Два медведя в одной берлоге

      Екатеринбург. Где-то середина ночи.       Его не стало. Просто взяло и не стало. Одинокая маленькая узкая комната отеля. Брошенный портфель с чужими вещами. Ледяной воздух льется с окна. Темнота вливается внутрь. Обволакивающее одиночество. Сгорбленный силуэт на кровати. Соленые слезы реками текут по щекам. Больше нет истерики. Она была где-то раньше, это точно. Он едва дышал — выдохся. Как тут оказался — он уже не вспомнит. Ночной город переливался тысячами огней впереди.       Это Яшкин. Одинокий. Одетый в белую форму с красными и зелеными деталями. До сих пор в защите. В мокрых носках на которых проступила кровь. Весь взъерошенный, мокрый. Со странной пустотой в душе. Сидел на кровати Радулова. Его не стало. Он один. Его не стало. Дима тяжело вдыхал ледяной воздух пропитанный скандалами и криками. Он любил его? Правда, наверное, любил. Чувствовал, как ожил, когда он вернулся. Ругался с ним. А все равно так и тянуло поцеловать его. Орал и дрался с ним. А все равно так и тянуло стянуть с него джерси, которую он носил на голое тело, стащить шорты и просто… быть с ним.       Перед глазами снова всплыла картинка бывших событий. Воздух снова стал удушающим. Белый лед, что заливался кровью. Она липкая. Она горячая. Обжигает даже через краги. Льется с открытой раны. Он слышит эти хрипы. Но тело парализовано. Может лишь подползти. Взгляд его глаз цепляется за светло-зеленые глаза. Пленительные, цвета туманного леса рано утром. Он что-то хочет сказать? Хочет ведь. — Люблю тебя, Дима. — Голос ломается от боли. Он наверняка понимал, что этим все кончится. — Береги их.       Береги их. Слезы только быстрее побежали по щекам. Он опустил голову от ночного пейзажа. Уставился на свои руки. На нем были зеленые краги. Кровь на них уже почернела. На полу валялись коньки. Их протерли от крови. Но он весь ей улит. Она не отмывается. И никогда не отмоется с него. Никогда. Он виноват. Он стал всему причиной. Его толкнули, а он, слабак, не удержался на ногах.       Эти чертовы новые коньки были словно проклятые. Он сам об них изранил все ноги. И теперь от лезвий умер другой человек. В этих коньках только и идти по дороге в небеса по пути в ад. Руки сильно тряслись, не в состоянии даже пальцы сжать. — Пусти меня к нему! — Взвыл знакомый голос где-то в далеке. — Пусти, я ему помогу. — Приказ был оставить его так. — Ответил незнакомец чуть ближе. Голоса эхом гуляли в голове. — Ты вообще чужак, съебись. — А не чужаки где, блять?! Радуются?! Пусти меня к нему, это мой муж! И ты понятия не имеешь что он может сделать с собой.       Дима лишь повернул голову в сторону. Тут же все притихло. Голоса растворились в воздухе. Снова гробовая тишина. Повернул голову обратно, остановив взгляд карих глаз на коньках. Золотой след от подков был тоже уляпан черными пятнами. Он отрицательно помотал головой. Мягко свалился на кровать, что жалобно скрипнула под его весом. Он уткнулся носом в подушку. Она насквозь пропахла запахом Саши. Это была его кровать. Он успел в ней явно поваляться. А вот Дима, как дурак, пропил весь день в номере по соседству.       Удушающая слабость его усыпила.       Открыл глаза, кажется, через несколько мгновений, как закрыл их. За окном уже светало. Перед ним, явно на коленях сидел Никита Лямкин, мягким прикосновением теплой руки до щеки, разбудил его. Дима упер обреченный взгляд в него. — Тебе все еще больно? Хочешь о чем-то поговорить?       Дима отрицательно помотал головой. Никита только потянул руку с длинными пальчиками до его краги, попытавшись ее расстегнуть как Дима тут же сорвался на оглушающий крик: — Не трогай меня! — Заорал он, — Не трогай!       