Прохлада

Холодные порывы ветра в темноте ночной щекотливо пробегают по щиколоткам, вынуждая изредка переминаться с ноги на ногу, грея под собой промерзлый бетон. Балюстрада не отличается теплотой, тонкие — на удивление мер безопасности — железяки холодят ладони, что нервно сжимают металл, ногтями противно задевая шершавость краски. Пальцы прикладывают сигарету к губам и дым, с горьковатым привкусом во рту, надоедливо мелькает перед глазами, раздражая пуще прежнего. Рабочие сутки выдались до ужаса нервными, а все из-за тупоголовых подчиненных, что легчайших приказов и просьб выполнить не в состоянии. А они в состоянии отдохнуть в гробу с расколотым черепом? На электронных часах где-то в теплой комнате наверняка позднее время, но идти в кровать к нему не очень-то и хочется. Лучше посидеть на балконе одному или плюнуть на домашнюю футболку и старые джинсы на себе и разнести какое-нибудь заброшенное здание неподалеку, только без бесящей рожи рядом. Но все-таки чужое приглашение в этом доме никому не нужно, посему длинная шпала выползает на холод тоже, опираясь локтями на балюстраду. Вспомнишь дерьмо — вот и оно? Накахара раздраженно закатывает глаза, пихая руки Дазая с ограждения прочь — он занял его половину! — Делиться будешь или как у ребенка отобрать? — прямой намек и просьба поделить последнюю — уже зажженную — сигарету. И ладно, Осаму молчит на тот счет, что это была его пачка. Но вместо ответа получает пинок по лодыжке и строго указанный путь "на хуй". Немного времени в тишине, — удивительно, что нежданный гость помалкивает, не выбешивая в принципе, — и Чуя плечом упирается в чужое, облокачиваясь. Снисходительным жестом руки все же передает почти догоревший табак, коротко зевая в кулак. Выбить бы им кому-нибудь зубы. — У тебя че, сказка на ночь закончилась? Нахер ты сюда приперся? — в противоречивость слов слегка приобнимает Осаму за талию. И пока чертов рот не выкинул очередную шутку — есть время чуточку погреться от тела этой высокой псины. — Интересно стало, насколько Чуя успел превратиться в сосульку. Тебе мозги еще не отморозило? Лечить тебя потом не собираюсь, — и с этими словами его жестоко щипают ногтями за поясницу, наслаждаясь чужим ойканьем. Ага, кишки и кровь по всей округе разлетелись, а как же. И конечно же Дазай не оставит это без замечаний, — Фраза "бьет — значит любит" в твоем случае не работает! Цокая, недовольно закатывая глаза снова, Чуя толкает Осаму в бок и разворачивает его спиной к железным ограждениям. Рука тянет чужой воротник, а вторая, холодком пальцев, игриво и с резкостью скользит под домашнюю рубаху. В очередной раз мешает эта разница в росте и Накахара нагло наступает на дазаевские ступни, используя их как пару-сантиметровую ступеньку. Потерпит, ничего страшного! Губы касаются чужих, а язык скользит по нижней — такой приятный контраст мороза и тепла бесящей рожи. Ну ладно, возможно уже не такой раздражающей. Пока дазаевские лапы жмут собственные плечи, Чуя еще раз щипает его под светлой футболкой за грудь — разрешения трогать никто не давал. И вправду: на балконе уже невыносимо оставаться, ведь домашняя одежда двоих парней ну никак не рассчитана на низкие температуры. — Идем отсюда, — только и слышится с новым порывом ветра и хлопком стеклянной двери.

