удовлетворение. Нил лгал. Нил предал их доверие. Нил вел себя как мудак, который заслужил хорошую взбучку. Справедливость восторжествовала, верно? Но вместо удовлетворения внутренности Эндрю скрутило узлом. Это было неправильно. Видеть эту кровь на чужих руках — неправильно. Никто не имел права причинять ему боль. «Почему ты позволил себя ударить, идиот? Ты быстрее Аарона. Ты опаснее Аарона. Так почему?». — И? — потребовал Эндрю. В этом коротком звуке было больше угрозы, чем он планировал. — Он... он сам подошёл ко мне, — Аарон поднял голову и закрыл лицо окровавленными руками, размазывая чужую кровь по своей коже. Этот жест вызвал у Эндрю приступ тошноты. Аарон выглядел так, будто сейчас закричит, но крик застрял где-то в горле. — Он нашёл меня возле библиотеки. Загнал в угол. И начал нести какой-то бред. Аарон уставился в пространство невидящим взглядом, полным ужаса пополам с яростью. Его трясло от адреналинового отката. — Он начал читать мне лекции! — выплюнул он. — Сказал, что я идиот. Что я должен перестать вести себя как мудак. Что нам с тобой... нам нужно пойти к Бетси. Вместе. Что я обязан наладить отношения с тобой. Эндрю замер. Это не было поведением человека, который просто «наигрался» и решил поиздеваться над бывшим и его братом. Это было поведение человека, который убирает за собой перед тем, как исчезнуть. Аарон истерически хохотнул, но звук был мокрым, жалким, похожим на всхлип. — Представляешь? Этот кусок дерьма, который превратил тебя в это, стоит передо мной и требует, чтобы я был хорошим братом! Он сказал: «Ты должен быть рядом с ним, Аарон. Ты нужен ему...» Аарон осёкся. Он закусил губу так сильно, что выступила кровь. Глаза расширились от паники. «Потому что меня скоро не будет». Эти слова Нила звенели у него в ушах похоронным колоколом. Аарон не мог их произнести. Он не имел права. Нил купил его молчание, позволив себя искалечить. — Потому что он так решил! — закончил Аарон срывающимся голосом, пряча правду за гневом. — Я взбесился. Я спросил, какое он, сука, имеет право открывать рот. Какое право он имеет говорить о заботе, когда сам разбил тебя на куски и бросил, как надоевшую игрушку? Я орал на него. Я толкал его. Аарон посмотрел на свои разбитые руки. Его лицо исказилось гримасой боли и глубокого, тошнотворного отвращения к самому себе. — Я ударил его, Эндрю. Я бил его по лицу. Сильно. Я хотел стереть это выражение... это чертово выражение святого спокойствия с его рожи. Я хотел, чтобы он защищался! Я хотел, чтобы он ударил в ответ, чтобы он был злодеем! Слеза скатилась по щеке Аарона, прокладывая дорожку через грязь смешанную с кровью. — А он... он просто стоял. Он даже не закрывался. Он не пытался уйти. Он принимал каждый удар как должное. Словно он это заслужил. Словно он... искупает грехи. Аарон зажмурился, и его плечи дернулись. Он явно снова слышал этот влажный звук ударов кулака о плоть. — А когда я выдохся... когда я чуть не сломал ему нос и сам едва стоял на ногах от адреналина... он выплюнул кровь, посмотрел на меня и спросил: «Тебе стало легче?». В комнате повисла мертвая, оглушающая тишина. Нил позволил себя избить. Он использовал себя как грушу для битья, чтобы слить агрессию Аарона. Он пытался наладить отношения братьев ценой собственного здоровья. Это было не поведение беглеца. Это было поведение человека, который спешно раздает последние долги перед тем, как исчезнуть навсегда. — Он ненормальный, Эндрю, — прошептал Аарон с ужасом. — Вы оба ненормальные. Но он... он