Новая жизнь

      Задохлик был красив. Воробьёв с любопытством рассматривал непривычное отражение в зеркале. Из зеркала на него смотрел светловолосый щуплый паренёк с большими серыми глазами. Ресницам Димки позавидовала бы любая девчонка: длинные и слегка темнее русых волос на голове. Правильные брови, в тон ресницам, подчеркивали выразительный взгляд. Хорош бесёнок, что уж тут скажешь, понятно теперь, чего это граф вокруг него, как павлин в брачном танце, хвост свой распушил и письмами такими приторно-сладкими забрасывает из своего Парижа. Подкачать бы чутка это слабенькое тельце. Уж совсем какой-то женственный паренёк оказался, без намека на пресс или хоть какие-то мускулы. Непорядок, Терминатор обязательно исправит это упущение.       — Ну, что ты, барин? Был бы барыней, легче было б смириться с участью, а так… — Кирилл надул губы, отражение в зеркале стало похоже на маску для селфи, из инстаграмм. Уж очень идеальная рожа у этого маленького пидора. Вздёрнутый носик и пухлые губы завершали кукольный образ задохлика. Теперь понятно, на что клюнул Пал Василич. «Эх, задохлик, если ты в силу своей средневековой непросвещенности не догадываешься, что именно делают старые извращенцы с такими нежными мальчиками, то скоро сам ощутишь все прелести замужней жизни на своей заднице. На нашей заднице» — капитан сдвинул брови, но устрашающего вида ему это не придало, даже сейчас задохлик оставался милым. Эх, разложит его граф при первой же возможности и разложит, как пить дать!       Дом, милый дом… Поместье, в котором пребывал Кирилл вот уже несколько суток, а вернее родной дом Митька, оказалось большим двухэтажным особняком. На первом этаже находилась кухня, столовая, Нюркина комната, санузел (отдаленно напоминающий современный унитаз, но с системой водного слива), просторный холл с роялем. На втором этаже расположились спальни: родительская, Катерины и Митюшина, ванная, кабинет отца и комната для гостей. Содержать сие великолепие обещал граф Пожарицкий, в обмен на славного маленького мальчика себе в мужья. Отец из-за двух подряд неурожайных лет обанкротился и теперь катался по столичным банкам в надежде на займ. Но, опять-таки, милостивый Пал Василич с одобрения своего тестя графа Поклевского выступил кредитором и покровителем для проигравшегося Козыревича (муж Катерины) и обанкротившегося Толпинского (отец задохлика). В связи с этим, у графа нарисовались дела во Франции (продажа именной усадьбы Пожарицких и покупка на эти деньги лесопилки).        Половину этой информации Кирилл узнал от Нюры, вторую часть из писем жениха. Перспектива так себе, капитан ещё не смог до конца смириться со своей смертью и новой жизнью, а тут ещё такие нюансы всплыли. Воробьёв был адекватным человеком, можно даже сказать дисциплинированным и лояльным, и поэтому, узнав о своей участи, не стал долго убиваться и поддаваться панике, а, наоборот, искал рациональные ходы для разрешения ситуации. Во-первых, как бы это дико не звучало, раз уж здесь так заведено и считается нормой, значит задохлик физически и морально готов к такому исходу событий, и, если представить на секундочку, что тело не против этого, значит, и капитану нечего бояться. Бояться? Да вроде он и не боялся. Было немного дико и противно от осознания, что его будет… Какой-то мужик. Но тело, видимо, жило своей жизнью, отдельно от мозга. Особенно это было заметно, когда Кирилл смотрел на портрет графа или читал его письма. Внизу живота становилось щекотно, а лицо заливалось лёгким румянцем. Это состояние, или эта херня, путала. И, если быть честным перед самим собой, Воробьёв очень боялся, что тело возьмёт верх над разумом, и, терминатор потихоньку превратится в маленького пидора. Все так сложно, что мозг начинал закипать.       Примостившись у рояля в гостиной, капитан попытался отвлечься от дурных мыслей. В углу, он заметил пылившуюся гитару. Капитан взял в руки инструмент и провел большим пальцем по струнам. Семиструнная, на такой ему играть не приходилось. Давно, в годы академической молодости, Воробьёв играл на акустике, на уровне любителя. В армии он очень редко брал в руки гитару, но руки-то помнят. Его руки и его тело помнят, а каково это будет в чужом теле?        