витаминки и резинки

не выводи меня, не закатывай глаза

не доводи меня, когда мы дали по газам

и не люби меня, и мы на разных полюсах

не выводи меня, не выводи меня

Когда «камаро» Билли скрывается в темноте, на прощание оглушив ревом окрестности, на Стива наваливается душная тишина. Он ходит по гостиной, недоуменно хмурится, потом какое-то время тупо пялится на кофейный столик с тремя нетронутыми коробками пиццы на нем. Бегство Харгроува сбивает с толку. Да, последние минуты напоминают больше какой-то легкий наркотический трип, но во всем остальном же все было… нормально. Ну кроме того, что Билли без шуток заявил, что без шорт ему лучше. И того, что Стива окончательно заклевали мысли о коленях, бедрах, языке и прочих частях тела Харгроува. Это, конечно, вообще нихуя не нормально. Но в остальном-то… да? Он намеренно давит воспоминание об их последнем взгляде, хотя внутри что-то услужливо колет — оно. В комнате Билли — удивительно, как быстро она превратилась из гостевой в комнату Билли — Стив натыкается на его грязную майку. Сначала долго стоит и смотрит на нее, а потом, чуть ли не со вздохом, медленно берет в руки. Она еще влажная, то ли от пота, то ли от впитавшегося пара из душевой. Подносит к лицу, вдыхает. Голову сжимает, словно тисками, спазм — концентрация запахов Билли разом возбуждает все то, что с таким трудом улеглось после его поспешного ухода. Призрачно тянет внизу живота. Стив отдергивает руку. Вот это сейчас категорически неуместно. Неправильно. Нельзя. Он оставляет майку на кровати и стремительно выходит из комнаты. В гостиной нерешительно садится на диван. Смотрит на телевизор, там на паузе, между помех, на него насмешливо пялится красный «плимут фьюри». Стив достает из полупустого ящика свежую бутылку, с пшиком сворачивает крышку и выпивает почти половину за раз. Легче не становится, но есть шанс, что пиво хотя бы затопит неуместные чужеродные постыдные мысли. Он снимает фильм с паузы лишь затем, чтобы не сидеть в гнетущей тишине. Реакция собственного тела на запах его не особо удивляет, скорее, тревогу вызывает то, чей это запах. Билли его интригует. Теперь — да. В школе тот был самовлюбленным агрессивным мудаком, с ним не хотелось связываться, так, положение лишь обязывало. Но теперь… теперь нихуя не стало легче. Все вдруг закрутилось в какой-то неебически сложный для понимания сюжет. В перерывах между мыслями о Билли Стив думает о том, как ненавидит свой пустой дом. Здесь буквально нечему его отвлечь. Хоть бы какой белый шум, лишь бы не возвращаться раз за разом к вопросу из двух частей: почему Харгроув так прочно засел в голове и как его оттуда извлечь без серьезных побочек и последствий? Картинки недавнего прошлого настырно мельтешат перед глазами. Натягивают и без того напряженные нервы. Елозят в голове зацикленным воспоминанием: пальцы Билли в волосах, напускное небрежное пожимание плечом в ответ на его глупое предложение, расплывчатый бронзовый силуэт по ту сторону душевой, бедра-колени-бедра, снова и снова. Острая улыбка, влажный теплый язык, скользящий по… Раз за разом. Раз за разом. Стив выдерживает хаотичную череду картинок еще минут на десять, а потом, сдавшись, идет на задний двор и какое-то время стоит на самом краю бортика бассейна. Смотрит, как от голубой воды поднимается пар, как мерцают в ее ряби отблески фонарей, и даже в них видит смутные намеки на лицо Харгроува. Все это слишком. Слишком, блядь, для одного несчастного вечера. Он вымученно закрывает глаза и, как срубленное дерево, со стоном валится в воду. Полночи его еще трясет афтершоками, а часам к четырем Харрингтон, наконец, засыпает. Мысль о том, как его невыспавшаяся физиономия снова будет радовать завтра ребятишек в молле почему-то забавляет. А ведь проблема со сном еще недавно была если не единственной, то основополагающей. Теперь он думает, лучше б не спал. Потому что снится Билли. Бессюжетно, всполохами какими-то, цветными пятнами. А Стив в них вязнет. Задыхается. Стив в них тонет. На работе Робин встречает его клейким любопытным взглядом. Налицо не увядший за два дня интерес к походу в кино, хотя последние события вытеснили о нем почти все воспоминания. На стойку шлепаются коробки из-под вчерашней пиццы. Жрать ее холодную удовольствие сомнительное, но в царстве сливок, молока и сахара с любым мучным изделием будет покончено уже к обеду. Предположительно, потому что в обед Стив ловит попутку до Роуз-стрит. С риском опоздать абсолютно везде, он все же переодевается в свою одежду. Уже в машине поправляет взбившиеся в суете волосы, когда видит знакомую фигуру у гаража. В груди покалывает на удивление сладко, в предвкушении. Он благодарит водителя и направляется к Билли. А когда тот оборачивается, Стиву хватает двух секунд, чтобы увидеть пошлые отметины на его шее и сделать простейшие выводы. В висках простреливает. Остро, неожиданно болезненно. Без всякого предупреждения откуда-то из солнечного сплетения начинает настойчиво карабкаться, царапаясь острыми когтями, необоснованная злость. Сука. Ему же было глубоко похуй на этого говнюка еще на прошлой неделе. А сейчас от этих пошлых засосов — очевидных последствий бурной ночи Харгроува — его откровенно тошнит. Сердце колотится гулко и непозволительно быстро. Стив кидает последние силы на то, чтобы контролировать глубину дыхания. Кислорода сорвавшейся в галоп глупой возмущенной мышце явно не хватает. Он с усилием гасит вздыбившуюся волну злого разочарования и бессилия. Здравый смысл холодно напоминает, что он не имеет никаких прав чувствовать себя так. Ни прав, ни адекватных причин. Так ведь? — Я слышал, один мужик умер от такой вот штуки. Тромб, — Стиву хочется курить, но он реально опасается, что от всплеска адреналина у него будут заметно дрожать пальцы. Поэтому он скрещивает руки на груди, сунув кисти под мышки. — Ты бы осторожнее. Обидно сдохнуть в расцвете лет от сраного инсульта из-за клейма голодной нимфоманки. Голос холодный и