заставил меня пообещать. — Что пообещать? — тихо спросил Эндрю. Его голос был ровным, но руки на одеяле сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Ногти впились в ладони, причиняя отрезвляющую боль. Мозг Эндрю, этот холодный аналитический механизм, уже разобрал ситуацию на части. Нил специально спровоцировал Аарона, зная, куда давить. Он подставился под удар расчетливо и хладнокровно. Зачем? Чтобы Аарон выпустил пар? Или чтобы Аарон, увидев кровь на своих руках, почувствовал вину и пришел сюда, к Эндрю? Внутри Эндрю поднялась волна ярости. Ему хотелось встать и добить Нила за этот идиотский героизм, за то, что он распоряжается своим телом как разменной монетой. И одновременно ему хотелось сломать Аарону вторую руку. Просто за то, что тот посмел коснуться Нила. За то, что на его руках была кровь его партнера. Этот диссонанс разрывал его на части. Он ненавидел Нила за ложь, за этот спектакль с разрывом, но простой физический факт того, что Нилу было больно и Эндрю не было рядом, чтобы это остановить, вызывал у него желание сжечь весь этот мир дотла. Аарон встал. Его шатало. Он подошёл к кровати Эндрю и посмотрел на него так, словно видел впервые за все эти годы. В его взгляде больше не было привычного осуждения. Там была паника. Там было понимание того, насколько хрупок их мир, и тяжесть страшной тайны, которая убивала его изнутри. Аарон знал, что Нил уходит навсегда. Он не мог выдать его, не мог предать того, кто добровольно стал грушей для битья, лишь бы Аарон выпустил пар. Не мог предать того, кто отчаянно защищал своё, ставя на кон собственную жизнь. Но он мог сделать то, о чем Нил просил. Он мог спасти то, что дорого смертнику. — Скажи Бетси, — голос Аарона прозвучал твердо. — Что теперь я буду ездить с тобой на сеансы. — Ты головой ударился? — машинально спросил Эндрю, переваривая услышанное. — Нет! — вскрикнул Аарон. — Я просто... я больше не могу, Эндрю! Я не могу смотреть на тебя такого! Я ненавижу Джостена, я ненавижу его, но он прав! Ты один. И я один. И мы, блять, катимся в пропасть! Я хочу понять! Я хочу понять, почему он дал себя избить ради нас! Я хочу понять, почему ты готов сдохнуть без него! Я хочу понять, почему ты убил маму! Голос Аарона сорвался на шепот. — Я не хочу больше быть слепым. Я сделаю это. Я пойду к Добсон. Я буду говорить с тобой. Только... прошу, прекрати выглядеть так, будто ты уже умер. Эндрю смотрел на брата. На его истерику. На кровь Нила на его руках. Аарон не сказал главного. Эндрю чувствовал: за этой истерикой скрывается что-то огромное, что-то страшное, о чем Аарон молчит. Какая-то причина, почему Нил вдруг решил поиграть в дипломата ценой своего лица. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что Нил, даже отсутствуя, даже будучи избитым, умудрился сдвинуть гору, которую Эндрю не мог сдвинуть годами. Он заставил Аарона прийти. — Ладно, — выдохнул Эндрю, чувствуя, как головная боль только усиливается. — Скажу Би. Аарон кивнул, вытирая лицо рукавом. — Хорошо. Это... хорошо. Он попятился к двери, выглядя совершенно опустошённым. — Я пойду смою кровь, — пробормотал он. Аарон вышел, оставив Эндрю в тишине. Эндрю посмотрел на закрытую дверь. Аарон что-то скрывает. Что-то, что сказал ему Нил. «Что ты сделал, Нил? — подумал Эндрю, и внутри него смешались ярость и страх. — Какой ценой ты купил моего брата?» Он не знал ответа. Но он знал одно: Нил Джостен всё еще играет в свою игру. И Эндрю собирался выяснить правила, прежде чем станет слишком поздно.

