Прекрасное далёко

Лишь когда буквы начали расплываться перед глазами, а цифры в статистических отчетах сами по себе меняться местами, Дмитрий Сеченов отложил от себя бумаги и устало потер переносицу. На сегодня определенно следовало закончить, но кипа бумаг на краю стола, которая никак не желала уменьшаться, всем своим недружелюбным видом намекала, что отдых ему в ближайшее время не светит. — Пап, я все! — раздался звонкий детский голосок откуда-то сбоку, от чего академик, напрочь проигнорировав усталость, с улыбкой развернулся к дочери, которая стояла вся перемазанная в краске, со стопкой рисунков в руках, но до неприличия довольная. — Уже устала рисовать? — усмехнулся мужчина, прекрасно понимая, какой услышит ответ. Его дочь обожала рисовать и, если бы была ее воля, она бы занималась этим днями напролет. — Неа, у меня просто бумага, того… Все, — гордо резюмировала она, и только тогда Сеченов удосужился посмотреть на время. Господи, как же они засиделись! Ребенку уже давно пора спать, да и ему отдых тоже действительно не помешает. — Хорошо, что на этот раз я узнал об этом раньше, чем увидел твои художества на документах, — с напускной ворчливостью сказал Дмитрий Сергеевич, но по его глазам было видно, что для этого ребенка ему никаких документов не жалко. — Ну один раз же всего было… — виновато пробормотала девочка и неловко пнула носком туфли пол, пристыженно глядя себе под ноги, но тем не менее, то и дело бросая лукавые взгляды голубых глаз на отца из-под светлой челки. Они были совершенно не похожи. Но академика это мало беспокоило. Единственное, что его беспокоило — это сходства этого ребенка с другим человеком. 1945 год — Дмитрий Сергеевич, — до невозможности худые бледные пальцы невесомо коснулись его плеча, привлекая внимание. Мужчина рассеянно оторвался от Груши и перевел вопросительный взгляд на свою секретаршу, в очередной раз отмечая ее болезненный и осунувшийся вид, — не хочу показаться навязчивой, но эти бумаги требуют вашего незамедлительного рассмотрения. Девушка положила папки на край стола, и послушно замерла, словно робот, ожидая его ответа и последующей команды. Сеченов тяжело вздохнул и прочистил горло. — Анастасия, — начал он мягко, и замер на мгновение, подбирая не то тон, не то дальнейшие слова, которые собирался сказать, — не хочу показаться бестактным, но вы неважно выглядите. Он говорил осторожно, стараясь задеть нужные струны и не искалечить и без того побитый жизнью инструмент ешё больше. Девушка и бровью не повела — ее лицо оставалось таким же безжизненным, словно не человеческое это лицо было вовсе, а лишь его подобие, глиняный слепок, маска из древнегреческой трагедии. — Я могу уйти, чтобы не смущать вас своим видом, — вяло отозвалась она, с видимым усилием разлепив сухие обескровленные губы. — Нет-нет, — Дмитрий устало потер переносицу и тяжело вздохнул. Порой он просто не знал, как вести с ней диалог, но хотел нормально поговорить с ней хотя бы раз настолько отчаянно, что не переставал пытаться. — Я говорю это к тому, что вам следует отдохнуть. — Отдохнуть? — по ее лицу пробежала едва различимая тень, словно она восприняла это как личное оскорбление. — Дмитрий Сергеевич… — Дима, — поправил он ее. — Дима, — послушно исправилась она, а Сеченов с трудом подавил в себе стон отчаяния. Она просто повторяла за ним, послушно и бездумно, словно боялась его разозлить своим непослушанием. Но она ведь не такая. Никогда не была такой. — Настя, тебе нужен отдых, — это прозвучало с нажимом и абсолютно безапелляционно. — Мне нужен не отдых, а пуля в лоб, — вырвалось у нее неожиданно остро и зло. — И желательно