Treasure

Солнце светит одинаково всем, кроме тех, кто преступил закон. Это он понял сразу, увидев перед собой подъемник, опускающийся куда-то… Прямо в бездну, наверное, иных ассоциаций не находилось. Свой пятнадцатый день рождения Ризли встречал под конвоем из пары жандармов, хмурящихся от затекающего за шиворот дождя. Солнце даже не вышло его проводить, и был в этом какой-то мрачный символизм. Видимо, взяв в руки кухонный топорик ночью, он навеки лишил себя удовольствия погреться в ласковых лучах. Десять лет с высоты прожитого казались вечностью. В бездне. Юный узник вздохнул и оглянулся, удивленный, что не шибко вежливая исполнительная власть с таким уважением отнеслась к его метаниям пред ликом неумолимой судьбы, смутно напоминающим слив ватерклозета. Объяснение нашлось быстро: от суда неспешной походкой шагал мсье Невиллет во всем великолепии своей мантии, печально намокающей под проливными струями, роскошных длинных волос, подобных которым Ризли не видел даже у самых заядлых модниц, и изящной трости, полчаса назад ознаменовавшей его, Ризли, конец. Отчего-то охотно верилось, что этому божеству в синем несколько сотен лет. Ну не могут так выглядеть нормальные люди. Зонта у юдекса при себе не имелось, однако недовольным этим обстоятельством мужчина совсем не выглядел. Поравнявшись с маленькой процессией, он вежливо кивнул жандармам, жестом приглашая пройти на лестницу первыми. Ризли задумался, зачем сопровождающие стали дожидаться высокое начальство, неужели они думают, что сам юдекс воспользуется лифтом, в который введут убийцу?.. Ответ он получил спустя несколько нестерпимо долгих минут поездки вниз, когда ноги начали затекать от долгого неподвижного стояния или, может, на нервной почве. Да уж, даже за это время роскошный судья превратился бы в унылую мокрую крысу, а уж если учесть весь путь подъемника, да ещё назад… Он украдкой перемялся с ноги на ногу, заставив стоящего перед ним жандарма неодобрительно свести брови, и не удержался от извиняющейся гримасы. В самом деле, не этот ведь усач прикончил уважаемую семейную пару, он, напротив, делал свою работу, мимическим театром демонстрируя, что если мелкий недоносок хоть пальцем двинет в сторону большого босса… Ризли предпочел потереть нос и опустить руки на видное место. Не то, чтобы с ним как-то плохо обращались, мелюзины даже угостили горячим сендвичем и чаем, пока он ждал своего процесса, но атмосфера в кабине царила не шибко дружелюбная, а получить в табло ещё до прибытия совсем не хотелось. Наконец подъемник достиг дна бездны и отворил свои двери, первыми снова выпустив жандармов, так оттесняющих подростка от судьи, словно он уже размахивал топориком с бешеными глазами. Ризли даже немного обиделся, разглядывать блестящие побрякушки на одежде Невиллета было гораздо интереснее, чем покрытый клёпками и латками пол, полностью подходящий под его личные представления о преисподней. Позади раздался шелест ткани, и он оглянулся, удивленный, как это юдекс успел высохнуть, и тут же получил долгожданный тычок в спину. Что ж, в аквабусе по крайней мере было куда сесть и вытянуть ноги (за что мгновенно прилетело от жандарма слева). Мсье Невиллет так же взошел на борт, и Ризли стало интересно, за каким хиличурлом того всё-таки несёт в Меропид. Ну не его же персону сопровождает, смех какой, сам господин судья покинул свои мягкие диваны и ароматные вазоны ради местной промозглой вонищи и пацана, замочившего приемных мамочку и папочку. И получившего десять лет. Долгих, бесконечных десять лет, по истечении которых он точно превратится в седого старца и на выходе шлепнется на эти самые клёпки и заплатки с предсмертным кряком. Ризли стало немножко себя жалко. Возможно, даже и не немножко. Да помоги архонты, очень-очень жалко, прямо до слез. Он кашлянул и украдкой сморгнул горячие капли на и без того мокрые от дождя коленки. Ещё неделю назад жизнь была праздником, мама готовила омлет с базиликом и маленькими помидорками на завтрак, папа показывал, как правильно натирать ботинки