***

Эндрю пытался. Он действительно пытался его поймать. Он знал расписание Нила лучше, чем своё собственное. Он знал, как тот дышит, как ходит, как смотрит по сторонам. Но Эндрю забыл одну важную деталь: он охотился не на студента-первокурсника. Он охотился на человека, который был в бегах восемь лет. Нил Джостен слишком хорошо усвоил уроки выживания. Он стал дымом. Призраком. Он растворялся в воздухе за секунду до того, как Эндрю поворачивал за угол. Эндрю караулил его у дверей общежития, прислонившись к косяку и поигрывая ножом, но когда дверь открывалась — комната была пуста. Лишь распахнутое настежь окно и колышущаяся занавеска намекали на то, что он ушёл по пожарной лестнице. Эндрю ждал у выхода со стадиона, перекрывая единственный путь, но Нил уходил через технические туннели, пробираясь по вентиляционным шахтам, как чертова крыса. Это была игра в кошки-мышки, где мышь была профессионалом. И это бесило Эндрю до белых пятен перед глазами. Потом была первая выездная игра. Автобус гудел от голосов Лисов, но Эндрю слышал только тишину рядом с собой. Он занял свое привычное место у окна, бросив сумку в проход, и сверлил тяжелым взглядом пустое кресло рядом. Кевин плюхнулся на сиденье перед ним, нервно теребя папку со схемами. — Где он? — спросил Дэй, оглядываясь. — Меры безопасности, — сухо бросил Ваймак, проходя по салону. — Джостен поедет на машине с Эбби. Отдельно. Эндрю усмехнулся, но улыбка вышла больше похожей на оскал. — Меры безопасности? — переспросил он в спину тренеру. — Или меры по защите его от меня? Ваймак остановился, обернулся и посмотрел на него своим тяжелым, усталым взглядом. — Оставь его в покое. Эндрю знал, что Нил не хотел сидеть с ним рядом четыре часа в замкнутом пространстве. Он боялся вопросов. Он боялся, что Эндрю узнает, что он скрывает. А потом Нил исчез по-настоящему. Его забрали тихо. Профессионально. Ни криков, ни борьбы, ни разбитого стекла. Самое страшное заключалось в том, что никто этого не заметил. Нил так старательно, так методично вырезал себя из жизни команды в последние недели, что его отсутствие стало нормой. — Где Нил? — спросила Рене за завтраком, намазывая тост джемом. — Наверное, у Мэтта, — махнул рукой Ники, уплетая яичницу. — Или опять спрятался в библиотеке, чтобы не пересекаться с Эндрю. Он его совсем запугал. Эндрю лишь молча пил кофе, чувствуя глухое раздражение. «Всё равно найду». Прошли сутки. Нил не появился ночевать. Он не пришел на пары. Но даже это не вызвало паники. «Снова избегает», — думали все. «Идиот», — думал Эндрю. Катастрофа разразилась перед вечерней тренировкой. В раздевалке пахло привычной смесью пота, дезодоранта и разогревающей мази. Гул голосов отражался от кафеля, создавая иллюзию нормальной жизни. Кевин отчитывал Ники за опоздание, размахивая расписанием, Мэтт смеялся. Эндрю затягивал шнурки. Левая петля. Правая петля. Узел. Рутина. Но его затылок покалывало. Ощущение было смутным, как зуд под гипсом. Что-то в этой картине было неправильным. Его взгляд скользнул в угол. Аарон. Его брат не переодевался. Он сидел на скамье, полностью одетый, с рюкзаком в ногах. Он не проверял телефон, не огрызался на Ники. Его плечи были напряжены так сильно, что казались каменными. Дверь распахнулась с таким грохотом, что штукатурка посыпалась на пол. Ваймак влетел внутрь. Вид у него был такой, словно он готов убивать голыми руками. — Где носит Джостена?! — рявкнул он, и эхо ударилось о кафель. Раздевалка мгновенно затихла. — В смысле? — растерянно моргнул Мэтт. — Тренер, я думал, он уже на поле. — На поле его нет! — гаркнул Ваймак. — Его нет в общежитии. Эбби его не видела. Его телефон отключен. Все головы рефлекторно повернулись к Эндрю. — Эндрю? — голос Мэтта стал жестким. — Ты его всё-таки словил? Эндрю не ответил. Его пальцы застыли на шнурках. В голове щёлкнул затвор. Нил никогда не пропускает тренировки. Если он не на корте, значит, он физически не может там быть. — Нет, — произнес Эндрю. Его голос прозвучал тихо, но в ватной тишине это было подобно выстрелу. — Я его не