Кровь змей

      «Все девочки — принцессы, Меропа», — когда-то очень давно говорила мама.       Она с грустью взглянула на свою юбку — чистую, но выцветшую и много раз заштопанную, на прохудившиеся башмаки, на руки, огрубевшие от работы. Подняла глаза — в старом замызганном зеркале отразилось лицо… нет, уродиной Меропа не была. В ней текла кровь двух древних магических родов, ее осанка, если она никого не боялась, была почти королевской, но на королеву Меропа все равно не походила — скорее на служанку-судомойку. Круглое лицо, серые невыразительные глаза, пухлые щеки, курносый нос, тонкие бесцветные губы, волосы мышиного цвета… И как такая, как она, могла привлечь Его?       Меропа вздохнула, завязала волосы в хвостик и спустилась вниз. Их королевский дворец делился не на два этажа; просто она часто спала на чердаке — с тех пор, как Морфин впервые прокрался посреди ночи в ее комнату.       На чердак он пока не забирался, но это было лишь вопросом времени — как и то, когда брат решит зайти дальше прикосновений. Каждый раз Меропа умирала от страха, когда он грубо мял ее грудь, впивался пальцами в ягодицы, ощупывал все тело — она должна была молчать, и она молчала, потому что иначе он бы ударил или вовсе свернул бы ей шею, как сворачивал шеи своим змеям, хотя прекрасно понимал, что они просят его о пощаде. Меропа слышала эти змеиные крики, и ее тошнило от страха, а отец смеялся беззубым ртом и поощрял Морфина.       Может, сегодня ей удастся увидеть Его? Его, Тома Реддла, сына сквайра? Может, он посмотрит на нее? Хотя бы один взгляд, и Меропа будет счастлива целый день. Внизу не было отца, но за столом сидел Морфин, и по спине Меропы пробежали мурашки: при отце брат не позволял себе так много, и вряд ли отец разрешил бы ему делать с сестрой эти вещи… а может, и разрешил бы. Проверять она не хотела.       — Завтрак! — прошипел Морфин на парселтанге. Меропа покорно проследовала к кастрюлям, разыскивая припасы на сегодня — и обернулась к брату, разведя руками.       — Ничего нет.       — Нет?       Он встал, скрипнув стулом, грубо оттолкнул Меропу и заглянул в кладовую, обнаружив там то же самое, что и она — несколько рисинок, половинку сырой заплесневелой картофелины и хлебные крошки. И правда, ничего.       — Да уж, — проворчал Морфин. Меропу он не обвинял — добывать еду было не ее заботой, она должна была готовить, а что из этого приготовишь? Даже змея не наестся.       — Куда ушел отец? — тихо спросила Меропа, и это было ошибкой, но она никогда не знала, что рассердит Морфина, а что нет.       — Не твое дело, курица поганая! — он сплюнул в ее сторону. — Вечером вернется, еды добудет, так свари, а не ленись! Я пойду, тоже что-то поищу, а ты дома приберись, и никуда не вздумай выходить, ясно?       Меропа кивнула. «Что-то поищу» — означало, что Морфин пойдет на рынок — подбирать упавшие с прилавков сгнившие овощи и подворовывать по мелочи, пока торговцы не смотрят. Она бы сказала, что для такого древнего чистокровного рода, как Гонты, воровать позорно, но воровство у магглов ни Марволо, ни Морфин не считали за нечто незаконное и недостойное.       Дверь захлопнулась, и Меропа ощутила себя в крысоловке — вот кем они были, древние чистокровные Гонты. Вот кем они стали. Крысы, прячущиеся на задворках, в сточных канавах и подполах. У нее на шее медальон Слизерина, а что толку? Медальон не создаст еду из ничего, не превратит ее нищенские лохмотья в богатый наряд, не придаст ее лицу красоты и не заставит Тома полюбить ее. Даже в доме прибраться не поможет.       Меропа посмотрела на свои руки. У нее не было волшебной палочки — отец умел складывать вещи с помощью заклинания, так же умел мыть, чистить, резать овощи и хлеб, многие трудности упрощала магия, но Меропа магией не владела, и это было главным поводом для презрения Марволо. Гонты не считали магглов за людей, а сквибы ничем не отличались от магглов.       Придется руками — мыть, чистить, драить, пока не свалится от изнеможения, и все равно не заслужит похвалу. Меропа видела, как других девочек на улице обнимают отцы и матери, целуют их и ласкают, а к ней прикасались, только когда били или толкали. И мать, читая волшебные сказки, вовсе не держала Меропу на коленях, баюкая ее, нет, она каркающим голосом рассказывала истории, сидя в кресле напротив ее кровати, и в конце каждой сказки произносила назидание, смысл которого всегда сводился к необходимости беречь чистоту крови и к тому, какие магглы отвратительные и грязные существа.       Посмотрела бы мать на их дом и на них самих сейчас, и на дома соседей-магглов — кто из них был грязнее?

