Тебе, единственному

Свет скользил через веки, и по хорошо знакомым цветным пятнами, Леви понял, что один глаз не видит. На мгновение охватила паника, подкатывая к горлу липкой тошнотой. Сейчас он откроет глаз, подтянет больную ногу, осторожно сядет в инвалидное кресло, стоявшее возле кровати, и проведет еще один чрезвычайно длинный день своей бесцельной однообразной жизни. Неужели это был яркий реалистичный сон? — А говорил, что это я долго валяюсь, — тихо рассмеялась тишина знакомым голосом Эрвина. Вернулись запахи, и вместе с ними — тонкий аромат нагретого солнцем сандала. Леви открыл глаз, сфокусировался. Эрвин сидел рядом, лохматый, частично бритый и в ужасно мятой рубашке. Но зато самый настоящий Эрвин Смит. Улыбаться Леви было тяжело — лицо стягивали швы. Знакомое ощущение. — Опять Ханджи шила? — еле слышно просипел он через кислородную маску. — Очень старательно, между прочим, шила, — вздохнул Эрвин и осторожно прикоснулся к щеке Леви. — С возвращением. На прикроватной тумбочке стоял букет махровых разноцветных колокольчиков и большая открытка со смешными выдрами. Сквозь тонкие занавески проникало неяркое весеннее солнце. — Все хорошо. Зик тоже жив. Вы оба потрепанные, но целые. Почти, — начал говорить Эрвин. Он прекрасно знал, что хотел спросить Леви. — И Райнер жив, и Пик. Кенни приехал почти вовремя. Мы с Ури отправили данные на телеканалы, в полицию, в социальные сети. Закклай, кстати, сознался. Он не принимал личного участия, ему просто хорошо заплатили за молчание. Эрвин говорил и говорил. О том, как они с Ури сначала не поверили, увидев информацию об очень высокопоставленном сенаторе из Конгресса, который создал бизнес в фармацевтике, проводя опыты над людьми. И о том, как ходил по комнате, ожидая звонка. И еще — как в третьем часу ночи его отговаривал Кенни, чтобы сам Эрвин не вздумал ехать на место пожара. Машину с пациентами перехватили на следующий день на границе штата. Все закрутилось, началась масштабная проверка данных, семьи пациентов, попав в программу по защите свидетелей, без опаски заговорили о том, что на самом деле происходило, и как их заставляли молчать. Зик в одно мгновение стал звездой. Имя Гриши Йегера, конечно, не сильно получилось отбелить, но хотя бы удалось дойти до истины и наказать настоящих виновных. — Теперь конец? — с надеждой спросил Эрвин, заканчивая рассказ. И смешно свел светлые брови. — Надеюсь, — выдохнул Леви. Почему-то теперь ему в это верилось. Не было жалко ни глаза, ни пальцев, ничего не жалко — если Эрвин сидел вот так рядом, бережно и неуклюже держа его ладонь в своей. Теперь у них три глаза, три руки и сколько-то пальцев на двоих. Затем, конечно же, прибежала Ханджи, и Майк, и любопытные медсестры заглядывали в палату, убеждаясь, что пациент Леви Аккерман, пролежавший две недели без сознания, пришел в себя. А под конец дня пришел Зик. Он хромал на одну ногу, вместо волос торчал дурацкий ежик, борода только начинала отрастать. Эрвин дружелюбно кивнул ему, и Леви знал, что сейчас ничего плохого уже не случится. — Квиты, — сказал Зик, протягивая руку. — В целом-то, вышло очень неплохо, Аккерман. Пальцы у тебя, конечно, не отрастут, но не самый худший результат. — А на тебе, как на собаке, все зажило. Хотя обезьяны тоже живучие, — Леви скривил уголок рта и от души пожал протянутую руку. — Надумаете еще нести добро в мир — обращайтесь! Расхохотался Зик, выходя из палаты. И махнул им обоим рукой. А дальше был Майк с напоминаем о том, что в апреле у него, вообще-то свадьба, и всем пора выписываться из больницы. И любопытная Габи, которая лежала в детском отделении с вывихами стоп. Она вкатывалась в палату к Леви, приносила фрукты, болтала без умолку и звонко смеялась. Ее старый друг Фалько Грайс только вздыхал и помогал раскладывать гостинцы. Эрвин с любопытством рассматривал этих детей и отмечал, каким светлым становилось лицо Леви — как у старого учителя, увидевшего любимых учеников. Заходил Кенни, хмыкал и ворчал, что племянник теперь никчемный. Косился на Ури, который старательно расставлял букеты в вазы, и хлопал Леви по плечу. В один из весенних дней заглянула Хистория и серьезно сказала Эрвину, поглядывая на Леви: — У нас тоже