видел. — Ники? — Ваймак резко развернулся к Хэммику. — Я... я думал, он у Мэтта... — пролепетал Ники, бледнея. Холод сковал внутренности Эндрю. Они опоздали. Стратегия Нила сработала. Он исчез, и никто даже не знал, когда именно. В следующее мгновение воздух в раздевалке взорвался. Эндрю быстро преодолел дистанцию, врываясь в личное пространство брата, прекрасно понимая, что ему что-то известно. Эндрю схватил Аарона за грудки и с животной силой впечатал его в шкафчики. Металл прогнулся. Рюкзак Аарона отлетел в сторону, ударившись о скамью. — Ты знал! — это был не вопрос. Это был крик, вырвавшийся из глубины его груди. — Ты, сука, знал! Лисы вскочили со своих мест. Мэтт дернулся вперед, но замер, наткнувшись на ауру чистого, неразбавленного бешенства, исходящую от Эндрю. Аарон не сопротивлялся. Его голова мотнулась от удара, но он смотрел на брата прямо. Его лицо было сухим и страшным в своем спокойствии. Глаза — холодными и ясными. Никаких слез. Никакой паники. Он уже пережил свою истерику. — Да, — ответил он. Голос Аарона не дрогнул, даже когда руки Эндрю сжались на его горле, перекрывая кислород. — С каких пор? — прошипел Эндрю, приближая свое лицо к лицу близнеца. — С каких пор ты знал, что он исчезнет?! — С того дня, как я предложил тебе совместную терапию, — прохрипел Аарон. Эндрю отшатнулся, словно его ошпарили, но только для того, чтобы через секунду снова ударить Аарона о шкафчики, ещё сильнее. Бах. Звук был таким, словно ломаются кости. — И ты молчал? — голос Эндрю рвался на части от ярости, чего с ним не случалось никогда. Аарон, задыхаясь, вцепился в запястья Эндрю. Но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать равновесие. — Я не просто знал, что он исчезнет, Эндрю. Я знал, что он умрёт! Аарон выплюнул эти слова в лицо брату, как приговор. — Он дал мне выбор! Рассказать тебе — и тогда ты побежишь за ним, влезешь в войну с чертом лысым и сдохнешь вместе с ним в канаве! Или промолчать — и дать ему уйти одному. Аарон нашел в себе силы оттолкнуться от шкафчика и податься вперед, навстречу ярости Эндрю. — Я выбрал тебя! — заорал Аарон, перекрикивая шум крови в ушах. — Всегда выбирал и буду выбирать тебя! Нил Джостен — лжец, преступник и проблема. Я ненавижу его! Но вчера у него хватило духа умереть за нас всех! Это был его выбор. Его жертва. И я не стал ему мешать. Я уважаю это решение. — Ты уважаешь? — Эндрю смотрел на него, и его лицо исказилось в незнакомой гримасе. — Ты позволил ему уйти на бойню из уважения? Эндрю затрясло. Ярость была такой сильной, что пальцы сами собой разжались, выпуская горло Аарона, только чтобы сжаться в кулаки. Ему хотелось убить его. Прямо сейчас. Размазать его голову по этому кафелю. — Я позволил ему спасти тебя! — отрезал Аарон, потирая шею. — Он уже мёртв, Эндрю! Смирись! Не делай его смерть бессмысленным фарсом! В словах Аарона была железная, непробиваемая логика. Он отсёк гангрену — Нила, — чтобы спасти тело — Эндрю. Для него это было правильно. Эндрю замер. Он смотрел на брата и видел перед собой стену. Аарон не раскаивался. Аарон считал себя героем. Внутри Эндрю что-то лопнуло. Тот самый стержень, который держал его, разлетелся в пыль. — Твою мать! — взревел Эндрю. Он развернулся и со всей дури ударил кулаком о металлический шкаф рядом с головой Аарона. Металл с грохотом прогнулся, оставив вмятину в сантиметре от уха близнеца. Аарон даже не моргнул, хотя все остальные вздрогнули. Костяшки Эндрю лопнули, брызнула кровь, но он не почувствовал боли. Эндрю оттолкнулся от шкафчика, оставляя кровавый отпечаток. Его взгляд был безумным. — Он не спас меня, — прошипел он, проходя мимо брата и задевая его плечом так сильно, что Аарона развернуло. — Он только что собственноручно похоронил меня. Эндрю рванул к выходу. Мэтт попытался встать на пути, но Эндрю отшвырнул его. — Эндрю! Стоять! — рявкнул Ваймак, пытаясь перехватить его. Но Эндрю уже вылетел в коридор. Его пальцы не дрожали. Он двигался на чистом адреналине и холодной ярости. Телефон. Быстрый набор. Гудок. Длинный, равнодушный гудок. «Абонент недоступен».