ровный, глаза спрятаны за солнечными очками. Он снова цинично хвалит себя за то, что догадался напялить их сегодня. Ему не хочется больше смотреть на Билли. Ему больно и стыдно на него смотреть. Он горько усмехается там, внутри, где-то за дежурной полуулыбкой, забытой на лице. Как последний дебил трясся от возбуждения, когда ехал сюда. Хотел видеть. Блядь, да он чуть ли песенку не насвистывал, когда брился утром в ванной. Какой же кретин. Он понимает, что слова звучат слишком неравнодушно, но так сложно держать равновесие и не завалиться в стервозные плевки обиженного… кого? Стив отворачивается, смотрит в сторону, на проезжающие мимо машины. Харгроув выдавливает ответную усмешку. — Не бойся, красавчик. Я живучий. Привычная кличка кажется чужеродной, когда звучит так, с тщательно замаскированным под похуй волнением. Но Стив видит. Видит, как Билли нервно ощупывает карманы, достает из заднего мятую полупустую пачку, цепляет сигарету. Не глядя кладет ее в рот не той стороной. Тихо чертыхаясь, вынимает и переворачивает, фильтром в губы. Что, блядь, это еще значит? Это чувство вины у него так проявляется? Атавизм, по мнению Стива, уже не свойственный представителям того уникального биологического вида, которому принадлежит Харгроув. Харрингтон чувствует на себе взгляд. С трудом убеждает себя открыть рот и выдавить нейтральное: — Так что, я могу забрать тачку? Получается, ему просто вот так вот вдруг, ни с хера, захотелось срочно потрахаться? И прямиком от Стива… ну заебись, он, конечно, может вдохновить. Ему бы хоть из солидарности войти в положение, но Стив ревностно мусолит в голове раз за разом те же вопросы. Силится убрать с губ выражение брезгливости. Он, наверное, вообще выглядит сейчас, будто блеванет с минуты на минуту. Хотя вчера, где-то в начале вечера, Стив допускал вероятность, что Билли захочет провести ночь как-то поинтереснее, но он не думал, что так и случится. Отчего-то за час с небольшим фокус его предположений заметно сместился. Причем у обоих, хоть и в противоположные сектора, очевидно. — Да. Да, я позову Дэна, ключи у него, — спохватываясь, бормочет Билли в ответ, мусоля незажженную сигарету. Скрывается в недрах мастерской на пару минут, а после выкатывает «бэху» на свежий воздух, останавливаясь неподалеку от Стива. Вылезает из салона, машет рукой, мол, принимай, начальник. — Я там пару царапин на бампере затер. Ты не просил, но это так… на сдачу, — Харгроув жмет плечом и снова шарится по карманам джинсов. — Да бля. Огня не будет? Брошенная невзначай фраза про пару царапин, затертых так, по доброте душевной, подкрепляет его подозрения о чувстве вины. И это только сильнее злит. Хочется толкнуться Билли в грудь, двумя руками, чтобы тот сдал назад, чтобы упал, чтобы все эти следы, которые будут теперь маячить перед ним — сколько? Неделю? Две? — в пыль. Втереть в них песок, перекрыть новыми кровоподтеками… Молодец, Стив. Именно так приятели и поступают. Вопрос о зажигалке застает врасплох. Хотя она давно жжет задницу, лежа в заднем кармане, еще с момента выхода из дома. Смотреть уже не стыдно. Теперь взглядом хочется убить. Харрингтон снимает очки, задирает подбородок. Молча смотрит на Билли несколько преступно долгих секунд. Тянется рукой в задний карман, медленно достает «зиппо», с задумчивой аккуратностью ставит ее на ближайшую к себе поверхность — какую-то ржавую бочку из-под дизеля. Мысль о том, чтобы передать ее прямо в руки почему-то по умолчанию недопустима. Прикусывает край губы, скептически вскидывает брови. М-да. Да похуй. — Спасибо за тачку, — кидает, уже разворачиваясь. Из последних сил сдерживается, чтобы не ускорить шаг, чтобы не было похоже на постыдный побег. Напяливает обратно чертовы очки. Как дергано выруливает со стоянки и как визжат шины, когда нога злобно вдавливает педаль газа, он даже не замечает. В «Скупс» он врывается решительно, злой на Харгроува, на себя, на весь мир, на Робин, которая только комично шокированно округляет глаза на его раздраженное «не сейчас». Потом, правда, чуть остывает, когда она сочувственно кладет ладонь ему между лопаток, в то время как он, уткнувшись лицом в скрещенные руки, буквально висит на прилавке. — Эй, Стив… ну будет тебе, выкладывай, — вполголоса тянет она, присев на корточки и заглядывая в глаза. Стив только стонет в ответ. Уже совсем не зло, а обессиленно признавая свое поражение. Ничего он ей не рассказывает, не сейчас. Было бы неплохо самому сначала разобраться, что за херня творится. Но Робин создает впечатление понимающей и чуткой девочки. С чувством юмора. Симпатичной. Стив заставляет себя присмотреться хотя бы для того, чтобы отвлечься от маячащей перед глазами искусанной шеи Харгроува. И присматривается всю оставшуюся смену. Возможно, слегка увлекается, потому что Робин больше не подходит с подбадривающими объятиями, а лишь иногда бросает косые взгляды со своего места. Но и от предложения затусить у него после смены не отказывается. Стив думает, что совсем потерял хватку, раз девчонка, которая знает его пару дней, согласилась на это без всяких опасений. Ну или он, напротив, харизматичен до чертиков. Они едут к нему после смены, заглянув в круглосуточный ларек за лапшой. А дома, забравшись с ногами на диван, едят ее, запивая пивом и болтая о школьном оркестре под саундтрек к «Свободным». И все происходит так неожиданно приятно, что злость отпускает Стива, и было бы здорово хотя бы понадеяться, что окончательно. Пф-ф. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Не с его извращенным везением. Робин… смотрит на него открыто, с искренним интересом ныряя в темы, ей абсолютно новые. Но ее взгляды на него напрочь лишены блеска, а шутки — флирта. Стив понимает, что что-то не так, только когда ее щеки чуть розовеют при упоминании какой-то девчонки из оркестра. Он хочет копнуть глубже и почти формулирует в голове правильный вопрос, но внезапный стук в дверь заставляет его отвлечься от интригующей темы.