Кирилл зажал аккорд и ударил по струнам. Что-то получалось, но нежные пальчики задохлика горели от боли. «Ну, ничего, ничего, терпи казак, атаманом будешь!» Воробьёв уверенней стал перебирать по струнам и даже, забывшись, где находится, стал себе подпевать:        — На растрескавшейся земле, одеялом лоскутным на ней, город…       — Ох, барин, а чего это вы не хвалились, что на гитаре разучились играть? — Нюра подкралась незаметно, хотя, судя по ее габаритам, на такое она не была способна. А это значит, что десантник потерял бдительность, и не заметил, когда в гостиной появилась женщина. — И что это за песни такие, слова какие-то мудреные.       Нюра подозрительно косилась на Кирилла. Нужно было спасать ситуацию, и Воробьёв начал петь первое, что пришло на ум: — Сваты пришли к отцу, в деле сошлися вместе. Значит, в Покров — к венцу, так порешили с тестем. Дочь Катерина вся прямо от счастья светит, ждет не дождется дня, когда милый за ней приедет. Катя — красна дивчина, к свадьбе деньки считала и на пухову перину нежно белье вышивала…       «Эх, спасибо студенческим вечеринкам и бурной молодости конца девяностых, и Мише Кругу отдельный респект», — Кирилл напоследок ударил по струнам и поднялся, отставив инструмент. Он подошёл к Нюрке, которая хлюпала носом и вытирала платочком глаза, и обнял, как самого родного и дорогого человека.       — Ну полно, тебе, Нюрка, чего хнычешь, как дитё малое? — Кирилл был одного роста с женщиной.        — Странный вы, барин, после горячки. Говорите мало, смотрите на всех, будто разучиваете. А что уж ласки от вас дождаться, так ужо годков пять не лобызались ни со мной, ни с матушкой.       Воробьёв не знал что ответить, он деликатно отстранился от Нюры и опустил голову. Неловкую ситуацию спас шум у крыльца. Женщина стремглав помчалась туда, а капитан мысленно отругал себя за лишние эмоции, нужно быть предусмотрительней.        — Барин приехал! Радость-то какая! Пётр Ильич вернулся! — Нюра уже хлопотала возле входной двери, кружась вокруг только что вошедшего мужчины.       — Здравствуй, Митенька, — мужчина скинул заснеженное пальто в руки Нюры и пригладил свои светлые, начинающие седеть, волосы.       Кирилл не знал, как реагировать на приезд папы. Что бы сделал Митек? Бросился бы в объятия к отцу, или деликатно пожал бы руку?        — Ну, чего стоишь как истукан? Неужто отца родного не рад видеть? — полноватый Петр Ильич развел свои большие руки, приглашая сына в объятия. Капитан сделал неуверенный шаг вперёд и оказался в захвате крепких рук. — Совсем исхудал. Нюрка, ты, что его голодом моришь? Ну, ничего, ничего! Третьего дня в гимназию отправишься, там-то на казённых харчах отъешься.       — Скажете тоже, барин, кто ж на пустой похлебке отъедается? Мы его тут откормим, до гимназии ещё. Пойду, обед накрою.        — Я уж думал и не свидимся больше, а ты, вон какой у меня, боец! — отец потрепал задохлика по светлой голове, слегка взъерошив волосы и отпустил из своих рук.       Атмосфера домашнего тепла и уюта, царившая в столовой, расслабляла. Воробьёв с любопытством наблюдал, как ворковали родители Митька. Видно было, как они соскучились друг по другу, и как нежно беседовали. Мама сияла, как новогодняя ёлка, смеялась и не спускала восхищённых взглядов с отца. Отец, опрокинув пару рюмок вишнёвой наливки, немного раскраснелся и без умолку болтал о столице, о займе, который ему так и не удалось выбить ни у одного банка. Сетовал, как тяжело дался ему двухдневный переезд, что он уже слишком стар для таких дальних поездок. Хотя на вид ему было не больше пятидесяти. Воробьёв не находил общего сходства с отцом, разве что светлые волосы и немного вздёрнутый нос. Задохлик был копией мамы. Такой же миниатюрный и хорошенький, как Елизавета Андреевна. А если учесть примерно одинаковый возраст мамы и капитана, то по меркам мира Воробьёва, при хорошем раскладе, к такой мадам можно было бы и подкатить.       — Пал Василич писал на прошлой неделе. Управится к концу мая. Свадьбу десятого июня сыграем, как раз Митенька выпустится из гимназии, экзамены сдаст, — папа добродушно подмигнул, от чего Кирилл подавился и закашлялся. Нет, он никогда к этому не привыкнет. Свадьба, жених… Первая брачная ночь… Ну что за пиздец?!       — Нужно к портному сходить, за время хвори Митенька сильно похудел, боюсь, чтобы свадебный наряд впору пришёлся.       Свадебный наряд? А почему он раньше не подумал об этом? Неужели на него платье натянут? Жених уже есть, значит, задохлик — невеста!       — Я по-поводу наряда, — Кирилл начал осторожно, словно сапер прощупывая почву под ногами.       — Нет, нет, и ещё раз нет! Никаких парадных мундиров! Пал Василич отменил такую форму! Граф не желает военной формы в такой светлый день! Ему для этого официальных визитов в столицу хватает. На своей свадьбе, пресветлый Пал Василич желает черный фрак с белой рубашкой, а на тебе будет такой же, как у мужа фрак, только белого цвета! — мама все разложила по полкам. Воробьёв выдохнул с облегчением, ну хоть не платье! Постойте! А чего это у графа военная парадная форма имеется? Нужно будет у Нюрки поспрашивать.       После обеда отец объявил, что желает прогуляться по улице в компании Митька. Нужно было посетить конюшню. После долгой поездки колесо кареты расшаталось, и, к удивлению Кирилла, Петр Ильич сам лично хотел проконтролировать, как карету будут чинить.       — Хороший барин должен знать в своем владении обо всём, и гвоздь должен уметь вбить, и забор поправить. Слуги любят того барина, кто знает толк в хозяйстве, кто руки не боится выпачкать. Не знаю, на каких правах ты будешь жить в доме Пожарицкого. Будет ли тебе дозволено, как младшему мужу, вести хозяйство. Но в моем доме ты все ещё мой наследник, и я как отец, хочу тебя кой чему обучить.       В словах папы звучали нотки грусти и сожаления. Кирилл почему-то подумал, что решение отдать единственного сына в залог графу, далось с трудом. Вынужденная мера.       — А есть вариант не идти замуж за графа? — была не была, вопрос в лоб застал отца врасплох. Мужчина удивился и немного смутился, но все же смягчил свой взгляд и по-отечески положил тяжёлую руку на хрупкое плечо задохлика.       — Мы уже обсуждали это с тобой, Митенька. Граф хороший человек, благородный и честный. Он будет славным мужем, в отличие от графа Колечкина. Колечкин молод, да, красив — безусловно, но для брака этих качеств мало. Кирилл Андреич повеса. Он уже проиграл пол отцовского состояния, да и разгульный образ жизни никак не вяжется с супружеством. Не знаю, чем тебя так очаровал Колечкин, но стоит забыть о нем. Сердцу не прикажешь, но стерпится-слюбится. Пожарицкий — самый благонадежный вариант из всех.       Тьфу, блядь! Ну что за херня? Задохлик был пидором не только на словах, но и на деле. Интересно, это гаденькое тельце уже познало плотские утехи? А если точнее — петушиные плотские утехи.       — Что же ты, батюшка, сменял меня на Иуду? Без милого дружка, с опером жить не буду, — Кирилл был на грани истерики, тихо пропел слова из вспомнившейся сегодня песни, но отец все же расслышал кое-что и удивлённо уставился на капитана.       — Какого Иуду? Это ты о Пал Василиче так отзываешься? Ты мне эту дурь выкинь из головы! Побаловались и полно, Дмитрий! Пал Василич удостоен ордена Святой Анны первой степени, а ты его в предатели! Высечь бы тебя за такие слова! — Петр Ильич сильно разозлился, отчего Кириллу сделалось совестно.       — Не буду больше, простите мне эту глупость. Это из-за болезни всё, — а что ещё ему говорить? Пока это единственная отмазка, которая работала. Отец ничего не ответил, лишь махнул рукой и ускорил шаг в сторону конюшен.       Через три дня, Воробьев в форме гимназиста, с чемоданом в руке, высаживался из кареты возле крыльца военной гимназии. Капитан волновался, но старался не подавать виду. Нужно быть максимально аккуратным, ведь он не знал ни о гимназии, ни о преподавателях, ни о своих товарищах и сокурсниках вообще ничего.       — Митька! — из здания выбежал рыжий паренёк, комплекции задохлика и радушно его обнял. — Жив, здоров, правда, похудел немного!       Воробьёв молчал, рыжик взял его за руку и повел в гимназию.       Это было двухэтажное здание общежития. В широком светлом холле, оставив чемодан возле диванчика, рыжик подошёл к столу и написал что-то в развернутом журнале.       — Чего стал как истукан? Отмечаться о прибытии дед мой будет?       