получится. Счастье жить так, как тебе хочется. Это эгоистично, но только так можно сделать мир лучше. Через силу ничего не получится. В этот момент и Эрвин и сама Хистория поверили, что Имир очнется. Приходили родственники спасенных пациентов, и Эрвин мог только наблюдать, как Леви щурил глаз, словно сравнивая для себя — сильно ли эти люди отличались от тех, кого он помнил по той реальности. А дней через пять Леви ужасно захотелось домой. — Рано тебя выписывать, — сказала Ханджи, почесав затылок. — Дыма ты много наглотался, легкие пока слабые. Нога не до конца зажила. — Здесь заживет, как же, — ответил Леви. — Покоя никакого. — Это тебе еще журналисты не досаждают. Когда Леви привезли в больницу, Эрвину было решительно плевать на журналистов, суматоху и всеобщий ажиотаж. Он правильно расценил, что и Леви это лишнее внимание было не нужно, поэтому все лавры честно оттянул на себя Зик. Этого оказалось достаточно. — Спасибо и на этом, — ответил за Леви Эрвин. — Но еще дня два — и мы уходим. — На покой? — рассмеялась Ханджи. Потом задумалась над двусмысленностью сказанной фразы. — Да, пожалуй, и так. Хватит нам приключений на целую жизнь, — Эрвин улыбнулся. — Но ты же не бросишь преподавание? И консультации? — Я сказал о приключениях, а не о деньгах. Кушать нам тоже что-то надо. — Меркантильный Эрвин Смит? Аккерман, ты до чего человека довел? — До светлого будущего, — ответил Леви. — Выписывай. Тебе же спокойнее будет. Ханджи смотрела на большого солнечного Эрвина, его улыбку, сеточку морщин вокруг глаз, на то, как бережно, трогательно и неуклюже — с одной-то рукой — он заботится о коренастом ворчливом Аккермане, и была абсолютно спокойна за них. Теперь-то уж точно. — Знаешь, в тот день, когда вы с Зиком поехали в лечебницу, Ури спросил меня, — верю ли я в судьбу, — начал Эрвин. Стоял теплый апрельский день. Во дворе больницы бегали дети, пахло чистым бельем, небом, зелеными почками деревьев и ветром. — И что ты ответил? — Леви еще не мог ходить самостоятельно, и после долгих споров, разрешил Эрвину возить его коляску. В той реальности он и мечтать о таком не мог. Теперь-то можно. — Тогда я сказал, что не знаю. Я, правда, не был уверен до конца. Зачем-то мы появились в этом мире с этими воспоминаниями. Может быть, чтобы помочь кому-то. Может быть, что-то сделать. Это казалось судьбой. — Теперь ты изменил решение? — Какие-то события повторились. Может быть, это была цена за прошлые грехи. Но путь, который мы прошли, оказался другим. Потому что наши собственные решения оказались другими. И выбор. Ты ведь простил Зика? — Да, — ответил Леви, чувствуя облегчение от этого простого и честного ответа. — Было бы глупо ненавидеть его сейчас. Если он помнит ту реальность только ради того, чтобы получить прощение, то да. Еще раз да. Я его прощаю. Он натворил беды, но ты же здесь. А значит, мое прощение было засчитано где-то там. — Поэтому я не хочу верить в судьбу. Я любил бы тебя и без тех воспоминаний, потому что это мой собственный выбор. Но раз уж нам повезло встретиться, не испугаться прошлого и найти свою дорогу, то, надеюсь, ты и дальше разрешишь мне быть рядом. — Тебе бы мозги проверить, если такое спрашиваешь, — покачал головой Леви. — Я надеюсь провести остаток жизни на том самом краешке мироздания рядом с одноруким инвалидом. Это не обсуждается. Внутри было тепло-тепло, словно солнечный свет вливался в самое сердце. Солнечный свет золотил макушку Эрвина и отражался на изумрудном боло. Леви щурил глаз, уже представляя, как дома они задернут шторы, поставят на печку чайник, и весь мир останется за дверями квартиры. Эта реальность была другой. Много лучше, чем прежняя, несмотря на все сложности и опасности. Но от них нельзя было застраховаться ни в каком из миров. — Мы теперь имеем право на «долго и счастливо»? — спросил Леви, чувствуя, как перехватывает дыхание от нахлынувших чувств. — А ты еще сомневаешься? — Эрвин Смит, я никогда в тебе не сомневался. — Тогда и не спрашивай. В шахматы мы больше не играем. Леви счастливо вздохнул, прикрыв глаз. Его солнце было рядом, и он сам был частью этого большого солнца. Эрвин крепко сжал ручку и легко покатил коляску по залитому светом весеннему двору.