***

Мэлани не похожа на Стива настолько, насколько это вообще возможно. Смуглая кожа, пышная грудь, маленький рост и выбеленные перекисью волосы, завитые в мелкие кучери по последней моде. Но главная разница не в этом. Мэлани не задает идиотских вопросов, на которые у Билли нет ответов, а еще берет в глотку так глубоко и профессионально, как Харрингтон бы точно не смог. Но Харрингтон и не стал бы, да? Билли крепче вцепляется в густые светлые волосы, толкается ритмично, рвано выдыхает сквозь зубы. На шее и груди расцветают бутонами алые метки, которые они успели понаставить друг другу впопыхах во время недолгой прелюдии. Харгроув смотрит на бархатное плечо девчонки, на котором виднеется след от его укуса, и не может думать о чем-то другом, кроме как… На бледной коже Харрингтона укус смотрелся бы ярче. Держался бы дольше. А если оставить где-нибудь на видном местечке под челюстью, где ни скрыла бы ни одна водолазка, Стиву пришлось бы ходить с меткой неделями. Неловко оправдываться, краснеть пятнами. Блядь. Это не та мысль, с которой он должен был кончить, но других у него в башке попросту не водится. Билли заранее понял, что план хуйня. Ни одно имя в списках его телефонной книги не будет звучать на губах так охуительно сладко, как Стив. С-т-и-в. Как же, должно быть, удобно его выстанывать, в такт толчкам, сцеловывая чужое дыхание. Билли откидывается затылком на спинку водительского. Пиво давно выветрилось, а ебаный калейдоскоп тревожных образов перед глазами — остался. Он выпускает из рук пушистые кудри, смазанно целует Мэлани в уголок губ. Во рту остается привкус себя и матовой помады. — Тебе не понравилось? — робко спрашивает девчонка, поправляя прическу и одежду. — Нет-нет, ты супер. Просто, — Харгроув неоднозначно пожимает плечом, — …мысли. Мэлани кивает и, как Билли правильно подметил, не задает идиотских вопросов. Он высаживает ее рядом с домом, отдает полтинник, который сегодня получил на чай от мажора, безо всякого сожаления. — Возьми. На новую помаду, — подмигивает очаровательно, как умеет. И Мэлани, кажется, даже не обижается, что осталась без продолжения. Завтра до обеда он батрачит у Кэла, а сразу после — смена в бассейне. Он задолжал Хизер молочный коктейль. Или парочку. Билли вздыхает, паркует тачку у дома, проскальзывает в комнату через заднюю дверь, падает на стылую кровать. Сил не хватает даже на помыться. Он только снимает с себя грязные после работы джинсы, футболку… задумчиво мнет ее в руках. Пепельно-коричневая надпись на ней — «That's a horrible idea» — смеряет его подъебистым укором. Билли хмурится, трет лицо ладонями, устало и изможденно, кидает тряпку на подушку рядом, падает на нее лицом. Ткань уже и не пахнет вовсе, но тонкий оттенок кондиционера, которым отдает все белье в доме Харрингтона, внезапно убаюкивает лучше любой колыбельной. Принц приезжает как по расписанию, в два после полудня, как раз, когда Билли выползает на перекур после очередного поменянного движка. Уместившаяся в какие-то жалкие минуты сцена хуй пойми чего претендует на место в топе самого забористого артхауса, уступая разве что той, первой ночи, с которой вот это самое «хуй пойми что» и началось. Если думать логически — у Харрингтона есть повод злиться. Билли кинул его посреди вечера, который согласился провести с ним, съебался под блеклым предлогом, а теперь стоит тут, как пацан нашкодивший, с засосами по всей груди… Стоило, наверное, сказать сразу. Но у него и в мыслях не было снимать кого-то до момента, пока он не запрыгнул в «камаро» и не стартанул от дома Стива как угорелый. Впервые за долгое время ему не нравится чувствовать себя мудилой. Но уже поздно, потому что вместо того, чтобы попытаться хоть как-то исправить ебаную во всех смыслах ситуацию, он заливал слюнями измусоленный фильтр сигареты и старался не думать о том, насколько непринужденно и по-дружески будет сейчас схватить кусающегося Харрингтона за запястья, прижать к тачке и… Билли, прекратив молчаливо таращиться на затылок Стива, переводит взгляд на «зиппо», хватает ее, вертит в руках играючи. М-да. Харрингтон явно в залупе, и худшая часть в этом камерном спектакле та, что Билли теперь придется, блядь, извиняться. Тема с извинениями стала больной еще в подростковом возрасте, когда отец впервые начал поднимать на него руку. Тогда Харгроуву приходилось извиняться за всю хуйню сразу, как юному Иисусу, даже заранее зная, что он все равно отхватит пиздюлей. А теперь это переросло в своего рода травму. Наступать себе на горло, даже когда он прекрасно осознавал, что накосячил, с каждым годом становилось труднее. Ну серьезно, блядь, принц прикалывается? Да, он поступил некрасиво, но ситуация, из-за которой он пришел к этому поступку, это, можно сказать, вина обоюдная. Ха, вина. Ха, обоюдная. Можно подумать, Стив реально дал ему хоть каплю осознанного повода ходить со стояком полвечера. Ситуация из разряда пиздец, и решаться самостоятельно она явно не собирается. Билли чиркает колесиком, силясь выбить искру, но кремень с хрустом ломается и оставляет его со сломанной зажигалкой и невыкуренной сигаретой. — Да сука! — Билли от обиды яростно пинает пустую бочку и идет обратно в каморку за новой зажигалкой. Решение приходит не сразу, ближе к вечеру, когда он возвращается со смены в бассейне. Харгроув смотрит на бережно постиранную руками Сьюзан футболку, подхватывает ее и рвется к выходу, глянув на часы. Почти десять, Стив наверняка уже заканчивает смену, а значит, смысла пасти его возле молла уже нет. Харгроув прыгает в тачку и выруливает на трассу к загородным коттеджам. Дом Харрингтонов он отличит за три мили, этот гигантский бессмысленный дворец имени одиночества и депрессии сегодня светится окнами на первом этаже. Билли выпрыгивает из машины и, не давая себе перекурить и подготовить внятную речь, бодро поднимается по ступенькам крыльца, коротко стучит в дверь. За слоями бетона и дерева слышны голоса, но Билли узнает только один из них. У Харрингтона гости? Голос женский, и тоненькая, смутная нотка тревоги царапает грудину изнутри. Билли пресекает эти еще не сформировавшиеся мысли на корню. У Харрингтона вполне себе могут быть друзья, да? Только Билли не знает ни одного, кроме заучки Уилер и банды малолетних опездолов. Он стучится еще раз, и Стив распахивает дверь так внезапно, что рука Билли едва не врезается в его плечо. Харрингтон учтиво делает выверенный шаг назад. — Я привез футболку, — после короткой паузы отрывает рот Билли и тянет кусок ткани навстречу Стиву. Замечает пару женских кроссовок в прихожей и тянет уголком губ. — О, у тебя тусовка? Стив берет протянутую футболку с таким видом, будто не знает, что теперь с ней делать. — Не стоило так торопиться… — отвечает, смотрит выжидательно, кажется, не совсем догоняя, зачем Билли здесь. Футболка и правда выходит туповатым оправданием. — Нет у меня тусовки, — принц делает шаг в