Наследие Зари

Вера, рождённая на крыше, была хрупким щитом. Спускаясь по тёмной, продуваемой всеми ветрами лестнице обратно в недра небоскрёба, Элара чувствовала, как её уверенность понемногу тает, уступая место старому, знакомому страху. Что, если она просто сошла с ума? Что, если разные глаза, голоса, круги — всё это галлюцинации одинокой, травмированной сироты? Лестница вывела её не в служебный коридор, а прямо на улицу, в шумную, пропитанную запахом выхлопных газов и жареной еды аллею, которая обслуживала обитателей «Вершины». Это был задворок роскоши, его пищеварительный тракт. Здесь сновали курьеры, курили повара из дорогих ресторанов, грузили мусор. И тут её зрение снова изменилось. Но на этот раз всё было приглушённо, как сквозь туман. Она видела реальный мир, но поверх него, словно плёнка, лежали образы седьмого круга. Зона первая: Насилие против ближнего. Мусорные баки у задней двери ресторана превратились в котлован, заполненный не водой, а густой, тёплой кровью. В ней барахтались фигуры — не призрачные души, а самые что ни на есть живые люди. Грузчик, с силой отпихнувший подростка-курьера; повар, оравший на мойщицу посуды; охранник, с жестокостью выдворявший бездомного. Их гнев, их мелкое, ежедневное насилие материализовалось в этой кровавой жиже, в которой они теперь захлёбывались, сами становясь жертвами созданной ими среды. Зона вторая: Насилие против себя. Рядом, в небольшом скверике для персонала, деревья казались неестественно скрюченными. Присмотревшись, Элара увидела, что это не деревья, а люди. Их конечности срослись, превратившись в сучья, кожа покрылась корой. Самоубийцы. Не те, кто свел счёты с жизнью, а те, кто медленно убивал себя — работой, наркотиками, отчаянием. Молодая женщина, плакавшая втихомолку, уткнувшись лицом в ствол, была облеплена стайкой ворон. Не гарпий, но сути — тех же существ, выклёвывающих последние крупицы её воли к жизни своим карканьем-нашептыванием: «Всё бессмысленно, сдайся, ты ни на что не годишься». Зона третья: Насилие против сути. Дальше, за забором, шла стройка нового корпуса. Голая, выжженная земля, перекопанная экскаваторами. Здесь, под палящим солнцем, метались души тех, кто насиловал природу, искусство, саму жизнь — ради наживы. Девелоперы, превращавшие парки в бетон, коррумпированные чиновники, режиссёры, снимавшие похабщину ради денег. Они брели по раскалённому песку, и с неба на них сыпалась не огненная пыль, а бесконечный поток цифр, графиков и пустых, обесценившихся слов. Элара стояла, парализованная. Это был не мистический ужас, а жуткая, гиперболизированная, но УЗНАВАЕМАЯ правда. Она видела не ад, а саму суть этого города, обнажённую до неприличия. И тут её заметили. — Эй, смотри-ка! Наша местная чудачка с разными глазами! — крикнул один из грузчиков, вылезая из воображаемого рва с кровью. Он всегда отпускал в её сторону похабные шутки. Он подошёл к ней, и его реальное, потное лицо наложилось на образ души, покрытой кровавой слизью. — Чего вытаращилась? Опять свои чертиков видишь? — он грубо схватил её за подбородок. Его прикосновение было живым, грубым, настоящим. Элара отшатнулась. «Это не сон. Это реально». — Оставь её, — сказала та самая женщина, превращавшаяся в дерево. В реальности она была официанткой с потухшим взглядом. — А что я? Я ничего, — засмеялся грузчик. — Просто интересно, о чём такие думают. Может, она и правда ведьма? Смотри, как глаза горят! Толпа вокруг загудела. Это были не демоны, а её коллеги. Люди, с которыми она каждый день делила это пространство. Они смотрели на неё с любопытством, со страхом, с презрением. И в их глазах она увидела то же самое, что и в кругах — насилие, пусть и маленькое, бытовое; отчаяние; равнодушие. И вдруг официантка, та самая «самоубийца», подошла к ней близко и тихо, так, чтобы никто не слышал, прошептала: — Элара... Ты... ты видишь это тоже, да? Кровь... деревья... песок... Элара замерла. Значит, она не одна? — Я... я всегда это вижу, — с надрывом прошептала официантка. — С детства. Врачи говорили — шизофрения. Таблетки не помогают. Я думала, я одна такая сумасшедшая... В её глазах стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы отчаяния. И в этот момент в голове Элары всё рухнуло. А что, если это и правда шизофрения? Что, если все эти круги, голоса, образы — всего лишь коллективная галлюцинация? Совместный психоз двух несчастных, измученных жизнью женщин? Её теория о том, что она — дитя Люцифера, посланница Бога... Бред. Красивый, эпический, но бред сумасшедшего сознания, пытающегося придать смысл своей убогой жизни. Вера, построенная на крыше, рассыпалась в прах. Это была не вера, а мания величия. — Нет... — простонала она, закрывая лицо руками. — Этого не может быть. — Может, — тихо сказала официантка. — Со мной тоже так бывает. Кажется, что ты особенная, что у тебя есть миссия... А потом понимаешь, что ты просто сумасшедшая, которую все жалеют. Грузчик и другие смотрели на них как на сумасшедших. И они были правы. Элара почувствовала, как почва уходит у неё из-под ног. Всё было так ярко, так реально... но разве шизофрения не может быть такой же реальной для того, кто ею болен? Она повернулась и побежала. Прочь от этого места, прочь от этих людей, прочь от самой себя. Она бежала по улицам, не разбирая дороги, и образы ада медленно таяли, уступая место обычному, грязному, шумному, НАСТОЯЩЕМУ городу. Она добежала до своего общежития, ворвалась в свою каморку под крышей и захлопнула дверь. Она стояла, прислонившись к ней, и тяжело дышала. Всё было сном. Кошмаром. Психическим срывом. Она подошла к маленькому зеркалу над раковиной и посмотрела на своё отражение. Уставшее, бледное лицо. И эти два разных, безумных глаза. Она прошептала, обращаясь к своему отражению, к пустоте, к миру: — Никаких кругов. Никакого отца. Никакой миссии. Я — Элара. Просто Элара. Я больна. Она сказала это, чтобы успокоиться. Чтобы вернуться в реальность. И это сработало. Давление спало. Чудовищные образы отступили. Мир стал простым и плоским. Болезненным, но понятным. Она легла на кровать и закрыла глаза, чувствуя страшную, всепоглощающую пустоту. Пустоту выздоровевшего сумасшедшего, который понимает, что его великая битва была лишь игрой воображения. Она выбрала реальность. Она поверила, что это сон. И это было самой сложной проверкой из всех. Потому что, приняв свою «нормальность», она отреклась от самой себя. От своей сути. От своей истинной миссии. Где-то в глубине, в самой основе мироздания, что-то дрогнуло. Её отец, наблюдавший за её путешествием, почувствовал, как пламя её души почти угасло. И в его вечной, ледяной ярости впервые зазвучала нота... разочарования.