Газовый свет

— О чём бы ты хотел сегодня поговорить? В просторном кабинете с бежевыми стенами было много света и понимания. В атмосфере витало нечто уютное, выражающееся в предметах: белой мебели, мягком кресле, улыбчивом психиатре, сидящим за столом. Вот только ответа у Касьяна не было. Он опустил взгляд и начал царапать белую кожу подлокотника. — Хорошо. Тогда я буду задавать тебе вопросы, а ты отвечай. Договорились? Голос у Владислава Юрьевича был мягкий, добрый, располагающий. — Тебе нравится дома у Игоря Альбертовича? Касьян неопределённо пожал плечами, немигающим взглядом в то место, где пол идёт на перпендикуляр с ножкой стола. — Вы с ним разговариваете? Он интересуется твоими желаниями? Вересков снова промолчал. Последующие вопросы психиатра он не слышал — в ушах стоял шум, словно полный зал фанатов приглушённо выкрикивал одно и то же слово, видя на сцене знаменитого музыканта. И этот пугающий звук превращался в шёпот. — Я думаю, что вам стоит больше разговаривать. Он искренне интересуется тобой. Касьян, ты меня слышишь? Вересков смотрел в одну точку. Даже перестал моргать. Владислав Юрьевич выждал время. Поняв, что парень не собирается выходить из своего ступора, психиатр украдкой вздохнул, медленно встал, поправляя белый халат, и вышел из кабинета. В стерильном светлом коридоре, залитом солнечным светом, на одном из диванчиков для ожидания, сидел молодой человек лит тридцати. Коротко стриженные русые волосы, характерные черты лица, глубоко посаженные синие глаза — вроде бы, умные и пронзительные. Педагог казался проницательным и рассудительным, что не могло не располагать. Владислав Юрьевич привык разбираться в людях — профессия обязывала. И за Игоря Альбертовича Нельсона мог бы с лёгкостью поручиться. — Ну, есть успехи? — оживился молодой человек, вставая и всматриваясь в уставшее, тронуто первыми морщинами, лицо психиатра. — Он поговорил с вами? — Нет, увы. Он не хочет говорить. Впал в кататонический ступор, в слабый, но, тем не менее. Дома всё в порядке? — Вполне. Ничего нового — он сторонится меня, и большую часть времени проводит в своей комнате. Я, как вы и советовали, не лезу с разговорами. — Да, это правильно. Нужно дать ему время освоиться. Он ведь совсем недавно вернулся в Россию. Принимать препараты предлагаю в прежних дозировках. — Ладно, — кивнул Нельсон и нерешительно взглянул на дверь кабинета доктора Новака. — У меня нет причин для беспокойства? — Думаю, что нет. Он ещё не скоро попытается раскрыться — это дело времени, — Владислав Юрьевич развёл руками и ободряюще улыбнулся. — Вы знаете, я теперь каждый день думаю об этом юноше. Есть в нём что-то… удивительное для нас с вами, людей научных. — Не сказал бы, что отношусь к науке, — беззлобно ухмыльнулся Нельсон. — Вы — педагог. А это немало. Воспитание молодого поколения — наука, искусство, если хотите! Игорь кивнул. Ему нравился этот док — он умел располагать к себе. И был мастером своего дела — без сомнения. — Я хочу показать вам кое-что. Скажем так, исходя из этого самого научного интереса. — Правда? Что же? — в карих глазах психиатра мелькнул азарт, линия рта стала нервной. — Вот кассета. Она попала ко мне от директора детдома, откуда я забрал Касьяна. Посмотрите, и… скажите своё профессиональное мнение. Ему там ещё тринадцать, и он действительно пугающ. — Хм. Хорошо. Конечно. Я изучу… Нельсон протянул Новаку обычную кассету для видеомагнитофона. Док деловито взял её. — Пойду обратно, вдруг мне удастся немного разговорить Касьяна. Следующий приём в среду. — Договорились. Спасибо. Психиатр улыбнулся и поспешным шагом вернулся в кабинет. Оставшись в пустом светлом коридоре, Игорь опустился обратно на диванчик и закрыл лицо руками. Спал он скверно. Вересков сводил его с ума. Чем? Тем, что был сплошным тёмным омутом. Непонятным, странным, и, чёрт возьми, даже пугающим. «Да уж, друже, тебя даже взрослый мужик боится — пять баллов тебе… из пяти», — думал накануне Игорь, валяясь в постели в объятиях бессонницы. Что делал его подопечный? Ничего. Совсем. Только что-то рисовал — не показывая, что. Ел, пил, спал. Мылся, но неохотно. И молчал. Чёртово молчание готово было свести с ума, а голубой, холодный, тяжёлый взгляд Касьяна делал его симпатичное лицо с совершенными чертами, искренне мрачным. Всё началось месяц назад. Друг Игоря, Иван, сообщил за бутылочкой коньяка, что в их психушку поступил интересный пациент. Он работал в ней санитаром, и обожал потрындеть о своей службе. — Его предки притащили из самой Америки. Из Анкориджа, это Аляска. Бля, я в шоке. Он реально стрёмный. Двинутый. — Америка? — Помнишь о программе «Счастливая семья за океаном»? — А, да. Наших сирот могли приютить американские семьи. — Во-во. Парочка богатая, вся из себя такая. Всучили дежурной этого забитого парнягю, и дали дёру. А потом я через Швецова узнал, что они вернули его, потому что он неадекватный. Ночами ходил по дому, стоял над ними, спящими, пытался убить их домработницу, и их самих. Подробностей не знаю. — И что этот парень? Реально больной? — В анамнезе аутизм. Аутист он. Но, судя по тому, что семья Уолкеров рассказала, он психопат и шизик в довесок. В тот момент Нельсону показалось, что он соприкоснулся с чем-то важным, судьбоносным. Это ощущение посетило его впервые. Он понял, что этот неведомый кинутый американскими родителями пацан — то, что ему нужно. Он давно искал тему для диссертации. И ему нужно было что-то уникальное, из ряда вон. — А ты… сам его видел? — А то как же. Взгляд такой, что мурашки, блять, по всему телу. Кстати, в Америке он звезда, о нём сняли не один репортаж. И знаешь, как они все называются? — Как? Ваня ухмыльнулся и поднёс стакан с коньяком к губам: — «Дитя тьма». Стоит ли говорить, что в Игоре зажёгся жуткий интерес. Даже некая одержимость. Она лишь разгорелась, когда Ваня выдал следующее. — Уолкеры сообщили так же, что у него становятся чёрными глаза, белки вообще исчезают, ты прикинь? Не похожи они на психов. Они реально напуганы. Они говорят, что он типа демона… что-то из мистики, короче… Что умеет говорить разными голосами, типа в нём какие-то существа… Нельсон уже был далеко в своих фантазиях, воображая, как защищает диссертацию, становится выдающимся доктором психологических наук. Это же такой дивный рывок вперёд! Это на Западе уже вовсю развивалась психология, а нынче, в девяносто четвёртом, людям всё ещё было нечего жрать, и ни о какой психологии почти никто не слышал в перестроечной России. Игорь же всегда верил в свою высшую цель. Ему казалось, что он должен совершить некий прорыв. И, кажется, звёздный час был уже не за горами.