сторону, загораживая ему обзор. — А даже если так, я уверен, у тебя в любом случае «дела». Вон еще сколько мест непокусанных, — добавляет, дергает в его сторону подбородком. Билли только смешливо закатывает глаза — тревожный узел внутри немного отпускает, потому что не все так плохо. Харрингтон хотя бы не хлопнул дверью у него перед носом. — Никаких дел, амиго. Ничего важнее твоей компании, я и так похож на карту Юты, — Харгроув подмигивает и оттесняет Стива плечом, проскальзывая в прихожую. Снимает ботинки практически на ходу, семенит в сторону гостиной. Никаких полуголых девок и адской тусовки, только напарница Стива с коробкой лапши в руках и бутылкой пива у подножья дивана. Это… не похоже на романтическое свидание. Вся атмосфера, от легкого бардака в комнате до играющих треков, говорит о том, что у этих двоих дружеские посиделки. Но нутро почему-то все равно предательски царапает. Вчера Билли и вправду проебал свой шанс на вот такую уютную компанию… потому что уютом там и не пахло. И это наверняка чувствовал и Стив, даже если тому не выкручивало кишки от волнения и звенящего возбуждения. Ну похуй, сегодня Билли все исправит. Он даже не понимает, на черта ему это вообще надо, но все равно падает на диван рядом с девчонкой, не давая Стиву возможности сесть с ней рядом, и вытягивает длинные ноги, закидывая пятки на лежащую на полу подушку. — Робин, верно? — скалится приветственно, а та, едва спустив взгляд до его шеи, чуть не давится порцией лапши. — Приятно увидеть тебя снова, красотка. Харгроув отрывает взгляд от девчонки и кидает его в сторону застывшего в арочном проеме Харрингтона. Тот отчетливо пытается гасить возмущение и раздражение, но получается плохо. Билли закидывает руки на спинку дивана, вытягивая их по обе стороны, и замечает, как Стив безотчетно пялится на его раскрытое тело. Билли нравится такое внимание. Билли хочет, чтобы Харрингтон смотрел на него так и дальше, забывая о дурацкой тусовке с дурацкой Робин. — Ага, взаимно… вроде как, — вежливостью в голосе девчонки и не пахнет, она обменивается с Харрингтоном растерянным взглядом, но тот только пожимает плечами в ответ, мол, сам не знаю, че он тут делает. Похуй. Вообще. Кристаллически. — Эй, Стив еще не показывал тебе «Бриолин»? Он у него любимый, — Харгроув блестит игривым взглядом, чуть поворачивая голову в сторону Робин. — Ауч, — Стив комично морщится на подъебку. Хочет добавить еще что-то, но Робин смеется: — Еще нет, но я не удивлена. Ты вообще слышишь, что тут играет? — она поднимает указательный палец вверх, чтобы акцентировать внимание бодренькой «Holding Out for a Hero». Билли удовлетворенно тянет уголком губ в ответ на ее комментарий. Неплохая девчонка. — Скажи спасибо, что не «АВВА». Я видел подборку микстейпов у него в тачке, там страшно, — скалится чересчур радостно, будто они со Стивом и вправду давнишние друзья и Билли посвящает нового человека в их маленький токсичный клуб. — Эй, я предлагал тебе выбирать музыку самой, — Харрингтон укоризненно тычет в нее пальцем и падает рядом на почтительном расстоянии, таком, что даже Робин оказывается к Билли ближе, и это явно не вызывает у нее никакого дискомфорта или волнения. Билли привык, что девчонки рядом с ним нервничают и кокетничают, а Робин… Робин смеется в нос над его комментарием и продолжает есть остывающую лапшу. — Так что насчет «Бриолина»? — переспрашивает он. — А что, хочешь присоединиться и пополнить коллекцию фильмов с проебанными сюжетами? — язвит Стив вполголоса, с каким-то блядским, неуместным вызовом, вытягивая руку в сторону подружки, когда та подает ему через Билли ополовиненное пиво. Билли поворачивается уже к нему, ладонь заманчиво лежит в дюймах от его шеи, и кончики пальцев начинает привычно покалывать от желания прикоснуться намеренно случайно. Харгроув смотрит прямо в глаза, считывая очередную колкость, щурится немного, жмет плечом. — Да, знаешь, я совсем не против. У нас отлично получается запоминать только вступительные титры. Перед глазами маячит протянутая-не-ему бутылка, и Билли ничтоже сумняшеся перехватывает ее первее Стива, отхлебывает пару бодрых глотков и только после передает стекло в дрогнувшую ладонь владельца. И пальцы сами собой тянутся ближе, зарываются в волосы на затылке, ероша уставшую к вечеру прическу еще сильнее. Вкупе со словами выходит до одури интимно, двусмысленно. Блядь, если Билли рассчитывал, что третий человек в комнате хоть как-то разбавит это повисшее между ними влечение, то его расчеты только что с треском провалились. Потому что не помогает даже кислая мина Харрингтона, который уходит от прикосновения и явно до сих пор на него злится. Принц приглаживает волосы, краснеет ухом, после — решительно встает и чрезмерно бодро объявляет, будто этим заявлением пытается разогнать опасно сгустившуюся вокруг невидимую субстанцию, пропитавшую весь воздух в комнате: — Что ж, вы сами напросились, — и достает из стопки кассету с «Бриолином». Надо отдать должное, на этот раз их хватает не только на вступительные титры. Однако Робин хватает минут на пятнадцать, прежде чем она выразительно потягивается и слезает с дивана. — Простите, ребятки, но что-то тут душновато, — щебечет она вполголоса с явным намеком уже на полпути к стеклянной дверце, ведущей на задний двор. Стив намека не выкупает, озабоченно оглядывается через спинку дивана. Сквозь панорамное окно пялится на стройную фигурку и, вытерпев еще с полминуты напряженного молчания, поднимается, подхватывает аккуратно сложенный на краю дивана плед и выходит следом. Да ебаный ты… блядь. Билли выдыхает сквозь зубы, слепо мусолит в руках опустевшую бутылку пива, и глянцевый фильм на фоне продолжает идти, но он улавливает лишь обрывки фраз, потому что внимание устремлено куда-то туда, за окно, к бассейну. Из-за яркого освещения в комнате события за стеклом остаются секретом, Харгроув напрягает зрение и все равно улавливает лишь очертания, которых неожиданно хватает. Стив накидывает на плечи девчонки плед, неебаться джентльменски, а потом берет ее за руки… дальше Билли не смотрит. Поворачивается на сто восемьдесят, нервным жестом берет еще одно пиво из ящика, открывает зубами, пьет, хотя желудок полон. Мысль, которую он в себе отчаянно топит вместе с глотками, разгоняется все больше, вскоре занимая все сознание. Мысль о том, что завтра, возможно, Харрингтон будет гонять с такими же отметинами по телу, от которых Билли наутро хотелось отмыться. Интересно, Робин любит кусаться? Или она из неженок? По ней довольно сложно определить что-то с первого взгляда, и даже со второго, ну просто девочка-загадка, блядь. Чувство, сильное и клокочущее, заполняет грудь, жрет внутренние органы, Билли чувствует, как вена на шее выступает и начинает биться яростно в такт пульсу. Успокойся, сука. Вдох-выдох. Не наебенивай. Стеклянная дверь открывается, но Харгроув не слышит голосов. Не наебенивать не получается.