Никита тут же испуганно отпрял от него. Яшкин отвернулся к нему спиной и, поджавшись в комок, мелко задрожал, снова расплакался. Лямкин тяжело вздохнул. — Дима, нам надо ехать дальше. Мне поручили забрать тебя из номера. Я не буду тебя трогать. Вообще, если захочешь. — Он поджал губы, раздумывая, что ему сказать, — Я могу отвезти тебя домой. Там тебе точно будет лучше. — Не пошутил Брукс, да? — Растерянно сказал Дима. — Его не стало? — Да, Дима. — Никита сам с трудом сдерживал слезы, — Мне тоже больно. Я не готов к еще одним похоронам. Но жизнь никогда не выбирает испытания. Ты даже не представляешь, как меня это все заебало. Но у нас с тобой есть большая поддержка рядом. — Он привстал с коленей и, навис над ним, никак не касаясь, указал своим пальчиком скованным в несколько серебряных колечек на безымянный палец в зеленой краге. — Там напоминание о том, кто всегда тебе поможет. — Дима обреченно уставился на черные пятна на зеленой ткани. — Я могу просто забрать твои вещи и отдать тебя мишке. Он хочет тебя забрать. Либо поехали со мной и домой. Тебя никто не тронет. Но я могу тебе только эти два варианта предложить.       Дима закрыл глаза. А перед глазами снова шумящий стадион. Снова эта картина. И снова резко весь шум затихает. И слышны только хрипы. Снова открыл глаза, почувствовав прикосновение. — Не трогай меня! — Заорал снова Яшкин полуохрипшим голосом, — Не трогай меня! — Дима, мне больно.       Яшкин тут же резко подскочил с кровати, услышав знакомый голос. Тут же торопливо и испуганно огляделся. Вот и его Саша. Дима тут же замер. Радулов стоял спиной к окну. Яркий солнечный свет почти полностью затенял его силуэт. Он стоял напротив в него в форме. Та самая. Мокрая. Беленькая с зеленой капитанской нашивкой. Но с воротника шел широкий ярко-красный поток, пачкающий всю одежду. Саша стыдливо прикрывал шею рукой в зеленой краге. Было слышно, как он задыхается. Все тот же отельный номер. — Саша. — Взмолился Яшкин и, рухнув с кровати, упал на колени, — Саша! — Дима, не трогай меня. — Он отшатнулся. — Отпусти меня. Мне больно. — Саша, я… — Дима, отпусти меня. Мне больно. Очень сильно больно. Отпусти меня. — Саша. — Дрожащим голосом сказал Дима, уставившись на силуэт перед ним. — Саша… Прости меня за все то, что было между нами. — Я зла на тебя не держу. — Он вдруг улыбнулся, стоя весь бледный. Фиолетовые губы слегка оголили острые клычки. Единственные зубы, которые у него остались. — Я же люблю тебя. Отпусти меня. Ты ни в чем не виноват. Ты должен меня оставить. — Радулов с трудом слегка наклонил голову, — Я знал, что так закончится все. Меня предупредили. Закончи то, что я начал. Дойди до конца. Подними этот кубок над головой. — Он вдруг усмехнулся, — В начале сезона я тебе сказал одну вещь. Которую, как сказал, повторю только один раз и больше не скажу. Ты ее быстро забыл. И совершенно забыл, что ты дал мне обещание, что запомнишь эти слова. — Какие? — Едва слышно спросил Яшкин, сидя на коленях перед великим Радуловым, что уже двумя руками держался за горло, пряча рану на шее. Но льющаяся кровь уже запачкала полностью белого барса, и размыла золотой блеск букв «Татарстан». — Я… Я совсем не помню ничего из этого сезона. Как и из прошлого. Как… и из всех своих тридцати лет жизни. Урывки. Обломки. — Он поднял голову, уперев руки в зеленых крагах в пол перед его коньками. — Дима, ты достоин быть капитаном этой команды. Только ты, пожалуйста, расшибись в этом сезоне, но покажи всем, что ты сюда не шарфом после