Капитан подошёл к столу и под записью «Коновалов Алексей Дмитриевич», обмакнув перо в чернильницу, написал не своим почерком «Толпинский Дмитрий Петрович». Значит, рыжика звали Алексей, ну что ж будем знакомы. По узкому темному коридору они шли не долго, минув пару комнат, рыжик распахнул дверь и первым впустил капитана. Комнатой оказалась казарма на пятнадцать коек, единственным отличием от казарм, в каких привык жить терминатор, было то, что кровати здесь были не двухэтажные, а обычные односпальные койки с железными спинками. Возле каждой койки стояла деревянная тумбочка. Осмотревшись, Кирилл инстинктивно понял, где ему расположиться (рядом с Алексеем).       — Пока тебя не было, кое-что произошло, — Алексей улёгся на кровать, на спину и подложил руки себе под голову.       «Ну, рассказывай, что такого произошло, потому что я в душе не ебу, что вообще происходит в этой вселенной».       — Егор Сергеич назначил дату свадьбы! Пятого июня! Представляешь, через пару месяцев я стану мужем полковника Морозова! Алексей Дмитриевич Морозов, — словно смакуя каждую букву, восторженно рассуждал рыжик. И этот туда же? А отец часом ничего не напутал, он точно привез задохлика в военную гимназию, а не в институт благородных девиц. — Ты так смотришь на меня, словно не рад такому известию.       — Я рад, — соврал терминатор, на самом деле ему было абсолютно плевать, и на Алексея Дмитриевича, и на Егора Сергеевича, и на их брак. Как, собственно, и на свой.       — Тебе свезло не меньше, — мечтательно затянул рыжик, глядя в потолок. — О подвиге графа Пожарицкого ходят легенды, не только в стенах гимназии, но и по всей стране. Один против семи! А эти турки тоже не пальцем деланные! И генерала в плен взял, и своих спас от погибели!       Воробьёв мысленно присвистнул, что это за морской котик ему в мужья достанется? Судя по частям пазла, которые были у капитана в руках, картинка складывалась следующим образом: Граф Пожарицкий бывший военный, участвовавший как минимум в одной военной операции, за которую получил орден первой степени, затем оставил службу и занимается делами тестя и воспитанием сына.       — Благородный Егор Сергеич, разрешил мне разучивать свадебный вальс, после ужина. Тебе тоже понадобится такое умение.       — Хорошо, — Кириллу действительно нужно научиться танцевать. Теперь он во что бы то ни стало решил, что должен не уступать легендарному графу. Наоборот, капитан Воробьёв тоже кое какие боевые заслуги имел в своем послужном списке, и роль послушной жёнушки его не устраивала. А вот от роли младшего мужа никуда не деться. Но младший — не значит не равный.       В помещении вдруг стало многолюдно. Остальные курсанты явились откуда-то, и казарма оживилась, наполнилась разговорами и шумом. Возле кровати задохлика остановился рослый темноволосый парень.       — О, а вот и наши дамы снова в сборе, — брюнет пошутил, и с его шутки засмеялись еще, как минимум человек пять.       «А вот и блатные в хату пожаловали, — усмехнувшись себе под нос, подумал Кирилл, — а, мы, с рыжиком видимо петухи».       — Чего веселишься, Толпинский? — этот заносчивый засранец начинал раздражать, но Кирилл понимал, что у него в теле задохлика нет никаких шансов против крепко сложенного молодого человека.       — А тебе все неймётся, как я погляжу? — Лешка пришел на помощь другу и с вызовом посмотрел на здоровяка.       — Думаешь, Коновалов, если ты обручен с полковником, то тебе все дозволено? Да знаешь кто мой отец!       — Я знаю, — незаметно для всех в казарме появился молодой офицер, с погонами, если Воробьёв правильно помнил курс истории из академии, с погонами старшего лейтенанта. Русый парень среднего роста с широкими плечами, грозно смерил взглядом всех присутствующих. На правой руке красовалась красная повязка, видимо старлей был дежурным. — Все на общее построение! Живо!       Брюнет напоследок недобро посмотрел в сторону своих жертв и удалился.       — Толпинский, после построения к Егор Сергеичу!       Бляха муха, и как ему найти этого самого Егор Сергеича после построения? Он же был, как слепой котенок, на неизвестной территории. Нужно найти себе поводыря. На роль поводыря пока подходил только Лешка.       — Проводишь меня к полковнику? Голова что-то кружится после хвори, — Воробьёв никогда не был таким искусным вруном, а сейчас ложь давалась ему с лёгкостью. Наверное, это механизмы задохлика спасали тело на рефлекторном уровне.       — Да.       На общем построении старший лейтенант объявил о смене распорядка с завтрашнего дня. А именно, к уже имеющимся занятиям добавилось два часа хорового пения и все, кому нужно подтянуть физическую подготовку, после ужина три раза в неделю могли позаниматься лично с ним. Такая перспектива обрадовала Воробьёва. Задохлику не то чтобы подтянуть физуху нужно было, ему вообще из спортзала бы не вылезать и денно и нощно.       Кабинет полковника оказался на втором этаже, в том же здании, что и казармы. Вообще на втором этаже находилось много кабинетов, без опознавательных табличек, только с номерами. На двери полковника Морозова был номер девять.       Леха довел друга до двери, как и обещал. Он немного потоптался у двери будущего супруга, но, не решившись ни на какие действия, развернулся и ушёл. Кирилл аккуратно постучал в дверь.       — Войдите! — за дверью послышался громкий бас. Капитан зашёл в кабинет, он не был уверен, что делать, но решил действовать по уставу.       — Курсант Толпинский по вашему указанию прибыл! — Кирилл вытянулся струной и вздернул подбородок вверх. Военная выправка, оточенная за годы, никуда не делась.       Светлый мужчина, на вид лет тридцати пяти — сорока внимательно осмотрел вновь прибывшего и загадочно улыбнулся. Затем полковник встал из-за стола, демонстрируя свой немаленький рост и внушительные габариты.       — Живой! — полковник облегчённо вздохнул и молниеносно пересек расстояние от стола до двери и, схватив терминатора на руки, закружил, как маленького ребенка. Кирилл растерялся и испугался странной реакции. — Живой, мой соколик, живой! — мужчина принялся целовать лицо Митька, хаотично нанося поцелуи на лоб, глаза, щеки, нос. Его прикосновения сопровождались неприятным покалыванием, не видимой на первый взгляд щетины. Кирилл вышел из ступора только тогда, когда губы полковника накрыли его губы, а язык стал настырно пробивать свой путь в рот задохлика. Капитан попытался отстраниться, но сильные руки крепко удерживали хрупкое тело на весу, неоднозначно ладонями поглаживая ягодицы.       Терминатор оторвался от настойчивого поцелуя и упёрся своими руками в широкую грудь полковника:       — Я не могу, я… — от возмущения и шока Воробьёв не мог подобрать слов, да он и не знал, что происходит и что говорить. Целоваться с этим верзилой не хотелось. Но, видимо, это был не спонтанный порыв, а как само разумевшееся. Ну, задохлик, спасибо тебе, сколько ещё сюрпризов припасло капитану это пидорское тельце?       — Я скучал, я так переживал! — полковник не унимался, лез в лицо с приоткрытым ртом, ища ответ на поцелуй, но Кирилл лишь брезгливо смотрел на попытки полкана.       — Я не могу, я люблю Пал Василича и мы скоро поженимся! — закрыв глаза, на выдохе выпалил терминатор. Сильная хватка ослабла, и его поставили на пол.       — Врешь! — послышалось злое рычание сверху. Капитан осторожно открыл глаза и наткнулся на разъяренного Морозова. — Пожарицкий выскочка, ты сам был о нем такого мнения. Митенька, ну скажи, что ты так шутить изволил, — полковник поднял лицо задохлика за подбородок и с надеждой сверлил его своими голубыми, напуганными глазами.       — Это более неприемлемо, Егор Сергеич, мы вынуждены прекратить нашу связь, — «Что ты несёшь, Воробьёв, какую, нахуй связь, ещё бы слово греховную добавил», — я обручен с другим, вы тоже. Между нами все кончено!        — Не узнаю своего соколика, у тебя до сих пор горячка, Митенька? — полковник был растерян, он приложил руку ко лбу Митька, но тот отстранился на шаг назад.       — Я люблю своего жениха, а то, что происходило между нами, так более быть не должно! — капитан выскочил из кабинета, оставив полковника в полном недоумении. Кирилл умчался на первый этаж, миновав лестницу, он выскочил в одном тонком мундире на улицу и от холода резко опомнился, и чуть было не взвыл от отчаяния. Как теперь выкручиваться из всего этого дерьма?       К такому жизнь его явно не готовила.