***

Билли — разумеется, блядь — приглашает сам себя войти и не отказывается. Все это недопустимо. Оскал его небрежный, шуточки, игривое касание пальцами затылка. Н е д о п у с т и м о. Потому что в глубоком разрезе рубашки все еще никуда не делись следы чьих-то губ и зубов. И не денутся в ближайшее время, будут всем вокруг кричать, что кто-то его пометил, заклеймил своим. Сукин ты сын, Харгроув. Затылок горит от ощущения близости покоящейся на спинке дивана руки Билли. И самое страшное, что он хочет прикосновения снова. Даже несмотря на то, что совершенно точно моментально скривится и отшатнется. Но Робин спасает накаляющуюся атмосферу наспех кинутой фразой, и Стив цепляется за этот шанс выветрить нервное напряжение, как за ебаный сучок на краю обрыва. Хватает плед, поспешно сбегает от локального бедствия, уже на улице накидывает шерстяной утеплитель Бакли на плечи. — Все нормально? — спрашивает, зачем-то растирая ее руки, будто в попытке согреть. Она слабо улыбается: — Чудно, морячок. Просто мне показалось, вам не мешало бы поговорить. Наедине. Ну, знаешь, без этих двусмысленных шуточек, глупых танцев с бутафорскими саблями и прочим. — Ерунда какая, — неловко откликается Харрингтон. — Мы так… мы так всегда общаемся. Робин смотрит на него задумчиво, едва хмурясь, будто от царапнувшей мысли. Стив отчаянно не хочет уточнять, какой там вывод она только что успела сделать о статусе их отношений. — А, — тупо произносит она в ответ, сильнее закутываясь в плед. — Но мне все равно хочется… — Робин неопределенно обводит рукой бассейн. — Ладно, тогда я тут с тобой… — Нет, Стив. Я скоро буду. А ты не будь засранцем и не бросай его наедине с «Бриолином». Он со вздохом принимает свое поражение. Пускай Билли и приперся без спроса, в этой стране все еще действует закон, запрещающий жестокое обращение с людьми. Харрингтон глухо хлопает стеклянной дверцей, вваливаясь внутрь помещения, падает рядом с Билли на диван, больше не пытаясь так отчаянно держать дистанцию, откидывает голову, забывшись, и затылок его аккурат ложится в ладонь Билли. Того нервяк пробивает моментально, судя по убранной с дивана руке. Так непринужденно и вальяжно, но, сука, все это напускное, ставит бутылку под ноги, елозит на диване, будто внезапно нащупал жопой в обивке иголки. — Просто для справки: Бонни Тайлер и китайская кухня — худшее решение для того, чтобы залезть девчонке в трусы, — выходит у Харгроува едко и колко, почти как у Стива в начале дня, но он-то хотя бы держал лицо. Билли расслабляет окаменевшие мышцы, скрещивает ноги на подушке, кидает взгляд на Стива и не может вернуть его обратно на экран. — Знаешь, я бы мог дать тебе пару уроков по соблазнению. Так, на будущее. — Серьезно? — Стив выглядит искренне изумленным, настолько, что неверяще пялится прямо Билли в глаза, на губах блуждает недоуменная улыбка. Даже поворачивается к нему всем корпусом и чуть подается вперед. — Чтобы потом я ходил как карта Юты? Нет уж, спасибо. Сомнительное достижение, кстати. Так, на будущее, — передразнивает он Билли. Стив снова откидывается на спинку дивана, теперь гораздо расслабленнее, расставляет широко колени, держит бутылку на бедре. Конденсат оставляет мокрые следы на джинсах. Он продолжает пялиться в потолок и тихо, будто сам себе, произносит: — Бонни Тайлер, китайская кухня и ты. У меня, блядь, не было ни шанса, — Стив искренне смеется и вдруг решает продолжить тему: — Чисто из любопытства, какое у тебя стопроцентно работающее решение, чтобы залезть к кому-то в трусы? В итоге, отвечая на этот вопрос, Билли и даст эти его блядские уроки по соблазнению. Теоретические. Или… что вообще он имел в виду? Стива разбирает любопытство, но гордость категорически против того, чтобы выяснять любые скрытые смыслы. Харгроув. Дает Харрингтону. Уроки по соблазнению девиц. Прямо ебаная афиша по типу: «Карнавал в городе! Смертельный номер: бородатая женщина глотает шпаги под куполом цирка!» Стив усмехается своим же мыслям и лениво поворачивает голову. Встречается взглядом с Билли. — Ну? — подначивает внезапно хриплым голосом, чуть вскидывая бровь. — Ну, стопроцентного нет, — Билли жмет плечом, не отводя взгляда, выдерживая эти загадочные провоцирующие гляделки. — Некоторым хватает пары комплиментов и пригласить покататься по ночному городу. С другими же… нужен особый подход. Долгоиграющий, — Билли коротко облизывает губу, и в глотке у Стива становится сухо. — Это, знаешь, даже намного приятнее, чем быстрая случка. Намного… волнительнее. Сначала нужно дать ей чувство безопасности, довезти до дома, там, помочь с какой-нибудь ерундой. Показать, что тебе можно доверять. Делать жесты. Необязательно широкие, но, скажем, безапелляционные. Цветы переоценены, но можно… — замолкает на мгновение, обдумывая. — Поделиться одеждой, куртку там на плечи накинуть, или… — Билли кусает щеку изнутри, замолкает, когда дверь с заднего двора снова открывается и в комнату заходит Робин. — В общем, почти как с дружбой, знаешь. Только… разница чувствуется сразу. — Харгроув комкает ответ, отворачивается, прячет лицо за стеклянной бутылкой, но Стив видит, как пальцы у того начинают предательски дрожать. Робин садится рядом, кажется, что-то спрашивает, а Билли подрывается с дивана, неловко спотыкаясь о декоративную подушку, бросает на ходу: — Пойду покурю. И вылетает на задний двор, хлопая стеклянной дверью. В общем, совет вышел очень странным. С приличным таким флером смутного дежавю. Нет, Билли все правильно сказал, так оно и происходит обычно. Но все же неуловимый изъян в этих его складных словах незримо присутствует. И что-то там внутри настойчиво повторяет: это важно, придурок. Вникай. И Стив вникает. Разрозненные кусочки пазла тянутся магнитом друг к другу, даже те, которые совершенно не вписываются в общую картину. Волнительный особый подход Харгроува до тоскливой боли в груди идеально ложится на события последней недели. И первичный яростный протест Стива не помогает, потому что — подходит и все. И это