незамедлительно. — Настя! — Сеченов резко поднялся на ноги, его враз охватил чудовищный страх за эту худощавую, тонкую, почти прозрачную девушку, с выпирающими птичьими ключицами и острыми скулами. Ведь если она нашла в себе смелось озвучить это вслух, значит, уже думала об этом, и, судя по всему не раз. — Что ты такое говоришь! Он постарался придать своему тону отеческую строгость, но вышло все равно слишком резко, от чего он буквально кожей чувствует исходящий от девушки страх и тревогу. Она опасливо делает шаг назад и ее тонкие кисти вздрагивают, немного взмываются вверх, но так и замирают в полу защитном жесте. — Настенька… — мужчина ласково взял ее за руки и осторожно подвел к своему месту, мягко надавливая на плечи, точно боясь сломать. — Пожалуйста, присядь. — Настенька, — мужчина ласково улыбнулся и потрепал ребенка по уже и без того растрепанным волосам — причесываться эта маленькая разбойница отчаянно не любила. Девочка довольно зажмурилась и даже слегка приподнялась на носочки, как котенок, который, мурлыча, подставляется под ласкающие руки. Эта Настя совершенно не вздрагивает от его прикосновений; эта Настя своих эмоций совершенно не скрывает, а напротив — делится ими со всей присущей детям непосредственностью; эта Настя не ждет его предложения присесть, а вместо этого самостоятельно и бесцеремонно забирается к нему на колени и деловито укладывает стопку рисунков поверх важных бумаг отца, тем самым намекая на их первостепенность. Эта Настя, сидящая у него на коленях из плоти и крови, и она совсем не похожа на ту призрачную Настю, которую он всеми силами старается похоронить в глубинах своей памяти. И от этого становится чуточку легче дышать. — Товарищ папа, я принесла вам бумаги на рассмо-о-тение, — важно говорит она, явно подражая Михаэлю, но длинное слово дается ей с трудом, от чего уголки губ академика невольно ползут вверх, образуя усталую добрую улыбку. Девочка на его руках улыбается в ответ, демонстрируя недавно выпавший зуб. — Вот как? — смеется мужчина и выгибает бровь. — Решила прибавить своему папе работы, да? — Ага, — радостно кивает она, совершенно не замечая доброй иронии в его словах, и от этой легкости открытости маленького существа Сеченов хочет малодушно разрыдаться. Как бы он хотел, чтобы та другая Анастасия тоже ощутила хотя бы маленькую толику того же, что он чувствует сейчас. — Па-а-а, ну посмотри! — возмущенно восклицает она, привлекая внимание отца. — Я же старалась! — Конечно, солнышко, — Дмитрий порывисто целует дочь в макушку. — Ты всегда стараешься. Немного смятые изрисованные листы буквально греют ладони, когда он берет их в руки, а девочка, убедившись, что отец внимательно изучает ее творение, воровато тянется к прототипу Мысли, чтобы не успеть получить по рукам. И когда добыча уже у нее, она всеми силами начинает пытаться разобрать механизм, чтобы посмотреть, что же там внутри. Академик на это только мягко усмехается в бороду, но не препятствует. Настенька любит разбирать на запчасти и препарировать всю электронику, которая плохо лежит. Анастасия любила препарировать и вскрывать людей. Настеньке нравятся роботы и всевозможные механизмы. Анастасия роботов на дух не переносила. Даже на ее рисунках сплошь роботы. Одни уже во всю работают на заводах, других еще даже в проекте нет, и поэтому академик действительно рассматривает рисунки предельно внимательно, в эти моменты, чувствуя единение с дочерью особенно сильно, ведь когда-то все его изобретения тоже были всего лишь детскими рисунками. Порой Дмитрию кажется, что он поощряет вовсе не детскую любознательность, а всего лишь непохожесть