Прекрасное далёко

Когда у тебя на руках маленький озорной ребенок, из которого энергия бьет ключом, будь готов каждый вечер сталкиваться с двумя проблемами: загнать ребенка в ванну и впоследствии уговорить его вылезти из нее. Едва стоит академику переступив порог дома, как он тут же понимает насколько он на самом деле выбился из сил, но вот ребенок напротив: ещё полон сил и энергии вопреки всем надеждам и ожиданиям. — Нет, не поймаешь! — Настя в очередной раз со смехом увернулась от отцовских рук и спряталась за креслом. — Пап, ну я не хочу купаться! Я устала! — Да что ты говоришь? — проворчал мужчина и привалился к дверному косяку, скрестив руки на груди, давая себе тем самым передышку и отрезая дочери пути к отступлению. — А по тебе и не скажешь. Это я устал, я тебе уже не мальчик за тобой по всему дому гоняться, знаешь ли. — Тогда пойдем спать, а? — с надеждой спрашивает Настя и трет нос, размазывая краску, оставшуюся на лице после всех сегодняшних художеств, ещё больше. — Хорошо, — легко соглашается он и, игнорируя подозрительные взгляды, которые бросает на него дочь, проходит в комнату мимо ребенка, который готовится сбежать в любой момент, а затем ложится на диван, скрещивая руки на груди. — Пап, ты чего? — с сомнением спрашивает Настя. — Даже переодеваться не будешь? Сеченов на этот вопрос только закрывает глаза и демонстративно устраиваться поудобнее. — Па-а-а… — Папа! — Пап, ты что правда уснул, что ли? Девочка наконец-то выходит из своего укрытия и осторожно, стараясь не издавать лишнего шума, подходит к отцу. Вдруг и правда спит? — Ага! — академик резко распахивает глаза и ему почти удается схватить ребенка, которые со звонком смехом отпрыгивает от него. Прямо на журнальный столик, на котором лежал начатый с утра рисунок пионеров, марширующих на фоне красного знамени. И теперь красным покрыт не только лист бумаги, но и сам автор, а ещё все близлежащие поверхности. — Ой… — Ну все, доигрались, — резюмирует Сеченов и, пока дочь не успела среагировать, перехватывает ее поперек туловища, стараясь при этом самому не испачкаться в краске. Красный, конечно, цвет партии, но учёный предпочел бы, чтобы он оставался на знамени, а не на его одежде. — Сколько раз я говорил, что краски нужно закрывать? — Много… — со вздохом говорит девочка и больше на капризничает, понимая, что виновата. Дмитрий набирает ванну, периодически проверяя температуру, выливает туда приличное количество пены. Насте пена нравится, как впрочем и любому другому ребенку. Вода тут же начинает приобретать красный оттенок, а Дмитрий всерьёз задумается о том, чтобы убедить дочь, что карандашами тоже можно неплохо рисовать. — Так, голову тоже, — напоминает мужчина, собираясь намылить волосы, которые, к слову, тоже были испачканы. — Давай-давай. — Ну не-е-ет, — тут же начинает упираться дочь, чем вызывает у отца уже который по счету вздох за сегодняшний вечер. Настя не любит, когда трогают ее волосы, и Дмитрий боится даже представить, что может скрывается за этим иррациональным страхом и неприязнью, поэтому часто идет на компромисс: покупает дочери заколки с закрепленными на них бантиками, чтобы она могла сама убрать свои волосы в хвост. С детской, еще плохо развитой моторикой получается неуклюже, немного неряшливо. Всего лишь имитация настоящей причёски. Как и вся их семейная жизнь. Всего лишь имитация. Фикция. Но это не так страшно, если перестать об этом задумываться. Из раздумий его вырывает приглушенное, но от того не менее раздражающее пиликание телефона из глубины дома. Академик с трудом подавляет мученический стон, однако от тяжелого вздоха и закатывания глаз удержаться не может. — Пап, звонят, — деловито напоминает ему Настя. — Я слышу, — хмыкает мужчина, начиная постепенно догадываться, на что рассчитывает этот чумазый чертенок. — Ну, может, ответишь? — заискивающе улыбается она. — Вдруг там что-то важное? — Во внерабочее время единственное мое важное дело — это ты, — усмехается ученый, сам до конца не веря в то, что говорит. С каких это пор в его жизни появилось что-то важнее его работы? Но глядя на эту счастливую и довольную детскую улыбку, он готов поверить, что это действительно так. Звонок обрывается и тут же начинает повторно голосить. Видимо, действительно что-то важное. Сеченов вздыхает и, одарив дочь, недоверчивым взглядом, спрашивает: — Я же могу тебя оставить на пару минут одну? — Настя, мне необходимо срочно отбыть во Францию, поэтому финальные тестовые запуски массива возлагаю на тебя с Михаэлем, — он положил руки ей на плечи, стараясь не замечать того, как она едва уловимо вздрогнула. — Если возникнут трудности, то… — Боюсь, что трудность возникнут еще на начальном этапе, — девушка грубо его перебила и бросила недобрый взгляд исподлобья, оторвавшись от созерцания ванной, которая предназначалась для кроваво-красного вещества. — Мне обязательно работать с ним? — Настя, мы уже говорили об этом, — Сеченов устало покачал головой. — Михаэль — мой заместитель, поэтому иногда тебе все же придется работать и с ним то же. — Но я бы предпочла минимизировать наш с ним контакт, — продолжила она все так же недовольно. — Он вызывает не самые приятные ассоциации. — Я тебя понимаю, но и ты меня пойми… — Как вам будет угодно, — ровно отвечает