уже нельзя интерпретировать иначе. Билли говорил так, будто давалось это ему нелегко. Подбирал слова, вкладывал в них реальный смысл, какой-то важный ему, которым очень непросто делиться. А Стив смотрит на хлопнувшую дверь и меняется в лице. С лица медленно сползает та легкомысленная полушутливая улыбка, с которой он задавал свой идиотский вопрос. Робин, смотрящая на него бесконечно долгие секунды, наконец разбивает звенящую осколками тишину тяжелым вздохом. — Окей, сын мой, по-моему, нам пора поговорить о дев… о мальчиках, — вкрадчиво говорит она, не сводя глаз со Стива. Харрингтон хмурит лоб, смотрит куда-то в пол, переваривает, дыхание становится шумным, ладони — мокрыми. Он трет их о джинсы, взгляд падает на забытую всеми футболку, на надпись эту издевательскую, которая в новом свете начинает приобретать все более мрачный смысл. Это не просто ужасная идея. Это, блядь, максимально ебанутая, катастрофически провальная, безнадежно самоубийственная тема. — Так и будешь тут сидеть? — снова Робин. Почему она вообще его сегодня постоянно куда-то отправляет? Что с этой девчонкой не так? — Боже, Стив, разберись уже в себе, это не конец света, поверь мне, — она поднимается на ноги, одной рукой придерживает плед, другой цепляет из ящика две свежие бутылки пива и направляется к лестнице. — Если что, я у себя. В смысле, у тебя. Ну, ты понял. Когда она исчезает на лестнице второго этажа, Харрингтон делает глубокий вдох. Закусывает губу, сильно, до боли. Оглядывается на дверь, за которой скрылся Билли. Поднимается, хотя ноги так и норовят подкоситься, заставляет себя преодолеть расстояние, выйти на свежий воздух. Оглядывается, видит в темноте алую точку сигареты. Сует руки глубоко в карманы джинсов, ежится, медленно подходит к Билли, все еще рассеянно смотря себе под ноги. Останавливается в паре шагов. Сглатывает. И на выдохе поднимает взгляд. У него нет ни заготовленной речи, ни банальной фразы, ни даже пары элементарных слов, чтобы начать какое-то подобие беседы. Это ж, мать его, Билли Харгроув. Который пару минут назад завуалированно объявил, что он, блядь, где-то на полпути, чтобы залезть к нему в трусы. Если Стив, конечно, правильно сложил эту ебучую метафорическую мозаику. Боже, какой пиздец. Как вообще можно переварить такое? Особенно тот факт, что вторая половина пути вдруг отчетливо становится интригующе желанной. —Да, — говорит он тихо. — Разница чувствуется сразу. Билли нервно ведет плечом, тушит недокуренную сигарету в забытом кем-то пластиковом стаканчике на мокром от росы летнем столике. Смотрит пугливо, как загнанное в угол животное. — Я сбежал вчера как ссыкло… — слова у него тут же становятся комом в горле, но Билли выдавливает, — потому что не хотел косячить. Но знаешь, в чем самый пиздец, Харрингтон? — он поднимает колкий взгляд, делает шаг вперед, сокращая расстояние до минимума. — Даже когда я трахал ее, я думал о тебе. Охуеть ирония, правда? Смешок выходит горький, куда-то около уха. Где-то подсознательно Стив знает, что произойдет. Это потрескиванием искр, теплым притяжением между телами, кадрами из абсолютно неуместных мелодрам — всеми этими намеками готовит его ко второй части их локального марлезонского балета. Настолько, насколько вообще можно быть к такому готовым. Признание жалит горячо, сразу в грудь и в живот. Это что, блядь, за вопрос такой? Но от него — жарко. От него и властного подтягивания за шлейки ремня, уничтожающего расстояние между. И Стив поддается. Простые слова Харгроува заводят, даже когда он говорит, что трахал ее. А дальше смысл расползается, не уловить. Горячее дыхание бьется в ухо, в висок, растекается по щеке, пахнет терпко, никотином, пивом, жвачкой, желанием. Слишком близко, нестерпимо, аномально, до ноющего зуда там, внизу. Все пиздец как неправильно, идея — говно. Совет Робин — вообще полная хуйня. Но пальцы Стива только сильнее впиваются в крепкую шею сзади: теперь не уйдешь, не-а. Нет. Все как-то рвано и жестко, спутанно, нетерпеливо. Вторая рука скользит по талии, мнет рубашку, тянет вверх, ткань выдергивается из брюк, пальцы обжигает горячая бархатная кожа. Нахуй туда полез вообще? Что собираешься делать дальше? Он прижимает Билли к себе, за поясницу, плотно. Упирается в его пах ноющим членом. Стонет, блядь, не может сдержаться. Сжимает челюсти, болезненно прикрывает веки. Мыслей в башке — ни одной цензурной, и все панически бьются, мечутся, переполошенные. И только одна отчетливая — хочу. Чего он там хочет, мозг отказывается определять. А тело… Ну, тело лихорадит. Приоткрытые губы Билли манят до чертового помутнения. Стив уже знает, какие они — плотные, горячие, наглые. Но хрена с два он потянется первым, это Харгроув начал всю эту хуйню, пусть сам и… И Билли целует. Смазанно ткнувшись в подбородок, накрывает губы Стива горячим ртом. Язык проникает внутрь сразу, настойчиво, дерзко. Стив ловит его губами, всасывает глубже, думает, как идиот, откуда, блядь, этого понабрался, он ведь ни с одной девчонкой так… Прерывает поцелуй, жмется ртом в шею, языком — по впадине под челюстью, вдыхает жадно, так, что начинает кружиться голова. На вкус кожа Билли сладковато-соленая, мышцы перекатываются под губами так приятно, что хочется впиться в них еще и зубами… Стив открывает глаза, фокусируется на темном пятне чужого засоса, прямо перед ним, прямо на коже, которую только что самозабвенно вылизывал. Все еще дышит тяжело, уже через нос, пытаясь угомонить сердце. Упирается лбом Билли в челюсть. Жмурится, с нечеловеческим усилием отстраняется, все еще зачем-то крепко держась за его плечи. Не прошло и суток, как кто-то на нем их оставил. Не-не-не, нет, все это какая-то дичайшая хуета. Он отталкивает Харгроува, делает несколько шагов назад. Смотрит исподлобья, немо транслируя: «ну и хули мне теперь делать, херов ты ебарь? Вид, что ничего нет?» Рука тянется занырнуть в волосы, может, вырвать чуток, чтобы мозг, наконец, очнулся от тестостеронового передоза. Он так же стройно шагает назад, едва не