победы приехал махать, разводя стадион на овации. Мы все от тебя ждем чего-то такого… чтобы все блядские комментаторы потом не говорили, что у них на троих двести двадцать миллионов контракты, а они играют в лапту и устраивают фигурное катание. — Повторил свои слова Саша. — Только мне придется дополнить. Ты не виноват в моей смерти. Никто в ней не виноват. Это несчастный случай. Запомни это. Больше не пей. Не употребляй больше. Только это приведет тебя к тому, что ты так мечтаешь. — Я… — Дима опустил голову, честно признавшись, — Я говорил с Бруксом об этом. Мне плевать на кубок, Саша. Я просто хочу чтобы все мои близкие и любимые были рядом. — Ты ему наврал, Дима. Береги Брукса. Говори с ним. Обнимай его. Не оставайтесь одни. Вы друг у друга есть. — Радулов улыбнулся. — Как ты ему сказал — Сейчас и навсегда. Ты не получишь того, что не твое. Оно всегда уйдет. Отпускай. Выдыхай. Иди дальше. Переступай боль и иди дальше. Получишь тот финал, который тебе предначертан.       Саша медленно опустился перед ним на колени. Дима растерянно поднял голову. Пленительные зеленые глаза смотрели на него в ответ. Он стал совсем белый. На ресницах блестела ледовая крошка. Яшкин растерянно вытянул руку. Коснулся рукой в краге его руки. С трудом отодвинул его руку. Его карие глаза замерли на уродливой ране пересекающей шею. — Ты достоин. — Саша взял его за руку и приложил к своей джерси ровно на букву «С» — Фильм про Тора смотрел? Помнишь момент, где отец прошептал заклинание над молотом? «Кто бы не взял, кто достоин, будет обладать силой Тора». — Кто бы не одел ее, кто достоин, сможет обладать силой капитана команды. — Повторил его слова Дима, остановив взгляд на пленительных зеленых глазах.       Саша наклонился к нему. Его ледяные губы едва коснулись его теплой щеки. Он почувствовал его аромат. Аромат смерти. От него всегда им разило. Его ни с чем не спутать. Тяжелый удушающий запах. Он почувствовал его холод. Его руки всегда были обжигающе горячими. Но сейчас он был весь ледяной. Дима мягко прижал свою руку к его шее. — Прости меня за все, Дима. Прости за весь этот сезон. За все плохое, что я к тебе делал. Я виноват. Я делал все не правильно. И был не прав. Мне жаль, что у нас с тобой ничего не получилось. Но я так рад был видеть вас с Бруксом счастливыми и цветущими вдвоем. Береги своего Мишутку. Не дай никому его обидеть. И сам не обижай.       Дима с трудом кивнул. Зажмурился. Голос Саши с такой болью отражался в душе. Его всего страшно ломало от боли. Она была физической. Пальцы начало выворачивать судорогой. Он почувствовал, как пол под ним стал мягким. Он словно куда-то провалился. Его что-то насильно потянуло за ноги. От ледяного, пахнущего смертью, его что-то тащило за щиколотки. Он истерично заорал, чувствуя, как тело изгибается от боли. Его на кусочки рвало. — Виноват. — Шептали ему голоса. — Он виноват. Он виноват. Виноват.       Голоса все громче. Переходили в крик. Поганый стадион орал не затыкаясь. Толпа снова недовольна. Снова орет. Симулянтов на льду не осталось. Судей-пидорасов видимо тоже. А вот виновный всегда найдется.       Снова он на льду. Снова момент падения. Дима сидел и обреченно смотрел за тем, как Саша, не удержавшись на коньках, летит на лед. Его взгляд замечает знакомую клюшку. Поднимает его выше. Только Радулов свалился с виража, под крики трибун, как Димин взгляд выудил из смазанной картинки номер. Последняя была семерка. Цветов не было. Только черно-белая замедленная картинка, расплывающаяся, словно в мутной луже под дождем. Семерка на конце. Свой или чужой? Он точно видел, как крюк клюшки вынырнул из-под лезвий коньков Саши. Снова удар об лед. Снова оглушающая тишина. Яшкин снова опустил голову. Он убил? Он виноват?       