этих двух дорогих его сердцу людей, чтобы эта Настя не повторила судьбу той, другой, забытой и покинутой. Он тихо посмеивается, когда видит Рафика под ручку с Терешковой, бегущих по цветочному полю в окружении бабочек и солнечных лучей. А затем его улыбка на мгновение меркнет, и мурашки бегут по спине от того, что он видит на последнем листе. Черный, словно самая глубокая ночь, силуэт в ореоле из каракуль и загогулин стоит неподвижно, а на его фуражке, расправив крылья, зияет до боли знакомый орел, нарисованный нетвердой детской рукой. Пожалуйста, нет… — Пожалуйста, нет… — она слабо пыталась ему воспротивиться и подняться, но он не дал ей этого сделать, а вместо этого сам опустился перед ней на одно колено, силясь заглянуть в ее лицо, которое она старательно прятала. — Не трогай меня. Я не хочу… — Настя, послушай, тебе здесь ничего не угрожает, — тихо прошептал мужчина, и взял ее ладони в свои, пытаясь согреть. — Тот… человек мертв. Его больше нет. — Нет, он жив! — зло воскликнула она и попыталась вырвать руки. — Пусти меня! — Настя, послушай, он мертв, я видел его тело… — Да что ты видел! Тебя там не было! — девушка яростно сверкает глазами, а Сеченов с отвращением понимает, что испытывает радость от того, что она проявила хоть какие-то эмоции. — Ты ничего не видел и ничего не знаешь! Не знаешь, что он со мной… Она не договорила и, все же вырвав руки, спрятала лицо в ладонях. — Он приходит ко мне по ночам, — глухо произнесла она. — Солнышко, — тихо зовет он дочь, стараясь ничем не выдать свое беспокойство. — А это кто? — А? — рассеянно отозвалась девочка, заинтересованно смотря на протянутый рисунок. — Я не знаю, кто это дядя, он мне просто один раз приснился, — легкомысленно отозвалась она и хотела уже было вернуться к ковырянию механизма, но отец снова пристал с расспросами. — Приснился? Тебе приснился кошмар? — обеспокоенно спросил ученый, чувствуя, как ком встает поперек горла. — Почему ты мне не рассказала? — Тебя не было дома, — ворчливо пожаловалась она. — А потом я забыла. Девочка поерзала у него на коленях, а затем неожиданно резко развернулась и прижалась к его груди, обнимая за шею маленькими детскими ручками. — Поехали домой, а, пап? — тихо сказала она. — И не уходи надолго на свою дуратскую работу, а? Я по тебе осень скучаю… — Настенька, то что, он с тобой сделал, я… Я просто не представляю, что тебе пришлось пережить там… Но я очень хочу тебе помочь, правда! У Харитона в разработке модуль «Восход», возможно, если избавить тебя от травмирующих воспоминаний… — Нет! — она в ужасе от него отпрянула и вжалась в спинку кресла. — Не в этом дело, я… Она оборвала себя на полуслове, глубоко вздохнула и, полностью отвернувшись от Сеченова, посмотрела вдаль сквозь панорамное окно. — Я по нему скучаю. Она действительно по нему скучала, от того и рисовала его портреты пугающе часто в тайне ото всех, потому что нельзя пройти через ад и не унести с собой его отпечатка. Потому что можно вытащить человека из немецкого плена, но вытащить ужасы войны из человека, увы, не представляется возможным. Именно поэтому смотреть на идеальный портрет Рихарда фон Крейгера, сделанный талантливым художником, и на неуклюжий детский рисунок было в равной степени тошно. Дмитрий Сергеевич покрепче прижал дочь к себе. Как сильно бы он не лелеял их различия, отрицать очевидное перед самим собой было глупо. Как бы сильно он не хотел поверить в то, что отчаянно жмущаяся к нему девочка на самом деле его дочь, факт оставался фактом. Анастасия Андреевна Верещагина и Анастасия Дмитриевна Сеченова — это один и тот же человек. Пока что лучшая из его разработок.