наворачивается в бассейн, когда Харгроув рывком сокращает расстояние и ловит его на самом краю, прижимая крепко, впаивая в себя. — Поймал. Осторожнее, — хрипит не своим голосом, не в силах разорвать недообъятие. Делает шаг от края, привлекая еще ближе, обхватывая руками поудобнее. Тычется носом в шею, дышит загнанно. Слова вибрируют на коже, впитываясь вместе с мурашками: — Прости. Я идиот, прости. Если хочешь — давай притормозим. И Стиву, сука, становится попросту страшно от такого напора, потому что даже оттолкнуть Билли мгновение назад стоило ему доброй половины силы воли. Он пытается сосредоточиться на том, чтобы перестать болтаться в крепких объятиях, но, господи прости, как же это охуенно. Чувствовать, как мир переворачивается с ног на голову, мучительно и шокированно, неотвратимо. Надо бы что-то ответить на это блядское: если хочешь. Притормозим. Отложим самую малость, да? Тормозить не хочется, откладывать — тем более. И пока Стив лихорадочно гоняет по голове одну единственную мысль в попытках поймать и пропустить сквозь голосовые связки, пальцы уже снова в волосах Билли, цепляют пряди крепко, но вместо того, чтобы оттащить от себя, прижимают крепче. Мысль поймана, ненавистно правильная, и она о том, что надо бы не просто притормозить, а срочно дергать ебаный стоп-кран. Он выдыхает, молча кивает, разжимает пальцы. Светлые кудри липнут к вспотевшим ладоням. — Не сейчас, — упрямая мысль наконец просачивается наружу, хотя тело все еще протестует такой бессмысленной отсрочке. Не двигая головой, он поднимает глаза на Билли. Почти не видит его из-за растрепанных прядей, облизывает пылающие губы. От Билли прет жаром, и это пиздец как мешает сосредоточиться на хоть каком-то плане действий хотя бы на ближайшую минуту. Пока из вариантов жизнеспособен только один — снова засунуть язык Билли в рот и тереться членом о его бедро. Заебись план. Стив моргает, отводит взгляд. — Не здесь, — добавляет зачем-то. — Не с… — сглатывает. Мысленно доводит: с Робин за стенкой. Остановись уже, он тебя понял. Ведь понял же? Билли кивает, льнет горячим лбом к виску, целуя напоследок в линию челюсти — почти бездумно, в какой-то необузданной жажде недостающих прикосновений. Отходит на шаг, еще на один, дышит с задержкой и через раз. — Хорошо, — сипит. — Ладно. Да нихуя тут хорошего. Ничего тут не ладно. У обоих, как по рефлексу, изо рта вырывается нервный смешок. Харгроув поправляет член в штанах, который по виду охуеть как болезненно впивается в ширинку, заправляет край рубашки, кидает взгляд исподлобья, прикусывая зацелованные губы. Блядь, хоть в бассейне топись, как же тянет. — Ты останешься? — спрашивает Стив без особой надежды. — Я пойду, — можно было и не спрашивать. Билли облизывает влажные губы, дергает ручку двери на себя. Стив не провожает, хлопает себя по карманам в надежде нащупать ополовиненную пачку «лаки страйк», заранее зная, что дело безуспешное. Когда из прихожей доносится глухой хлопок дверью, он осторожно, крадучись залезает обратно в дом и еще долго сидит на диване, уткнувшись лбом в сцепленные в кулак руки. Ждет, пока рассеется поднятый недавними событиями эмоционально-гормональный вихрь, чтобы начать собирать растерзанные им обрывки жизни до и пытаться из них слепить хоть что-то, с чего начать после. Рваные куски не стыкуются совершенно, потому он сдается второй раз за вечер и тащится на второй этаж к Робин. Та, расположившись с ногами на его кровати, уже допивает бутылку пива, сонно таращась в какую-то книжку, наугад взятую с полки. Когда он появляется в дверном проеме с лицом проебавшегося по всем пунктам неудачника, Бакли задумчиво смотрит на него пару секунд, а потом приглашающе хлопает ладонью рядом с собой. — Это так неправильно, — тянет он безысходно, опускаясь рядом и утыкаясь лбом ей в плечо. — Ты переживешь, — говорит она раздражающе уверенно. А после непристойно кривит губы и одобрительно добавляет: — А он чертовски горячий. Стив на это болезненно жмурится так, что тянет в висках. Подушечки пальцев до сих пор обжигает воспоминанием о теплой бархатистой коже. Ее преступно хотелось то гладить, едва касаясь, то вспороть ногтями до кровавых саднящих полос, то жадно лизать, широко и мокро, чтобы языком чувствовать, как она покрывается мурашками… шок от собственных действий еще только начинает проходить, а ему, блядь, уже стыдно. За мысли эти настырные, за желания запретные, за касания откровенные, требовательные. Они нихуя не поговорили, не разобрались, только усложнили все до какого-то неперевариваемого пиздеца. Хриплое «поймал» зудит под кожей, а вот невинно-заботливое «осторожнее» безнадежно опоздало, потому что Стив уже заранее въебался со всей дури, перепутав на повороте педали и вырвав с корнем ебаный руль. — Считаешь? — в конце концов выдыхает он нервно. Робин знающе фыркает. — Он не совсем в моем вкусе, но, алло, у меня же есть глаза. — А кто в твоем вкусе? Она смотрит на него мгновение, потом решается и, кокетливо разглядывая потолок, произносит тягуче: — Ну-у… Викки Кармайкл, например. — Стоп, Викки? Она же… — Стив хмурится, смотрит во все глаза на довольное веснушчатое лицо. Понимает. — Она же рыжая! Робин облегченно хохочет: — Обожаю рыжих. — Прям вечер откровений, боже, — Стив неверяще мотает головой. Робин перестает смеяться и добавляет уже тише: — Ты ему нравишься. — Надеюсь на это, — фыркает Харрингтон с полуулыбкой. — Иначе было бы сложно объяснить, что его язык делал у меня во рту, — то ли скатившееся, наконец, нервное напряжение толкает на неожиданную откровенность, то ли он так выражает свою благодарность в ответ на признание Робин. Скорее всего, второе. Тот факт, что ему сейчас, сию минуту нет необходимости разгребать случившийся у бассейна пиздец, сильно успокаивает. А еще он почти простил «Скупс Ахой» их дурацкую форму, потому что взамен всего-то утраченного чувства собственного достоинства те вручили ему целый золотой самородок, которому он честно может рассказать, насколько именно Билли горячий.