***

Внезапная близость продолжается уже в спальне, под редкий шум проезжающих машин за окнами, и в темноте, освещаемой фонарями с улицы, а самый сок — зеркало напротив. Поцелуи россыпью поочередно покрывают обе шеи, оставляя два единственных краснеющих пятен в одном и том же месте у двоих. Чуя сжимает чужие плечи, надавливая на них и, с наигранной злобой, шутливо шепчет на ухо: «На колени, щенок.» — Чуя решил использовать меня, как личный сниматель стресса или что? — бормочет недовольно под нос, но препятствовать Накахаре — игра на выживание. Дазай послушно опускается, ногтями впиваясь в чужие бедра, спуская руки вниз параллельно своему движению, намеренно оставляя жгучие полоски под одеждой, и едва сдерживает рвущуюся изо рта шутку, что теперь кое-кто подрос, и не только Накахара. Чуя, на удивление, по рукам не бьет, только опирается ладонью рядом с рамой зеркала, наблюдая за личным дрессированным песиком. Для ширинки руки запретят использовать, — Осаму знает и помнит, — посему сразу ведет кончиком носа по жесткой ткани, слыша самодовольную усмешку сверху. А еще он прекрасно осведомлен тем фактом, что Чуя прожигает его взглядом через зеркало, неотрывно засматриваясь в их отражение в полутьме. Это даже льстит, но подумать подольше не дает хватка за волосы, прижимающая лицо к ткани. — И че замер? Вперед и с песней, — и нет, это не призыв использовать его член как микрофон, прошлого раза хватило сполна. Язык мажет по ширинке, помогая зубам ухватиться за железный пуллер, а с пуговицей уже возникают проблемы и, Господи! Неужели сам Чуя решил ему помочь? Где же все его нахваленное терпение? Пальцы цепляют кромку белья и джинс, стягивая вниз, пока хватка на волосах становится сильнее. — Ты мне клок волос так вырвешь, в курсе? Не хочу быть с лысиной посреди головы, — поднимая взгляд, Дазай коротко тянет уголки губ, засматриваясь на чужое кипение, — И вообще, с домашними зверюшками нужно быть нежнее, так что не дергайся в припадках, пожалуйста. — Я буду только дергаться в желании тебя избить, если твой рот не найдет более нужное применение, чем твоя хуевая болтовня, — он затихает и пальцы между темных прядей моментально сжимаются крепче, чувствуя легкое касание к члену. Сука-Осаму знает способ быстренько заткнуть зловещий поток угроз. — Смотри в отражение, — звучит как приказ, и воодушевленно сглотнув вязкую слюну, Дазай облизывает губы, аккуратно дотрагиваясь влажностью до чувствительной кожицы, слизывая предэякулят. Чуя и без того знает, что в зеркале очень притягательно смотрится чужая макушка на уровне собственного паха и лишнего напоминания не требует. Прикусывая язык, стараясь молчать от дазаевского языка, медленно скользящего по выступающим венкам, Накахара довольно разглядывает темные силуэты в зеркале; жаль, что единственный свет в комнатушке — уличные фонари. По спине пробегают холодные мурашки, оставляя после себя пылкий жар и Чуя слегка движет бедрами вперед на пробу, получая недовольный шлепок по голени. Ну ладно, пускай привыкнет, так уж и быть. То, как сжимают волосы ощущается тянущей, едва ощутимой болью, но это не может не доставлять ненормального удовольствия. Любит, когда слегка больно; любит именно эти руки в волосах; любит наблюдать, поднимая глаза вверх и чувствуя ладонью на бедре каждый вздрог мышцы, пока собственный язык давит на головку, пряча зубы за приятной влажностью. Спина Осаму почти упирается в тонкую поверхность зеркала и желание увидеть их двоих со стороны — пиздецки растет, но Чуе повезло: он может это лицезреть. Зато Осаму может слышать. И каждое неспешное движение головой сопровождается пока что тихим, но уверенным вздохом. Вбирая в рот весь член, Дазай щурится, привыкая к непривычной ломате в щеках и тому, как скользкая от слюней головка упирается в глотку. Накахара теперь опускает взгляд вниз, победно и с ухмылкой рассматривая личного пса; тянет за волосы обратно, вынуждая двинуть головой назад и сам толкается бедрами вперед, довольно мыча в собственные сжатые губы. А за такую своевольность Осаму слегонца, но ощутимо давит зубами в дюйме от основания. — Вырву, — звучит молниеносная угроза. Чуя мог бы стать самым ужасающим стоматологом, вопиющий кошмар всех детей и взрослых. Без