***

Следующие шесть часов были агонией. Эндрю был в том отчаянии, которое заставляет взять нож и методично вырезать весь мир, пока не останется ничего, кроме пустоты. Он сидел в гостиной Ваймака. Неподвижный, как статуя. Его лицо было маской безразличия, но Кевин, сидевший напротив, боялся даже дышать в его сторону. От Эндрю фонило такой чёрной, концентрированной жаждой убийства, что воздух казался наэлектризованным. Они обзвонили больницы. Морги. Полицию. Ничего. Нил Джостен испарился. Ваймак ходил из угла в угол, матерясь сквозь зубы. Эбби тихо говорила с кем-то по телефону на кухне. Эндрю смотрел в пустоту. Телефон на столе зазвонил. Резкий, пронзительный звук разорвал тишину. Ваймак замер. Эндрю поднял голову. Никто не решался взять трубку. Наконец, Ваймак схватил телефон. — Да? Молчание. Долгое, мучительное молчание, пока Ваймак слушал. Лицо тренера посерело. Он осел на диван, словно из него выдернули скелет. — Дэвид? — испуганно позвала Эбби. Ваймак медленно опустил трубку и посмотрел прямо на Эндрю. — Это ФБР, — хрипло сказал он. — Они нашли его. Эндрю не дышал. — Живой? — только одно слово. Ваймак кивнул. — Живой. Он сейчас в больнице возле Балтимора... Эндрю встал. — Машина, — скомандовал он. — Сейчас же. Ему было плевать на ФБР. Плевать на законы. Плевать на скорость. Нил был жив. И Эндрю собирался забрать его, даже если для этого придётся перебить всех федералов.

***

Поездка до больницы напоминала транспортировку особо опасного преступника. Эндрю не сидел спокойно. Он вибрировал. От него исходила такая волна чистой, концентрированной ярости, что даже Мэтт и Дэн, сидевшие на заднем ряду автобуса, боялись дышать. Эндрю пытался выйти из машины дважды. Один раз — на заправке, второй — прямо на трассе, когда пробка показалась ему слишком длинной. После второй попытки Ваймак молча достал из бардачка наручники (не стоит спрашивать, откуда они у него) и с щелчком пристегнул левое запястье Эндрю к поручню над дверью. — Сиди смирно, — рявкнул тренер, глядя на Эндрю в зеркало заднего вида. — Если ты выпрыгнешь на ходу, я не смогу объяснить это Бетси. — Открой, — голос Эндрю был тихим, но от этого еще более жутким. Он дёрнул рукой, и металл звякнул, впиваясь в кожу. — Мы почти приехали. Заткнись и терпи. Эндрю ненавидел ограничения. Он ненавидел быть привязанным. Но сейчас ему было плевать на наручники, на Ваймака, на ноющую боль в запястье. В его голове билась только одна мысль: Нил. Нил. Нил. Он должен увидеть его. И он должен ударить его. Он должен разбить ему лицо за то, что тот сделал. За эти четыре недели тишины. За ложь на крыше. За то, что заставил Эндрю поверить, будто он — мусор, от которого избавились, в то время как сам Нил шел на эшафот. Когда машина затормозила у здания ФБР, Эндрю дёрнул рукой так сильно, что Ваймак выругался, возясь с ключом. — Да отстёгиваю я, угомонись! Щелчок. Свобода. Эндрю вылетел из машины раньше, чем она полностью остановилась. — Миньярд, стой! Нам нужно оформить пропуск... — крикнул кто-то из агентов на входе. Эндрю даже не замедлился. Он проигнорировал охрану, проигнорировал крики Ваймака позади. Он бежал. Эндрю Миньярд, который ненавидел бегать, который делал это только на корте и только за сделки, сейчас нёсся по коридорам федерального здания так, словно за ним гнались все демоны ада. Лёгкие горели, воздух врывался в горло со свистом, но он не чувствовал усталости. Третий этаж. Комната ожидания. Он снёс плечом какого-то клерка с папками, даже не обернувшись на звук рассыпающихся бумаг. В его голове складывался пазл, и каждая деталь резала сердце, как стекло. Четыре недели. Четыре чёртовых недели Нил прощался с ними. Его исчезновения. Его