Он виноват.       Тело провалилось под лед, словно он растаял. Его куда-то швырнуло. Будто даже физически. Он сорвался на громкий крик от боли. Резко раскрыл глаза. Издал громкий вздох, словно вынырнул из ледяной воды, едва успев, чтобы не задохнуться. Все тот же отель. Все тот же номер. Все так же… светало? Снова Лямкин. Позади него, скинув капюшон с головы стоял Брукс, обеспокоенно переговариваясь со стоящим рядышком Кертисом. Они оба были одеты в одежду Ак Барса. Рядом с Никитой сидел Артур, беспокойно тыкая указательными пальчиками друг в друга. Яшкин тут же закрыл глаза. Надеялся, что ему это все снится. Но голоса близких пробились через оглушающий крик стадиона «Виновен». — Я боюсь его одного оставлять. — Признался Брукс. — Его нельзя дома одного оставлять. — Ты себя-то видел?! — Возмутился Кертис, — Ты сам-то не живее того Радулова. Я против того, чтобы ты с ним оставался. Мне все равно, что это твой муж. Я говорю тебе — нет. Не просто так на нас настолько обозлился чужой тренерский штаб, что даже пускать тебя даже на блядский порог отеля не хотели! — Взвыл Волк, — Я сказал — нет! — А если ты его сейчас одного запрешь в Казанской квартире он умрет. — Обеспокоенно сказал Мэйсек. — Не… — Так, хватит. — Влез в диалог Никита, прекратив жаркие споры. — Все. Выдохнули. Оба. — Он обернулся, посмотрев на них. — Надо у него спросить. Если он скажет нет, я отвезу его домой. — Не думаю, что наш Дима так скажет. — С грустью сказал Артур, смотря на Никиту. — Он никогда не хотел быть один. И ему это только хуже делает. — Особенно сейчас… — Дополнил Брукс. — Дайте мне попробовать помочь.       Никита повернул голову обратно. Вытянул руку и очень осторожно потрепал Диму по волосам. Яшкин с трудом раскрыл глаза. Обреченно уставился на них. Лямкин тут же отдернул руку. Дима посмотрел на каждого с умирающим видом. Остановил взгляд на Бруксе. Он весь распухший, растрепанный. Сам обеспокоенный. Стоял неловко поджав губы, взглядом полным грусти смотря на любимого. — Дима, — Решился сказать уже Кертис, — Ты понимаешь где ты? — Взгляд Димы переметнулся к окну. Все тот же вид на два небоскреба. Растерянно кивнул. Горло обвила колючая проволока. Говорить не было возможности. — Дима, ты хочешь быть в этом городе или поедешь в Казань? — Дима с трудом указал рукой в краге на горло. — Не понял. — Растерянно сказал Никита, — Без шарад можно? — Мне кажется он голос сорвал. — Неуверенно ответил ему Артур. Дима тут же кивнул, — Сказать не может. — Он почесал затылок. — Покажи рукой какой из вариантов.       Дима попробовал руку сжать. Не получилось. Снова отрицательно помотал головой. — Черт, он же даже не ел ничего. — Никита повернул голову, посмотрев на Волка. — Слабенький совсем. Опасно в Казань вести его в таком состоянии. — У вас вообще самолет. — Брукс пожал плечами, — Оставьте его мне. Я попробую. — Я тебя не за тем с окна вылавливал, чтобы на тебя, максимально нестабильного повесить еще такую же лошадь. — Волк нахмурился, — Обойдешься. Я против. — Ну он же понимает сейчас, какая на нем ответственность. — Артур сложил ледяные руки вместе, — Кертис, пожалуйста… Или давай я останусь? — Нет, ты не останешься тут. Мне потом Нюландер голову оторвет. — Волк сложил руки на груди и уставился на Диму, решая, что с ним делать. — Петербург еще как на зло… — Они же будут тут! — Никита тут же обернулся. — Через дорогу буквально. В Челябинске. Мы мимо поедем. Давай их обоих им на хвост