замечаний в таких вечерах просто не обойтись, — Слюнявишь похлеще, чем раньше. Давно не практиковался, бедный? Осаму играется теперь на зло: едва-едва ощутимо касается зубами, языком давит на уретру, стоит вернуться к головке — не дает нарастающе-приятному взять вверх, контролирует полностью то, что Накахара может чувствовать. А ощущает он много, и чертова чужая опытность только раззадоривает сильнее, пока голос и судорожные вздохи становятся громче. — Если ты, — отстраняясь под недовольный стон, Дазай помогает рукой, поддевая крайнюю плоть ноготками, — Собираешься продолжать до полноценного секса, а не ограничиваться охуительным минетом от меня… — И ты сейчас выкинешь какую-нибудь странную херь, от которой я начну думать только членом и желанием выебать тебя? Предсказуемо, — заканчивая дазаевскую мысль, Чуя получает наигранно-невинный взгляд, который может сделать именно эта наглеющая морда. Пальцы Осаму с нажимом проводят по всей длине, оставляя на них собственные слюни смешанные с предэякулятом, пока Накахара морщится, мысленно приказывая собственным ногам не изнывать. Вновь занимая рот полезным — по мнению Чуи — делом, Дазай заводит испачканную руку себе за спину, нечаянно задевая зеркало влажной каплей; мизинцем поддевает кромку штанов, спуская одежду чуточку ниже и старательно пытается не оставить следы слюней на ткани. Пальцы медленно скользят внутрь, поочередно двигая фалангами и останавливаясь на некоторое время, давая привыкнуть самому себе; иначе вечер станет подобием пытки — такая боль уже никакого удовольствия не приносит. — Ты в курсе, что я мог подать тебе нормальный лубрикант? — и знает, что не ответят из-за занятости рта, и он прав: отвечают недовольным фырканьем и попыткой не подавиться после. Ну натуральный придурок, право слово. Раздраженно вздыхая, Чуя затихает на мгновенье и удивленно присвистывает, стоит заглянуть в полутемное отражение напротив: не каждый может похвастаться тем, что сумел поставить Дазая на колени, да еще и с собственной инициативой трахнуть себя пальцами. Отсюда видок неплох — это признать очень легко, и неторопливые покачивания бедрами двоих парней тоже с этим согласны. Возвращая хватку на темные волосы Чуя двигает чужой головой самостоятельно, регулируя нужный себе темп. И каждый раз плечи подрагивают, когда бледный кончик носа касается паха. Зато интерес у неугомонного Осаму по поводу цвета волос на лобке давно удовлетворен. Накахара дышит сквозь плотно сжатые зубы, прижимая свободную руку к губам, зачем-то стараясь не нарушать тишины в комнате… Ах да. Он хочет слышать Дазая, что сдавленно мычит с членом во рту, спешно двигая пальцами в заднице. Недовольно морщась, Чуя отпускает чужие пряди из своей ладони; и чтобы расслабились он массирует подушечками пальцев темную макушку, двигая бедрами медленнее. — Не торопись, — звучит попытка заботы, обрываемая несдержанным, слегка громковатым, стоном — этот дурень удумал языком в уретру лезть. На глазах теперь собирается влага, потому что Чуя откровенно долбится в чужую глотку, видимо, напрочь забыв о недавней просьбе не спешить. И Дазаю приходится подстраиваться под него; двигать пальцами аккурат под чужие движения бедер, языком надавливать на головку как только удается немного взять своего контроля, едва слышно мыча с каждым толчком, и… Свободная рука на ноге Чуи ощущает мелкую дрожь и напряжение сильнее, чем было — почти его предел. Неспешно передвигая руку к основанию члена, Дазай резко сжимает пальцы вокруг, слыша мгновенное недовольство и ругательство под нос, а хлопающие в невинности ресницы просят Его Величество освободить рот. — И расслабиться и кончить не даешь, — обиженный бубнеж прерывается поднятым с колен Дазаем. Кровать встречает их ощутимой прохладой темных простыней, щекотно скользящих по обнаженной спине. Накахара опирается коленом о жесткий матрас, нависая над чужим телом, вечно стремящимся изогнуться во все стороны, как чертовый червь, желая больше касаний мозолистыми руками — шило в заду, если проще высказываться. — Чуя, ты примитивнее кровати больше ничего не знаешь? — доносится скучающий тон, когда ладони сжимают костлявые бедра. — А ты завалиться хоть на секунду можешь? — не церемонясь с