отстранённость. Это не было игнорированием. Это была подготовка. Нил приучал их к пустоте. Он стирал себя из их жизни медленно, по кусочку, чтобы, когда они его заберут, дыра в форме Нила Джостена не казалась такой огромной. Он бросил Эндрю на крыше не потому, что "наигрался". Он бросил его, чтобы Эндрю не пошел за ним. Чтобы Эндрю жил. Этот грёбаный мученик. Этот лживый, самоотверженный идиот. Эндрю добежал до нужной двери. Он не стал стучать. Он ударил по ней ладонями, распахивая настежь с такой силой, что ручка ударилась о стену, оставив вмятину. Тишина. У окна, спиной к нему стояла фигура. Нил обернулся на звук открывшейся двери. Эндрю замер. Дыхание перехватило, словно его ударили под дых. Нил выглядел не просто плохо. Он выглядел как человек, который прошел через мясорубку и по какой-то нелепой ошибке вселенной забыл умереть. На нем была чужая одежда — чёрная толстовка на два размера больше, в которой он тонул, и мешковатые спортивные штаны. Эта ткань висела на нем, подчеркивая пугающую, болезненную худобу. Но страшнее всего было лицо. Половина лица была скрыта под слоями свежих, белоснежных бинтов, пропитанных желтоватой мазью. Из-под марли на скуле проглядывала кожа — фиолетово-черная, отечная. Губа была разбита и зашита грубыми стежками. Под глазами залегли такие глубокие тени, что они казались провалами в черепе. Его волосы были грязными, слипшимися от пота и, кажется, крови. Но он стоял. Он стоял на ногах, хотя должен был лежать в реанимации. Он дышал, хотя каждый вдох, судя по тому, как дергались его плечи, давался ему с трудом. На секунду мир Эндрю сузился до этого изуродованного, перебинтованного лица. Испытал ли он облегчение? Нет. Облегчение — это мягкое, теплое чувство. Это для тех, кто умеет прощать. Эндрю же захлестнула ярость. Чистая, ослепляющая, раскаленная ярость. Она вскипела в венах мгновенно, выжигая остатки страха, выжигая жалость, выжигая вообще всё. Этот идиот позволил сделать с собой это. Он позволил себя сломать. Он лгал, глядя Эндрю в глаза, чтобы в итоге превратиться в этот кусок окровавленного мяса. — Эй, полегче! — крикнул один из агентов, увидев выражение лица Эндрю. Но Эндрю уже двинулся. Он преодолел расстояние между ними в три огромных шага. Нил видел его приближение. Он не попытался уйти. Он даже не поднял руки, чтобы защититься. Он просто стоял и смотрел. Эндрю врезался в него. Он схватил Нила за грудки, сжимая чужую толстовку в кулаках так, что ткань затрещала. — Ты! — выдохнул Эндрю. В этом коротком слове было больше ненависти, боли и любви, чем во всех сонетах мира. Эндрю встряхнул его. Жестоко. Без скидки на травмы. Голова Нила безвольно мотнулась, и Эндрю с силой толкнул его назад. Глухой удар. Спина Нила встретилась со стеной возле окна. Агенты дернулись, сделали шаг вперед, но Эндрю даже не повернул головы. Нил не издал ни звука. Он не застонал от боли, хотя удар должен был отозваться в каждом сантиметре переломанного тела. Он просто сполз на пару сантиметров вниз по стене, но удержался на ногах. Он смотрел на Эндрю. Его глаза — эти невозможные, ледяные голубые глаза — были единственным, что осталось нетронутым на этом разрушенном лице. Но теперь они были пустыми. В них не было ни вызова, ни страха, ни даже той привычной лисьей хитрости. Только абсолютная, пугающая покорность. Он ждал этого. Он знал, что заслужил это. Он смотрел на кулаки Эндрю так, словно приглашал его закончить то, что начали до него. Эта покорность стала последней каплей. — Ты знал! — заорал Эндрю, и его голос сорвался на хрип, отражаясь от стен номера. — Ты всё это время, блять, знал! Он снова встряхнул его. — Ты стоял на той крыше, ты улыбался, ты врал мне в лицо, зная, что