прицепим?! — Ты издеваешься сейчас? — Удивился Мэйсек. — Убитого горем Яшкина, который сейчас максимально нестабильный, как радиоактивный уран, прицепить к команде из Петербурга, где из стабильных только… Дедунов?! Да и куда ты его хочешь поселить? В отель? Может сразу к Ротенбергу в постель. Типа, зачем ему долго мучаться?! — Он не про это. — Волк хмыкнул, раздумывая над предложением. — Вы будете оба под присмотром. А Яшкин будет окружен вниманием и заботой. И будет вынужден выкарабкиваться быстро. От его эмоционального фона будет зависеть моментально Никишин. Саша просто не выдержит с ним вот таким перед глазами. Диме придется собраться и снова встать на копытца. Хорошая идея на самом деле. Но… Но это слишком опасно. — Он повернул голову и протянул руку, — Отдаешь мне ключи, даешь мне клятву, что из твоего дома вы никуда не сунетесь, и тогда я буду готов вас оставить вдвоем. — Я хочу домой. — Захрипел с трудом Дима посаженным голосом с больным горлом. — Один. Хочу быть один. — Этого точно не будет. — Тут же сказал Артур. — Ты не останешься один. — Он повернул голову. — Давай мы с Бруксом отвезем его домой, а я вас по дороге нагоню. Мне все равно проще с Аней оттуда будет вылетать.       Волк сомневался. Опустил взгляд, смотря на Диму. Яшкин поджал ноги, и, всхлипнув вцепился руками в волосы. Горько начал плакать. Брукс подошел к нему. Осторожно вытянул руку. Никита жестом предупредил его, чтобы он был осторожен. Мэйсек очень осторожно положил свою руку на крагу. Старался сильно не вдыхать отвратительный аромат. От Димы несло как от помойки. Он не снимал эту форму уже несколько довольно давно. Кажется, он ее дома с него снимет только уже ножом. Яшкин вздрогнул. Задрал голову. Уставился глупым взглядом на свою крагу, на которую мягко легла рука Брукса. Повернул ее ладонью вверх. Мэйсек мягко переплел пальчики с его рукой. Дима уже хотел было что-то сказать, но тут же закрыл глаза и моментально отключился. — Блять. — Вздохнул Кертис. — Я так не могу. — Он тут же кивнул, — Собирайся, Жаба. Мы с вами поедем. Вы его просто не дотянете. — Давайте его переоденем, я вас умоляю. — Попросил Никита, — От него несет, бля, еще хуже чем от меня. — Он не даст этого сделать. — С грустью вздохнул Брукс. — Я уже пытался. Пускай так ходит, раз ему так надо. — Он повернул голову, смотря на Волка, — Ты что-то придумал. — Ты чего сидишь?! — Возмутился Волк, проводив взглядом Ахтямова, — Тебе вещи собирать не надо?!       Никита тут же бросился бежать. Кертис же опустил взгляд на портфель Радулова. — Я заберу. — Тут же ответил Брукс. — Ты влюбился в него. Это плохо кончится, если вас оставить вдвоем. — Шепотом сказал Волк, — Я не хочу еще кого-то потерять. Мне тоже больно. Как бы Саша ко мне не относился — я не готов был его убить. Навредить, да, но и то, только чтобы остановить эту непрекращающуюся агрессию во все стороны. Мы много потеряли, когда потеряли Радулова. — Он повернул голову, — У него осталась семья. Трое детей, Брукс. Его Ане нихера сейчас не легче. Но она по мозгам стабильна. А вы вдвоем — нет. — Давай я буду сам решать что нам делать. — Неуверенно ответил Брукс.       