Вы позволите мне целовать вас ?

Декабрь 25. Каждая снежинка, парящая в воздухе, медленно оседала на твёрдый камень улиц, однако эта твёрдость сохранялась только лишь в камне Петербурга. Чуя каждое утро испытывал чувство, что совсем скоро, возможно завтра или даже сегодня, случится нечто великое и значимое. Они были борцы за свободу и её преданные мученики в их понимании. В понимании других — отчаянные глупцы. «Les fous changent le monde…"–(Безумцы меняют мир) крутилась фраза на подкорке сознания. Накахара подошёл к искрящимся от снега окнам и барельефам. Из высоких окон уже были слышны голоса. Но пока лишь тихие, отдельные звуки, отдалённые разговоры, ничего не значащие стихи о связи природы и человека (в понимании Чуи), которые должно быть сочинял его «знакомый». Парень сморщил нос и брови, не желая лишний раз слушать этот голос. Мягкие вкрадчивые звуки немецких фраз и улыбающийся четкий русский голос коснулся его ушей. Чуя сбросил шинель на ближайший стул, так как слуг на квартире не предусматривалось. Он вообще не любил пользоваться помощью крепостных по любому незатейливому бытовому делу и был как-то отделен от них, нежели большинство господ Петербурга. Впрочем, он рассчитывал, что скоро эту судьбу перенимут все. -Добрый вечер, Накахара, что то вы поздно! — этот «надменный фетюк», в представлении Чуи, уже разливал шампанское, празднуя победу духа свободы contre la Russie oppressive(против деспотичной России). -Лучше прибыть позже, чем прибыть замногим раньше и валять дурака, как вы, Ваше превосходительство поэт, — он был очень доволен этой шуткой, стоило иногда опускать поэта до реальности. Обсуждение примерных планов, набросков утомляло Накахару, он не понимал смысла точной планировки, ведь с каждым днем вероятность одних событий сменяется другими. Но Чуя все равно любил этот запах жженого воска, начищенных сапог и гвардейских мундиров, смешанный с запахом вина или шампанского. Здесь он чувствовал себя не одиноким, единялся мыслями и душой с такими же опередившими время людьми, и это давало ему стимул к движению. Пусть некоторые личности и портили его идиллию. *** Накахара ненавидел в нем все, каждый шорох одежд, этот глупый шарф на шее, запах чернил на исписанной им бумаге. Его размашистый почерк на письмах тем более. Все эти закорючки и подпись О.Дазай внизу. Глупо и напущенно, как и сама личность Дазая. Чуя предпочел бы не видеть его лицо, когда тот гостил в его доме на канаве. У Осаму вообще не было никакого права прикасаться к княжескому имуществу. Вот только Чуя и был его. *** -Тише, тише, мой хороший, mon cher, mon ami, mon prince…— шептал Дазай ему в волосы, куда то предположительно за ухо, сжимая в руке холодную, пахнущую розовым ладаном руку. Он до скрипа в сердце любил эти тонкие аристократичные пальцы с мелкими веснушками по всей кисти, кое-где, почти не заметные. Это его князь, его нежная кожа ладоней и ключиц, его ласковый взгляд брошенный в летнем саду, его мечта и его существование. Дазай отражался в Чуе, а Чуя в нем. И если последний не признает этого — не значит, что это не часть действительности. Рыжая копна распущенных волос, так Накахара делал только при Дазае, коснулась его плеча, волосы рассыпались. Как бы Чуе не было плохо, отказаться от общества поэта он был не в силах, ведь тот и успокаивал, и берег его, и заботился, одним словом был преданным другом, страстно любящим его. -Милый мой Чуя, как же вы больны…да вы горите! — Дазай проверил лоб любимого князя, убедившись в том, что Чуя заболел в очередной раз, поддавшийся ветрам и снегам Петербурга. -Я горю от того, что Отечество наше близится к переменам, что выполнить должную подготовку мы не сумеем и не успеем, а начинать спонтанное восстание, подобно еденичному порыву, как наши товарищи на юге, я не могу. Право, что мы делаем! — он попытался выхватится из объятий Осаму, но тот не позволил, –пока мы рассуждаем здесь о судьбе Отечества, а не вершим его, враги наши будут с фальшивой честью упиваться нашему позорному проигрышу! -Успокойтесь, mon prince, прошу вас. Мы изо всех сил и добрых побуждений делаем все, ускоряем процесс, я сам! ночами не сплю, пишу планы, меняю, придумываю ходы так, чтобы быть на два шага впереди императорской противодействующей силе. Мы не спали уже двое суток, вам, в первую очередь нужен перерыв, — Дазай готов был взять на себя дела, вину, все проблемы Чуи, лишь бы тот дал себе отдых и почувствовал себя более менее благодушнее. Все-таки, плохое моральное состояние его могло помешать общему делу. Дрожа после сказанной речи, Накахара прижимался к Дазаю ещё сильнее, глаза его увлажнились. Заметив это, Дазай трепетно сжал его руки, и стал целовать щеки, лоб, нос, согревая своего любимого. Постепенно он перешёл к шее и ключицам. Сидящий в одной рубашке с открытой подкачанной грудью не мог не опьянять Осаму. Он сам уже начал дрожать, плавясь под разоряченным телом Накахары. Тот шептал самые трепетные и нежные слова в ответ на ласки, на расцвет поцелуев на своём теле. Прикусив губу, он только сейчас заметил, что остался в одной широко-рассетгнутой рубашке, которая сползала с одного его плеча. Для Дазая это был лучший вид, который он только мог представить. Ни одна красота интерьера, богатства, золотого убранства императорских зал не способны затмить эту картину: растрепавшиеся рыжие локоны, струящиеся по плечам и груди, спущенная рубашка, притупленный взгляд и закушенная алая губа. Только Дазай видел его таким. Только перед ним меркла строгость и заслуги князя, оставалась только обнаженная душа. Он коротко поцеловал его в нижнюю губу — не смог удержаться– и продолжил спускаться вниз. Он смочил свои руки слюной и начал водить по стволу, сопровождаемый редкими вздохами или стенами, отзывавшимися в углах комнаты протяжным чистым эхом. Дазай ускорился и продолжил ласкать любовника под самые нежные слова, которые только способны были изречь княжеские уста. «Mon amour, mon doux, Osamu, s'il te plaît, ne tarde pas…"(Моя любовь, мой нежный, Осаму, пожалуйста, не медли) -И не думал, мой князь, когда вы такой раскрытый и податливый лежите в моих руках, —Осаму сжал его бедра и в подтверждение своих слов наклонился к его головке, на которую уже посыпались сотни поцелуев. Дазай жаждал сделать своему возлюбленному хорошо, расслабить его и уложить отдыхать. Он взял полностью, сам одурманенный реакцией Чуи, чувствуя в своём горле его размеры, каждую пульсирующую вену, которую позже оставит навсегда в своей памяти. Все о его любимом будет в его памяти до самой смерти. Трепетно держа голову и шею Дазая, Чуя излился, казалось, совсем выброшенный Дазаем в другую действительность. -Я люблю вас… Дазай, — сорвалось с его губ так тихо, что проезжающие на окраине Петербурга извозчики были бы громче в этой комнате. Но Дазай услышал. Поддался рукам гладящим его щеку, как горячо любили они делать в такие вечера. -Вы позволите мне целовать вас до самой первой зари?