***

      Весь день Меропа тяжело работала, не поднимая головы ни на минуту — вымыла полы, сняла паутину с углов, вымыла окна, остатки посуды, вытерла пыль, подмела, сложила вещи, разбросанные Морфином, выбросила трупы его змей; немного подумала и похоронила: раз они змееусты, то должны воспринимать змей, как равных.       Ужин был крайне скудным: Марволо явился поздно вечером и швырнул Меропе несколько картофелин, Морфин точно таким же жестом швырнул наполовину сгнившую морковь и она кое-как сварила из этого похлебку, большую часть отдав мужчинам и оставшись голодной. Быстро постаралась улизнуть с их глаз на чердак, улеглась на собственноручно обустроенную постель из ветоши, закрыла глаза, готовая отключиться, чтобы следующим утром все началось заново — но скрипнула половица, и сон как рукой сняло.       Меропа затаила дыхание, боясь пошевелиться — неужели обнаружил? Нашел ее… догадался… может, не заметит?..       — Вот ты где, — прошипел Морфин из темноты.       Скрипнула еще одна половица. Меропа молилась бы, если бы такие гордецы, как Гонты, признавали над собой власть кого-либо, но они не признавали даже Бога, и молитв она не знала. И заклинаний не знала.       Морфин навис над ней, дохнул на мочку уха гнилостным дыханием, засунул руку за ворот платья и стиснул грудь до боли, вертя в пальцах сосок. Меропа не сдержалась и тихо пискнула, за что была наказана щипком посильнее. Другая рука брата забралась под юбку, и тогда Меропа запаниковала — ни разу, еще ни разу он не трогал ее там, он смотрел, но не трогал…       Ладонь Морфина легла на ее лоно, сжимая на нем пальцы. В животе Меропы что-то скрутилось тугим узлом.       — Не надо, — шепнула она.       — Заткнись, — сказал Морфин, и просунул в нее палец. Тело Меропы содрогнулось; она не понимала, больно ей, страшно или… приятно, и от мысли, что это может быть приятно, становилось еще страшнее.       Если бы она видела Морфина, было бы гораздо хуже, но она его не видела, только чувствовала. Знала, что это он, но если попробовать представить, что это не он, а тот, другой, недоступный мужчина из другого мира… Красивый, добрый и нежный, от него не воняет чесноком, он не причиняет боли, у него чистые волосы, новая одежда, он вежлив и обходителен…       Второй палец Морфина толкнулся в ее нутро, и Меропа вскрикнула, но тут же ее рот зажала грубая ладонь.       — Сказал же, заткнись, а то шею сверну, — посоветовал брат. — Лежи и терпи.       Меропа закрыла глаза. Это не он, не Морфин, это Том — так она и будет думать.       — Ничего себе, какая ты здесь узкая и горячая, — восхитился Морфин. — Все бабы такие, да?       — Н-наверное, — пролепетала Меропа, ибо от нее ждали ответа, и дернулась — Морфин добавил третий палец.       — Больше не влезает, — сказал он. — Ну и мокрая же у тебя дырка. Это потому, что ты меня хочешь, да, Меропа? Ты же этого хотела? Хотела, грязная шлюха?       С каждым словом он двигал пальцами. Не толкал внутрь, но двигал, отчего Меропе хотелось скулить, умоляя о большем — или умоляя прекратить, немедленно, слезть с нее, уйти, убраться с глаз долой.       — Нет, ты хотела не меня. Ты хотела того маггла, правда? Того сквайрского сынка, напыщенного индюка, который смотрит на нас, как на грязь, хотя сам недостоин даже грязи с наших сапог… и ты, дочь змеиной крови, хочешь его!       С последними словами Морфин двинул пальцами по-настоящему глубоко, так, что Меропа шумно выдохнула, помня, чем ей пригрозили за крик. Сжала зубы на наволочке, вцепилась пальцами в рваную простыню — и молчала, пока Морфин сосредоточенно вколачивал пальцы в ее тело, с той же деловитостью, с которой разбивал орехи. Меропа могла легко вообразить его лицо — тупое, безразличное даже сейчас, лишь с тенью злости и похоти.              Он не хотел ее, как женщину. Он… изучал ее. Слышал, наверное, как это происходит, и так как с ним не ляжет ни одна приличная девушка в округе, а на покупку шлюхи не хватит денег — он решил избрать самый легкий путь.       