Он сейчас словно перед требовательной матерью, которая в него не верит. Растерянно опустил голову. Хотел просто попробовать. Конечно он не справится. Самому больно, тяжело и обидно. И что делать с этим не ясно. Всю ночь как маленькая девочка проревел в углу под одеялом. А сейчас вдруг с чего-то в герои заделался. Да никак он этому Яшкину не поможет. Никак не вытащит его с этого морального ужаса. Наверняка только больше сломает окончательно. Выбил его из раздумий серьезный тон лучшего друга. — Да решай. — Отмахнулся Кертис. — Да без проблем. Не слушай меня. Мое мнение же не имеет значения. — Он кивнул, — Просто… — Я не хотел тебе нагрубить. — Виновато сказал Мэйсек, поджавшись, — Я просто хочу стать ему поддержкой прямо сейчас. Вытащить его из этой черноты. Хотя бы попробовать. Он же меня слушал. Он же меня поддерживал. Я хочу попробовать. Вдруг я справлюсь? — Никто не справлялся, Брукс. — Устало ответил Волк. — Я понимаю, что ты хочешь мне сказать. Никто не справился. Ни его Нади. Ни Рома. Ни Саша. Никто, Брукс. Он провалится сейчас в яму из которой уже не выкарабкается. — Он отвел взгляд, — Так ладно. Пока… никого нет, ты обещал мне сказать, что надумал с контрактом на следующий год. Ты на эмоциональном подъеме даже после поражения, так что подумай еще раз и хорошо. Что ты им скажешь? — Я остаюсь. Я согласен. — Это приятно слышать. — Кивнул Кертис и вдруг замолчал. Вопросительно уставился на Брукса, который сомневался, словно хотел еще что-то сказать, — Что-то еще в мыслях? — Я… до последнего дотяну. — Брукс остановил взгляд на серых глазах Кертиса, — Мне сказали, что если Роман Борисович ничего не найдет за океаном, то может снова придти ко мне с предложением. — Очень хочется умереть, но самому на себя руки наложить яиц не хватает? — Волк пожал плечами, — Ты знаешь, я наобщался с этим человеком очень долго. Он не изменился, Брукс. Я решил провести небольшой эксперимент, пока ты был занят как обычно всякой хуйней. Например еблей и пьянками. — Мэйсек виновато опустил голову. — Я решил вести себя так, как вел бы ты себя перед ним. Ты будешь на все согласен. Ты мягкий и слабохарактерный. Я решил так поиграть. Мне все равно больше ничего не грозит. Я решил начать отвечать ему на поцелуи, даже сам к нему в отель согласился поехать, лишь немного пофлиртовав и повыебывавшись перед ним. И напоролся ровно на то же самое, на чем погорел Никишин, а до этого погорел Яшкин. Ты знаешь, Брукс…       Волк медленно облизнул губы, смотря на Диму, что лежал мертвецки бледный. Осторожно наклонился к нему и отстегнул джерси от шорт. Схватившись за ткань термобелья слегка приподнял его. Тут же вытер руку об одеяло и осторожно пальчиками оттянул назад пластиковую защиту. Вся кожа воспалилась. Какой кошмар. Он растерянно смотрел на происходящее, подбирая подходящее слово. Пока они вдвоем, и пока перед Бруксом пример того, что с ним будет через пару месяцев, надо попробовать его остановить. Бруксу предложил контракт Автомобилист, как он и хотел. Но вот платят ему всего пятьдесят миллионов. Ему бы согласится не раздумывая вот прямо сейчас, а он, дурак, решил подождать Петербург. Да, там обещали много. Но кажется он не понимает всех последствий. Наконец подобрав нужные слова, решился сказать: — Ты знаешь, Брукс, Роман Борисович не умеет любить. И слушать не умеет. Это будет точно такая мать, из-за которой ты теперь даже просто в Канаду соваться не хочешь. — Мэйсек мягко переплел пальцы с ледяной рукой Димы. Яшкин ему тоже самое говорил после одного из скандалов. — Я думаю, Рома просто не умеет любить так, чтобы не делать больно. Я сначала наблюдал за Димой, как его Рома ломал, и думаю, ну, может конкретно этому не повезло. Но ведь до него были другие мальчишки, и скорее всего даже не один, только о которых не было слышно так, как про Диму в том сезоне. Но нет… Дима влюбился. Стал нежным и покладистым. Ему стали причинять боль. Он начал ломаться с нее. И в какой-то момент начал пить. С алкоголя перешел на наркотики и потом стал тем Яшкиным, которого ты