с тобой будет?! Эндрю хотел ударить его. Доломать оставшиеся целые части его лица, чтобы стереть это выражение жертвенного агнца. Но вместо этого он лишь сильнее вдавил Нила в стену, чувствуя, как под его пальцами, сквозь толстую ткань, бешено колотится чужое сердце. Искалеченное, лживое, но живое. Он замахнулся. Кулак, заряженный неделями страха и бессонницы, разрезал воздух, целясь в челюсть. Но замер в миллиметре от своей цели. Эндрю хотел ударить. Он хотел сделать больно, хотел выбить из Нила эту проклятую покорность, хотел, но... Но вид пропитанных сукровицей бинтов и фиолетовых гематом остановил его руку. Вместо удара Эндрю разжал пальцы и с силой, вложив в это движение всю свою ненависть, ударил ладонью по стене рядом с виском Нила. БАХ! — Ты врал мне в лицо! Ты заставил меня поверить, что я тебе безразличен! Ты хотел, чтобы я возненавидел тебя, только чтобы сдохнуть в одиночестве?! Нил молчал. Он даже не моргнул от удара по стене. Он смотрел на Эндрю сверху вниз, и уголок его разбитых, распухших губ дрогнул в жалкой попытке улыбки. — Я должен был, — прошептал он. Голос был тихим, сорванным. — Иначе они пришли бы за тобой. Я не мог рисковать. — Мне плевать! — рявкнул Эндрю. Он схватил Нила за лицо, фиксируя голову намертво, не давая отвести взгляд. — Мне плевать на твои причины! Ты не имеешь права решать за меня! Эндрю трясло. Ярость, которая держала его на ногах, начала отступать, оставляя вместо себя опустошение и предательскую дрожь в коленях. — Ты прощался. Ты избегал меня, чтобы я отвык. Ты, тупой, эгоистичный ублюдок... Ты думал, что если исчезнешь тихо, я не замечу? Ты думал, что я разорву нашу связь и просто забуду? Нил медленно, словно преодолевая огромное сопротивление воздуха, поднял руку. Его пальцы — забинтованные, дрожащие, слабые — коснулись запястья Эндрю, сжимающего его лицо. — Я думал, так будет лучше, — просто сказал он. В его глазах стояла такая усталость, что Эндрю стало физически больно. — Я не хотел быть твоей проблемой, Эндрю. — Ты — моя проблема! — Эндрю почти выплюнул эти слова ему в лицо, сжигая дистанцию между ними. — Ты был моей проблемой с того момента, как я дал тебе ключи! И ты останешься ею, пока я не скажу иначе! Слышишь меня? Дверь за спиной Эндрю снова открылась. В номер ввалились запыхавшийся Ваймак, бледный Кевин и остальные Лисы. Шум, вопросы, хаос внешнего мира. Но Эндрю не обернулся. Для него в этой комнате существовал только один человек. Он смотрел в глаза Нила и видел там своё отражение. Разбитое. Злое. Живое. Нил не ушел. Нил вернулся. Изуродованный, сломленный, но он вернулся, хотя мог попросить ФРБ отправить его под защиту свидетелей и исчезнуть навсегда. Силы окончательно покинули Эндрю. Ноги подогнулись. Он медленно опустил лоб на плечо Нила. Тяжело, всем весом, позволяя себе эту секунду слабости. В нос ударил запах больничного хлора, гари и крови. Запах катастрофы. Но под этим запахом был Нил. Эндрю не ударил его. Он не смог. Но он поклялся себе прямо сейчас, уткнувшись лбом в дешёвую чёрную толстовку: если Нил еще раз попытается сыграть в героя-самоубийцу, Эндрю прикуёт его к кровати наручниками и выбросит ключ в океан. — Я ненавижу тебя, — прошептал Эндрю куда-то в ключицу Нила. Его пальцы сжались на ткани толстовки на спине Нила так сильно, что побелели костяшки. Он держал его, проверяя реальность. Нил выдохнул — длинный, судорожный выдох, словно он держал воздух в легких последнюю неделю. Эндрю почувствовал, как рука Джостена робко, неуверенно ложится ему на спину, между лопаток. И замирает там, принимая тяжесть Эндрю, принимая его гнев и его присутствие. — Я знаю, — тихо ответил Нил, прижимаясь щекой к макушке Эндрю. — Я знаю.