Вожделение

Хочется глубже, ближе, громче, так, чтобы было слышно не только в тёмной комнате, но и за её пределами. Длинные пальцы жёстко сжимают светлые волосы и сразу за этим расслабляются, в извиняющемся жесте поправляют пряди, но Кавех лишь отмахивается, всем своим видом показывая, что причёска — последнее, что его волнует. С губ срывается низкий стон, когда те же пальцы накрывают возбуждённый член, мучительно медленно ведут по всей длине, и Кавех не сдерживается, рушит всю игру, которую начал сам: толкается навстречу прикосновениям. Сколько бы это не было проигрышем, они оба прекрасно знают, что один только взгляд из-под полуопущенных ресниц, и аль-Хайтам признаёт своё поражение. Потому что иначе не бывает. Воздержание есть то, что отсекает вожделение. Держаться не хочется, держаться невозможно. Вокруг ни души, никого, кто мог бы нарушить только их вечер, и это позволяет быть собой. Играть перед друг другом можно, но не выходит, и вопрос не в желании, а в том, что желание у них только одно — обладать. Без остатка поглотить не только тело, но и душу — так, чтобы и думать ни о чём другом попросту не выходило. И ни один из них не готов признаться в том, что это уже свершилось. Столкновение губ — грубый, жадный поцелуй и в противовес ему осторожные касания к телу. Кавех цепляется за широкие плечи, приподнимается и вновь опускается до основания, не сдерживая внутри себя стона удовольствия. Оно сладкой истомой разливается по всему телу, вместе с кровью ударяет в виски, и Кавех теряет полную связь с реальностью — ему кажется, что только на миг. Мужчина расслабляется, опускает голову на чужое плечо и надолго отключается. Он приходит в себя — и даже так не сразу — от ласковых прикосновений к спине, ластится к горячим пальцам, двигаясь чуть назад, и, подняв голову, сталкивается с обеспокоенным взглядом. — Ты в порядке? — первое, что произнесено за вечер. Они сидят на широком диване: аль-Хайтам откидывается на спинку, а Кавех располагается на твёрдых бёдрах, но даже ширина дивана не спасает его от того, что ноги ужасно затекают и вопят о необходимости поменять позу. Мужчина не отвечает, скользит по красивому лицу расфокусированным взглядом и пытается понять суть вопроса, несколько раз медленно моргает, но отдельные буквы так и не складываются в слова. — Да, — всё, на что его хватает, и это гораздо проще, чем пытаться что-то донести, когда думать попросту не выходит. Губы высыхают от раскалённого воздуха, который получается втягивать внутрь лишь урывками. Аль-Хайтам целует глубоко и влажно, не сразу отстраняется и, несмотря на то, что напряжённый член остаётся внутри, не торопится продолжать. — Что-то хочешь? — спрашивает, зная ответ. — Да. Они — практически незнакомцы, изучившие друг друга лучше кого бы то ни было. Аль-Хайтам уводит руку в сторону, цепляет с подлокотника дивана сигареты — не те дешёвые, которые курит обычно Кавех, а его собственные, и пускай Кавех твердит о том, что он не видит между ними никакой разницы, вопрос о качестве табака, продаваемого за бесценок, остаётся открытым. Полумрак на мгновение разгоняет свет зажигалки, аль-Хайтам позволяет сделать первую затяжку Кавеху, а уже после затягивается сам. — Красиво, — негромко замечает аль-Хайтам и ловит взгляд уже более осмысленный, чем раньше. — Что? — Ты красиво улыбаешься, — объясняет аль-Хайтам и почти улыбается сам. Кавех смеётся с каким-то странным облегчением, вновь демонстрируя улыбку, и его открытый смех совершенно не вяжется с общей атмосферой, но разбавляет её. Он глубоко затягивается из чужих рук, выпускает табачный дым в приоткрытый губы и неожиданно для аль-Хайтама двигается, выбивая из того несдержанный стон. Темп остаётся медленным, а каждое движение невозможно глубоким, оттягивающим финал, но вместе с тем неотвратимо его приближающим. Только плодов дерева, которое среди рая, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть. Губы, язык скользят по взмокшей шее, собирают капельки пота, и аль-Хайтам очень хочет оставить на бледной коже фиолетовые метки, которые подтверждали бы его право владения, но нельзя. Потому что Кавех никому не принадлежит, потому что принадлежать он может только тогда, когда сам захочет, а он на каждое такое предложение только улыбается, пряча за улыбкой невысказанную тоску. Кавех кончает первым, и только после этого позволяет себе кончить аль-Хайтам. Кавех растекается по широкой груди, лицом уткнувшись в плечо, глубоко и часто дышит, вбирая в себя, кажется, весь воздух без остатка, и аль-Хайтам до бесконечности любит такие моменты между ними. Потому что ещё миг, и всё станет прежним, ненастоящим, вылепленным неумелым мастером. Кавех неестественно улыбнётся — не так, как порой выходит у него само собой, уйдёт в душ, а оттуда выйдет совершенно другой человек. — Ещё, — едва шевельнув губами, просит Кавех. Вновь щелчок зажигалки, и вновь табачный дым наполняет комнату. Кавех находит в себе силы поменять позу, чтобы к ногам наконец вернулась кровь, но не находит в себе сил для того, чтобы разрушить этот особый момент между ними. Он сидит рядом, боком привалившись к спинке дивана, и курит из чужих рук, со смесью смятения и разочарования наблюдая за тем, как аль-Хайтам угадывает и исполняет малейшие его желания. — Кавех, — мягко зовёт мужчина, и выходит что-то вроде «Кави», — останешься со мной? — Для тебя не будет проблемой оплатить час, — не спрашивает, утверждает мужчина. «Для меня не будет проблемой оплатить всю твою жизнь, но я не хочу покупать ни тебя, ни твою любовь, но сейчас покупать твоё время — всё, что мне остаётся» — вспоминается сказанное ещё давно. — Только на час? Кавех не отвечает. Он тянется к сигарете, затем к тонким губам, нежно целует, совсем не так, как до этого, рукой упираясь в широкую грудь словно бы в попытке остановить самого себя, но он эту игру проигрывает. Между ними не несколько сантиметров — их можно легко преодолеть. Между ними целая жизнь, в которой не было место друг другу и в которой их встреча стала случайной, между ними принципы и условности, гордость и полюбившееся ранее одиночество, сейчас кажущееся таким омерзительным. Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.