То быстрее, то медленнее Морфин трахал ее пальцами, мучил, почти доведя до пика и после превращая двигаться, дразнил, но прикасался к ее телу только между ног, оставив в покое грудь. По характерным звукам Меропа поняла, что свободной рукой он обхватил свой член, и взмолилась, чтобы Морфин не додумался заменить им пальцы.       Она зажмурилась до боли в веках. Явственно вообразила перед собой Тома — вот он идет по дороге мимо их дома, видит ее, и не отворачивается с брезгливой гримасой, как многие другие, а учтиво приподнимает шляпу, будто она ничем не отличается от прочих юных леди. Вот он едет мимо на своем пегом жеребце в компании других молодых людей, но среди них Том — как принц среди прислуги. Вот он сидит на траве, лениво привалившись плечом к дереву, и ест сандвич, аккуратно, словно на приеме у королевы, а не на пикнике…       Морфин сдавленно замычал и убрал руку — кончил. Куда пролилось его семя, Меропа не знала; главное — не внутрь нее.       — Вздумаешь рассказать отцу — шею сломаю, — привычно пригрозил он, поднимаясь и надевая штаны. — А вздумаешь снова глазеть на своего маггла — так тебя отымею, что ходить не сможешь. Думаешь, я не знаю, как это делается? Ха! Змеи тоже трахаются, а еще у змей есть глаза. Помни это.       Когда Морфин ушел, Меропа расплакалась — беззвучно и отчаянно. Тряслась в немой истерике, кусая руки, чтобы не закричать. Тело болело и ныло, ей так и не дали кончить, она хотела еще и ей пришлось самостоятельно втолкнуть в себя палец, двигая внутри, глотая слезы и кровь из прокушенной губы, пока тугой спазм не натянул ее и не расслабил, но расслабление не принесло ни капли облегчения — стало только хуже от понимания, что она сделала. Переспала по своим родным братом — почти по-настоящему, почти получила от этого удовольствие, сама трогала себя, что тоже было ужасно грязно и грешно… Неужели так будет всегда? Сейчас ей восемнадцать… и что она видела за эти восемнадцать лет? Все становилось только хуже, беднее, больнее, Морфин изо дня в день вел себя более жестоко, отец был полностью равнодушен, и никакого просвета впереди Меропа не видела, кроме как смерть. У нее не было ничего, у нее не было даже магии — у Морфина была, а у нее — нет, и вдруг это показалось самым обидным: почему она лишена дара? За какие грехи? У нее никогда не было ни богатства, ни счастья, ни любви, но у нее должна была быть магия, если она потомок Слизерина, потомок Певерелла, если в ее жилах течет кровь сильнейших магов — где тогда ее сила? Где то, что принадлежит ей по праву? Где?       В темноте сверкнул рыжий веселый огонек. Меропа подскочила, забыв о слезах — пожар? — и застыла каменной статуей. На простыне, как раз там, где пролилось семя Морфина, плясал маленький яркий костер, но не спешил разгораться в дикое неконтролируемое пламя. Он выжигал только одно — мерзкое грязное пятно на ткани, при этом сама ткань оставалась целой, и это могло быть только…       Не решаясь поверить, Меропа села, подтянув колени к груди, и прошептала:       — Люмос!       У нее не было волшебной палочки — никогда не было, отец сказал, что его детям нечего делать в Хогвартсе среди грязнокровок, и учил Морфина на дому, а Меропу — только немного, после пары уроков заключив, что она тупая и не имеет способности к магии, едва ли не сквиб, и будь Меропа сквибом, Марволо бы без колебаний выгнал ее из дома или превратил в какое-то животное, но магия — зачатки магии — у нее были, а заклинания она знала, найдя старые учебники, то ли отцовские, то ли материнские.       Маленький луч света вспыхнул у нее на ладони. Меропа неверяще уставилась на него, на костерок — и снова расплакалась, но уже от счастья.       У нее ничего не было, но магия — была, а если так, то…       …то может появиться и все остальное.