пуговицами Дазая, небрежно срывая их с места получая в ответ недовольное цоканье; жилистые руки касаются лица Накахары, подтягивая его ближе к себе, останавливаясь в пару жалких сантиметрах. — Я уже начинаю переживать за свой зад, — брови Чуи сводятся к переносице в недовольстве, пока ухмылка на дазаевском лице ползет до ушей, — Злее любой собаки сегодня. Все, конечная, приплыли и приехали! Рука хватается за глотку, сжимая в ощутимой хватке, и такое поведение не страшит Осаму в принципе — знает ведь, что не навредят. Но губы поджимаются, не желая растрачивать внезапно ограниченный воздух. Чуя подтягивает Дазая ниже по простыням, устраивается удобнее между бедер, все еще не ослабляя ладонь на шее, чувствуя каждую попытку сглотнуть слюну. Лубрикант щелкает крышкой — одной рукой вообще неудобно, но вряд ли Дазай будет доволен прекращению удушья, — и скользкая, все еще такая же холодная, смазка, размазывается по члену в спешке. Головка входит неторопливо, Чуя внимательно следит за каждым движением чужих глаз, что неотрывно смотрят в ответ, расслабленно опуская веки — молчаливое разрешение. Пальцы ненадолго убираются с шеи, оглаживая вздымающуюся грудь в маленькой передышке на неограниченный воздух, ведь с первыми движениями в нем появится необходимость. Вся длина члена дается Осаму с судорожным вздохом и он хватается за предплечья Накахары, прося побыть чуточку нежным сейчас, пока привыкание дается с трудом. Окружение кажется замершим во времени, награждая двоих редкой возможностью побыть наедине, оказаться друг для друга привычным "всем" — и они пользуются этим шансом всецелостно. Поцелуи беспокоят некогда спокойную тишину вновь, и тихое "давай" сопровождается неспешным движением бедер под сиплый стон Дазая. Накахара не торопится, дает передышку, поправляя подушку под чужой поясницей и убирая эти отросшие патлы с карих глаз. Тощие, бледные пальцы скребут ногтями по плечам напротив, оглаживают напряженные мышцы, — всячески стараясь отвлечься на что-то другое. Осаму сам качается бедрами вперед, вдумчиво мыча, оценивая свои ощущения и, наконец-то, уверенным кивком дает согласие на всё-всё, что захочет Чуя. Его Чуя. Звук скрипа половиц под ногами и староватого каркаса кровати, сопровождается с разгоряченными вздохами и различными мольбами. Как же чертовски плохо без воска под рукой. Накахара улетает, представляя застывшие, почти стекшие, капли горячего воска на дрожащем впалом животе, на яремной ямке и выпирающих ключицах. А чего только стоит каждое, едва слышное, шипение от яркой секундной боли. И эта блядская улыбка на тонких губах — просто вверх крышесносного удовольствия. В реальность вынуждает вернуться скулеж Дазая и его ноги, скрещенные на талии Чуи, прижимающие как можно ближе к себе. Блять, да такие виды хоть на камеру снимай и пересматривай под вечера с бокалом старого вина. И если память не подводит, то парочка подобных фото все-таки может найтись в закромах галереи на телефоне. Ощущая то, как с каждым новым движением тело Дазая напрягается, Накахара проворно рукой поднимается вдоль костлявого торса, вновь сжимая пальцами худющую шею. Давит бережно, целуя в самый уголок губ, кусая за нижнюю — всем своим существом показывает, что власть у него. В висках у Дазая пульсирует, а пах кажется бомбой замедленного действия, и Чуя вовсе не удивлен чужому сдавленному стону, царапающим ногтям на собственных плечах и обильной влажности на впалом животе. Подавляя рвущуюся наружу усмешку он сам ускоряет темп, утыкаясь, на удивление, холодным кончиком носа в бинтованную шею. — Кончишь в меня — сам будешь в душ тащить, я не пойду на своих.

***

На кухне противно жужжит лампа, которую пора бы заменить или переехать вовсе в другую квартиру побольше и лучше; чайник неистово пищит, жалобно прося убрать его с конфорки; а табачный дым новых сигарет заполняет комнатку, заставляя вытяжку работать усерднее. Осаму удобно располагается на стуле, закинув ноги на стол — и конечно он успел получить нагоняй за невоспитанность, — а Накахара следит за мясом на сковороде, иногда отбирая чужую сигарету. — Оказывается, Ацуши — не такая уж и бесполезная собачка, — бормочет Чуя, радуясь тому, что шкет сумел посреди ночи притащить им новую пачку.