девушка и сжимает губы в тонкую линию. — Конечно, можешь! — улыбается она во все свои двадцать четыре и живо кивает головой. — Я уже большая! — Ну ладно, большая моя, — он слегка щекочет дочь, от чего та заливисто смеется и пытается увильнуть, немного расплескивая воду. — Допустим, я тебе поверил. Дмитрий поднимается на ноги, разминая затекшие от долгого сидения на корточках суставы, а затем все же выходит из ванной, перед этим демонстративно заглядывая обратно спустя пару секунд, всем своим видом показывая, что ушел он недалеко. Настя примерно сидит в ванной, словно за партой в школе, а пышная ароматная пена, чем-то отдаленно напоминающая облака в купе со светлыми волосами и голубыми глазами делает ее и вовсе похожей на ангелочка. Всего пару минут, Настя не настолько проблемный ребенок, чтобы учудить что-нибудь непоправимое за такой короткий срок, правда же? Примерного поведения хватает секунд на тридцать от силы. Девочка играет с пеной, подбрасывая ее вверх над головой и сдувая с рук, а затем в какой-то момент решает, что пены для ее царской персоны явно недостаточно. Настя воровато выглядывает в коридор, прислушиваясь и пытаясь определить местоположение отца, и, удостоверившись, что он все еще занят разговором, осторожно встает и пытается дотянуться до полки с заветной бутылочкой. — Ну, давай же, — пыхтит она, когда пальцы слегка сдвигают флакон, но ухватить его не удается. — Еще чуть-чуть… Девочка высовывает язык от усердия, немного привстает на носочки, подаваясь вперед, и, завладев наконец-таки своим сокровищем, теряет равновесие и падает в воду лицом вниз. Все происходит настолько стремительно, что она даже не успевает испугаться, когда вода смыкается над ней, лезет в уши, рот и нос, а мыльная пена режет глаза. Эта вода мутная и бордовая от красной краски, которую отец с трудом от нее отмыл. От краски же? Почему она такая красная? Почему на вкус она отдает металлом, а не горьким мылом? Почему ей кажется, что это кровь? Потому что это не ее вода и не ее ванна. Она понимает это, когда чужие руки хватают ее за волосы и тянут на поверхность. Это кто угодно, но не папа. Папа ее никогда так не хватал, он ведь знает, что она не любит, когда ее берут за волосы… — Verdammte Schlampe!— грубый рычащий голос раздается над ухом, в глазах рябит и пляшут цветные точки, так что говорящего она не видит. — Wenn du das noch einmal tust, werde ich dich auf eine Kette legen! Не папин голос. Не ее язык. Это похоже на немецкий, но дядя Михаэль так не звучит, даже когда очень чем-то раздражен. — Настья… — эти же самые руки обвиваются вокруг ее тела и тянут прочь из воды. — Настя! Настенька! — голос отца, прижимающего ее к себе, выводит ее из транса. Глаза щиплет, и она с трудом разлепляет их, видит перед собой перепуганное лицо отца и крупные слезы выступают на глазах то ли от попавшего в них мыла, то ли от обуявшего ее в раз страха. — Чем ты думала, скажи, пожалуйста?! — Дмитрий несильно трясет ее за плечи, а затем вновь прижимает к себе, позволяя вдоволь прорыдаться в свою и без того мокрую рубашку. — Что это еще за выходки?! Ты даже не представляешь, как я за тебя испугался! — Я не специально-о-о!.. Оно с-само-о-о, — рыдания настолько сильные, что под конец переходят в икоту, а хрупкое детское тело бьет крупная дрожь в такт его бешено колотящемуся сердцу. — Что ты творишь?! — возмущенно воскликнул Сеченов, когда она неожиданно резко толкнула его ногой в живот, от чего тот, потеряв равновесие, свалился на пол. — Как что? — сказала она, окинув его равнодушным взглядом, а затем резко ударила кулаком по приборной панели, от чего по ней пошла искра и механизм пришел в движение, а ванна начала заполняться красным полимером. — Провожу финальный тестовый запуск, разумеется. Думаю, мы вполне справимся и без Михаэля. Дмитрий сумел среагировать лишь чудом. Он подался вперед и успел ухватить девушку за щиколотку, потянув на себя, из-за чего она упала мимо ванны, в которую изначально собиралась нырнуть. Мужчина подполз к ней, обеспокоенно осматривая рассеченный лоб, и на мгновение ему показалось, что он увидел в помутневших от сотрясения глазах искру неподдельной ненависти. Академик глубоко вздыхает и мысленно считает до десяти, прежде чем отлепить от себя уже начинающую потихоньку успокаиваться дочь и, убрав налипшие мокрые волосы со лба, осмотреть его на предмет повреждений. Целый. На этот раз. — Папочка, прости, я не хотела… — тихо лепечет ребенок, когда ее вытирают большим махровым полотенцем и помогают переодеться в пижаму. — Я не думала… — Возможно, пора уже начать это делать? — резко отвечает он и тут же прикусывает себе язык, напоминая себе, что это не его подчиненная, а дочь. Ребенок. Конечно, она не подумала. — Поспишь сегодня со мной, — устало говорит мужчина, укладывая девочку на свою кровать, от чего та радостно вскидывает голову, понимая, что на нее больше не сердятся. — Я теперь с тебя глаз не спущу. Краем глаза наблюдая за копошащейся в одеяле девочкой, он наспех переодевает мокрую футболку, и ложится рядом, чувствуя, как дочь тут же жмется к его боку в поисках защиты и тепла. Сеченов очень надеется, что после случившегося ребенка не замучают кошмары. О том, что сам этой ночью станет их жертвой, академик даже не догадывается.