привык видеть. — Волк пожал плечами, — Думаю, ну ладно, хорошо, Яшкин вечно влезет и найдет себе приключений на копыта. Но вот мы с тобой видели, хоть и сильно со стороны большую часть времени Никишина. И там точно такой же паттерн, за одним исключением — мальчишка в него не влюбился. Но Никишин любит команду, а команда очень сильно любит его. Полюбила его по той же причине, по которой Яшкина полюбила Казань в этом сезоне — до него был капитан сильно поганей. Только позади Яшкина стоял изуродованный и злобный Радулов, который пиздил и своих, и чужих, и судей и можно еще болельщикам вломить. Это ярость и хаос закованные в человеческое тело. Настоящий Тасманский Дьявол. А у Петербурга позади Никишина стоял этот самый Яшкин, который на наркотиках и алкоголе озверел, одичал, и был просто неадекватным. — Кертис вдруг взмахнул руками, — Называется не выговорился после матча, теперь сам заткнуться не могу. — Мне интересно, к чему ты ведешь. — Признался Брукс. — Говори, пока говорится. Пока даже понятно говоришь. — Так вот. Ты помнишь историю Димы в руках Ромы. И видишь сейчас последствия. — Он вытянул руку, указав на Диму. — Смотри на него такого. Слабого, безвольного, страшно зависимого, чрезмерно эмоционального человека крайностей. Человек эмоций. Его убила любовь Ромы. До этого он был относительно нормальный. Поверь мне, я его видел сильно раньше, чем ты. — Волк уперся руками назад в кровать, положив ногу на ногу, — А теперь мы видим Никишина. Он начал историю немного по другому. Он крепко стоял на ногах в начале сезона, был окружен заботливой командой, и вообще не был крайним, пока Рома не вспомнил про то, что Сашка жеребенок от Яшки, как всегда выражались про них. Саша много чему научился у Димы. И как выдерживать нападки от Ромы тем более. И он долго держался. В какой-то момент очередь из тех, кого перепробовали на роль Капитана Санкт-Петербурга закончилась на Никишине. Который сказал, что не готов, но оказался готов лучше всех. А потом пошло одно за одним. Саша умел сопротивляться Роме. Умел отстаивать мнение свое и команды. Но потом что-то случилось. Я полагаю на их длинной череде поражений, в которой и мы с тобой поучаствовали, и Дима, и много кто еще, Никишина накормили наркотиками. — Зачем он это делает, если он знает, что от этого будет только хуже? — Полный непонимания спросил Брукс. — Хочешь сказать, что меня тоже это ждет? — Я уверен, что тебя это ждет. — Волк легонько покачивал маленькой ножкой, задумчиво смотря в окно, в котором виднелся пейзаж на город. Небоскреб Высоцкий еще переливался тысячами огоньков, пока рядом Небоскреб Исеть сияла всеми цветами радуги. — У тебя тоже есть слабость. Она у всех есть. Скорее всего Рома зацепит тебя на страхе потерять такие большие деньги и на неуверенности, а твой синдром самозванца тебя добьет. Знаешь, как Никишин в наркотики влез? Он просто пошутил, что вдруг Яшкин так хорошо играл, потому что на наркоте сидел. Ну вот и получил белые сладости целую горсть. — Волк кивнул, — Роме нужна игра прямо здесь и сейчас. Потом будет хуже. Но первый и короткий период времени играется восхитительно, если твой организм податливый этому всему. Но дальше — один сплошной пиздец. У меня есть подозрения, что Рома просто поступает с Никишиным так же, как с Яшкиным, потому что действует по инерции. Вот, типа, с одним сработало, значит и с другим сработает. — Так что за выводы у тебя были? — А… — Волк вдруг усмехнулся, — Да. Я был вечер в Челябинске с ним максимально податливым. Просто вел себя так, как вел бы себя при нем Яшкин. Как вел бы Никишин. У меня в голове