пастой, чтобы они красиво блестели, а над домиком в пригороде сияло такое тёплое и дружелюбное солнце. А потом и мама, и папа оказались монстрами в шкуре порядочных горожан, а жизнь его покатилась по наклонной плоскости, в итоге прикатившись сюда, в буквальном смысле на дно. О поступке своем Ризли не жалел, братьям и сестрам будет гораздо лучше в детском доме, чем в бесконечном рабстве, но по маминым рукам скучал. Той мамы, которая оказалась обманом, уловкой, фатой морганой над морским горизонтом, той, у которой из груди не торчала красивая резная ручка топорика. Он вздохнул, постаравшись не слишком явно всхлипывать, и откинул голову на спинку скамейки, закрыв все ещё слезящиеся глаза. Ну, убил и убил. Вот такой вот он мерзкий человек. За недобрыми и мрачными мыслями Ризли сам не заметил, как задремал. Разбудил его стук борта о металлический причал. Видимо, в этой бездне все было сделано из металла, специально, чтобы он звонко стучал пол каплями конденсата из каких-то промышленных труб, гремел под ногами, что твой набат, скрежетал, хлопал и взрывал голову, карая грешников. Не в меру энергичная дама за стойкой скороговоркой описала его вердикт, степень вины, срок (десять лет!..), забрала документы у жандармов, не переставая трещать что-то о местных правилах, потом всучила ему в руки брошюру с теми же правилами и какой-то свёрток, неодобрительно покосившись на бренные останки его костюма приличного городского мальчика. Костюм был почти таким же, как тот, который мелюзины утащили в хранилище улик, потому что когда с размаху бьешь топориком живого человека — остаются следы крови, а уж когда ты делаешь это пять раз подряд для верности… Нынешний костюм провинился только тем, что промок насквозь и прилип к холодной коже, предвещая простуду. Ризли покивал на все оставшиеся реплики и отвернулся, разыскав глазами синюю мантию судьи. Тот склонился к странно человекоподобной мелюзине в форме медсестры и с буквально отеческой улыбкой выслушивал ее мурлыкающую речь о какой-то книжке про какие-то физиогномические принципы. Вот это да, и здесь мелюзины, воистину незаменимые соседи. После очередного не слишком вежливого тычка в спину, уже от хмурого местного жителя, пришлось отвлечься от сюрреалистической картины истинного великолепия посреди сырого и убогого металла подводной бездны, чтобы бежать смотреть свое почетное койко-место и переодеваться. Ризли предпочел бы понаблюдать за необычным дружеским союзом. И уж тем более он предпочёл бы это занятие старому, кажется, разваливающемуся на глазах станку, из двадцати деталей заедающему на девятнадцати, да ещё с противным грохотом, от которого закладывало уши. Сил после длинного рабочего дня хватило только доползти до столовой, узнать, что сегодняшнего заработка хватит разве что на явно чествую краюшку хлеба, вернуться в барак и с наслаждением в эту краюшку вгрызться. М-да, не горячий сендвич, но тоже сойдёт. Он лег на отведенный верхний ярус кровати, глядя в покрытый белесыми разводами потолок, и прикрыл глаза, вспоминая, с какой нежностью судья держал лапку мелюзины и с каким искренним интересом слушал ее речи. Даже его ненастоящие мама и папа из счастливого прошлого никогда не смотрели на него так. Как на бесценное сокровище. Как на чудо. Как будто весь этот бред про брови и правда занимательный. Для порядку потосковав по дому и поплакав над разбитыми мечтами, Ризли вспомнил, что он убийца, и прекратил себя жалеть. Потом вспомнил, что завтра опять на завод, к реликвии древности, по ошибке принятой кем-то за рабочий станок, и снова немножко начал. Голова раскалывалась, руки и ноги пульсацией намекали, что завтра будут болеть, а краюшка бесследно сгинула в желудке молодого растущего организма, не оставив даже воспоминаний. Значит, работать придется ещё больше, хотя бы на комковатую кашу с запахом горелой курицы, да ещё без завтрака. Ризли тихонько застонал от безысходности и уже традиционно получил тычок в спину, теперь уже от соседа по бараку. Жизнь убийцы определенно оказалась не из лёгких.