***

Та стеклянная гладь бассейна, оставшаяся на заднем дворе в доме Стива, в эту секунду кажется как никогда охуенно притягательной. Упасть бы ничком, забиться на самое дно… Окстись, Билли. Ты и так на самом дне. Вот так, за полнедели, уебаться в трагикомичную подростковую влюбленность — это ли не рекорд? Харгроув хочет задрать голову и спросить у ебаной вселенной, мол, а медалька за это будет? Приз какой-нибудь? Звание, типа, «самый проебавшийся человек года»? Руль согревает липкие трясущиеся пальцы, когда он выворачивает с проселочной дороги и давит педаль в пол. Скорость успокаивает. Дает возможность не думать о случившемся пиздеце хотя бы до дома. Проблема даже не в Стиве, нет. Проблема в том, что он, Билли, вляпался в человека, с ноги так и размашисто, хотя еще год назад зарекся делать что-то подобное, как только подошва ботинок коснулась этой проклятой земли. Все эти чувства — якорь. Ты либо поднимаешь его на корабль и сваливаешь вместе с ним, либо, если сил не хватает, остаешься бултыхаться на одном месте, пока не ржавеешь изнутри и в итоге не тонешь. У него был план, четкий и правильный. И вот эта хуйня, страшная и всесильная, в этот план явно не входила. А может… Может, это все наваждение? Пройдет через пару недель, попустит, устаканится. И Билли, отдыхая на калифорнийском пляже ближе к концу года, будет со смехом вспоминать эту нелепую историю. Билли хватается за это «может» как за спасательный круг. Когда нет сил поднять якорь на тонущем корабле — самое время прыгнуть в шлюпку. Даже переступая порог дома он продолжает вариться в своей башке, как в густом кипящем киселе, поэтому, когда Нил окликает его в первый раз, Билли пропускает его голос мимо ушей. Не хочется корчить из себя достойного сына, сыпать оправданиями и пустыми извинениями. Быть тут, в месте, которое он называет домом — не хочется. Нилу на желания Билли глубоко поебать. — Я с кем разговариваю, Билли? — тон отца все-таки вырывает из путаницы мыслей, заставляет поднять глаза и не отводить взгляд, чтобы не показать слабость. — Снова тусовался со своими блядями? Билли готов отстоять честь каждой девчонки, которая выбрала проводить с ним время, потому что то, что он не помнит имен половины, еще не значит, что они бляди. Блядь тут Билли. И эту свою ипостась он давно уже принял как данность. Нилу это не докажешь, Нил и слушать не станет, у него свои взгляды на женщин, и определенно особенный взгляд на Билли. На то, что он хочет видеть в нем. На то, чем тот никогда не будет. — Нет, сэр. Я был у… — у кого, Билли? Давай-ка проанализируем. — У друга. Звучит почти ровно, но твердости в голосе недостает. — Друзья это хорошо. Твоя сестра тоже завела себе парочку, да? Я, кажется, говорил тебе за ней приглядывать… — Я и пригля- — Тогда какого черта она все еще ходит в компании этого черножопого? — рявкает Нил. Билли сцепляет зубы, силясь не опустить глаза в пол. — Я говорил ей. Объяснял. Что с такими как… он, — Лукас, его зовут Лукас, и ты это знаешь, — лучше не связываться. Я не могу бегать за ней по пятам! — Что ты сказал? — Нил поднимается с кресла с мятой газетой в руках, отставляя банку пива. Руки холодеют, но не от страха. Уже давно не от страха. От ебаной зубодробительной ярости. — Сказал, что не могу бегать за ней по пятам. Ей пятнадцать. У нее своя голова на плеча- Пощечина выходит хлесткая, край бумаги оставляет тонкий порез на скуле. Билли не больно. Обидно — самую малость. — Тогда придется смочь, Билли. Сегодня твоя пятнадцатилетняя сестренка шатается с нигером, а завтра с кем? С пидорами? — лицевой мускул вздрагивает нервным тиком. Нил это считывает, обнажает ряд зубов в приторной улыбке, но глаза так и остаются стеклянными. — Знаешь, что делают с пидорами в Индиане, Билли? Губы приоткрываются, силясь высказать предположение, но Нил опережает: — Вешают. В грудь вместе с тяжелой рукой упирается смятая газета. Билли опускает взгляд вниз, перехватывает, читает главный разворот: «В Индианаполисе были найдены повешенные тела подростков-гомосексуалов. Свидетели утверждают, что группа вооруженных радикалов утром 28-го мая устроила публичный самосуд. Полиция ведет расследование». Рот Билли отвечает что-то на автомате. Кажется, «понял». Кажется, «понял, сэр». — И заканчивай уже носить свои ебаные брюлики, баба, — шипит Нил с омерзением, дергая Билли за сережку в ухе. Слова не бьют под дых, статья — тоже. Билли знает, какие настроения ходят в центральных штатах страны. Билли, откровенно говоря, всегда было поебать что на тех, что на других. Честным людям всегда поебать на проблемы других, пока те не касаются их лично. Можно ли теперь считать это личным? Горький смешок рвется наружу с упорством, с треском разрывая маску натянутого спокойствия. Если хоть один человек придет к их дому с факелом, Нил сдаст его еще до того, как узнает и половину правды. Уже глубоко заполночь, не находя себе места на смятых простынях, он тянется к резинке белья так боязливо, будто ему снова двенадцать и желание застало его впервые и в самый неподходящий момент. Жмурится, обхватывая основание вполсилы, выдыхает носом. Хаотичная мозаика в голове никак не хочет складываться в правильный рисунок. В красивую упругую грудь Тиффани, полный рот Мэлани, длинноногую красотку с разворота прошломесячного выпуска «плейбоя». Все эти образы тут же дробятся и крошатся, отвлекают от того, что действительно хочется увидеть. И стоит Билли немного ослабить бдительность, как подсознательное берет свое, отсылая к недавней картинке. Не глянцевой, хаотичной и рваной, с запахом курева и хлорки для бассейна, оседающем на кончике языка. Пальцы, подрагивая, вцепляются в шлейки ремня на харрингтоновских левайсах, подтягивая ближе, до столкновения. До ебаного атомного взрыва. И когда губы Билли мажут мимо скулы, смещаясь с подбородка на чужой рот, в радиусе километра вокруг наступает ядерная зима. Харрингтон несдержанно стонет ему в рот, сдаваясь, приглашающе раскрывая губы. Липкие холодные пальцы сжимают волосы Билли, не так, как бывает, когда партнер заигрывается, а честно, потому что хотел, чтобы Харгроув почувствовал вкус этого ебаного крушения, граничащего с откровенной болью. Стив жмется пахом к его бедру, трется как мартовский кот, жадно хватает пальцами оголенную кожу, прижимая ближе. Цепляется ртом за кожу на шее, вылизывает жадно и с претензией, перекрывает губами чужие метки. Билли закусывает губу до металлического привкуса на языке, вскидывает бедра выше, бездумно толкаясь в собственную руку. Свободной — скользит по груди, ловя кончиками пальцев призрачные прикосновения. Если бы Стив не остановился сам, он бы позволил ему все. Вжать в стену, поставить на колени, лечь под него — что, блядь, угодно, лишь бы еще раз услышать тот звук, с которым у принца слетает резьба. Билли бы спросил, может, на грани ускользающего контроля: как ты хочешь? И принял бы любой ответ. Потому что сам бы ответил: с тобой. Его почти выворачивает дугой там, на кровати, от одной только мысли, как бы это могло быть со Стивом. И после оглушительного, вытягивающего остаток сил оргазма, вместо убаюкивающей пустоты приходит вина. Кусает за пятки, когда Билли вытирает живот куском простыни, лижет грудину, когда он с хриплым стоном падает обратно на кровать. Сжимает зубы на горле, когда закрывает глаза. Ком подкатывает к гортани, душит, закладывает пазухи и не выходит даже с первой солью из глаз, которая скатывается кривыми дорожками по вискам и исчезает в спутанных волосах. Вина шепчет неласково, но правдиво: не впутывай в это еще и его. Шепчет: пока не поздно, Билли. Пора вырезать. Эти чувства. Как опухоль.