пример того, как поступали с другими. И единственная возможность понять это случайность или закономерность. Вот и представь. Я сделал все, как ему надо. Пофлиртовал с ним, возбудил, даже игриво порычал. Накрасился для него. И мы приехали в отель. Приехали «подписывать контракт». — Кертис нарисовал кавычки в воздухе, — Рома знал, что сейчас я максимально лояльный к нему. И явно не чувствовал, что я притворяюсь. Вот что бы ты сделал? Как и все нормальные люди, с радостью бы подписал контракт и отметил это дело. Ты уже знаешь, что я не откажусь, потому что мы еще на стадионе обмолвились, что я его буду подписывать. Но Рома сделал другое. Он кинул мне таблетки в шампанское, думая, что я не замечу. Но моя внимательность и тревога внутри никогда меня не подводили. И вот я вижу, как таблетки растворяются, и я просто не понимаю смысла от этого. — То есть он хотел тебя отравить? — Ну… Это были не наркотики, на том спасибо. У него какая-то отрава, от которой тело слабеет и парализует, чтобы ты не сопротивлялся. Но при этом ты в сознании и живой. Я думаю, даже что-то понимаешь. От нее потом начинаются побочки, которые ты мог слышать, что есть сейчас у Никишина. Он слабый, вечно бледный, чуть живой. У него идет отходняк от наркотиков, которые он в декабре бросил употреблять, когда Яшкин чуть не умер на Думской от передозировки.       Кертис вдруг замолчал, растерянно опустив голову. Поганейший конец года для всех. Абсолютно поганый. Перекошенный эмоциями Яшкин сорвался в наркотики от отказа Радулова. Радулов вечно в бешенстве от наркотиков и запоев Яшкина, еще и злой от того, что Дима его наебал и уехал с Омска в Петербург против его воли. Никишин, которого ломали всю первую половину года, в итоге утопили в наркотиках в начале декабря, да так, что он умудрился затащить в наркотики и Яшкина, и Бардакова, который был вообще не причем и вообще не хотел этого. Кажется, даже сам Никишин этого не хотел. Никто не хочет втягивать только что бросившего друга обратно в это болото. Но наркоманы так поступают. Потому что нужно понимание, потому что нужно одобрение. От этого и Захар свалился. И вот все трое угашенные своим поганым годом зажали в темном углу Кертиса, у которого только-только жизнь потихоньку начала расцветать при появлении Домового. Но нет же. То поганое изнасилование до сих пор ему в кошмарах снилось, хоть он уже ребят давно простил. Он потряс головой, словно собака, отряхнувшись от поганых мыслей. — Так вот… Я, конечно, обманом отравил Рому своей же отравой, потому что сестры научили меня пить из бокалов так, чтобы следов не оставалось, и это мне ни раз в жизни пригодилось. — Он вдруг улыбнулся. — Я бывал в бытности в Казахстане в похожих ситуациях, так же как и в Тандербердс. Так что опыт есть. Я утопил контракт, хотя до этого добровольно подписал его. Я в любом случае победил. Как бы Рома мне не сопротивлялся. Потому что я умнее его, хитрее, и на моем теле нет здорового сантиметра кожи или здоровой косточки внутри. Меня жизнь страшно перемолотила. — Ты с такой гордостью рассказываешь об этом. — Тяжело вздохнул Брукс. — Ты сильный. Твои травмы сделали тебя таким. — Моя травма сделала меня травмированным. Сделала меня слабым. Дала мне бессонные ночи и потерю памяти. Дала мне те чувства, которые я не хотел и не заслуживал. Я справился с этой травмой, протаскивая себя через это, и справлялся с последствиями действий, которых не было моей вины. Справлялся с тем, как весь мир топит. И все равно каждое утро солнце восходит над горизонтом. Так что нет, моя травма не сделала меня сильнее. Я сам сделал себя сильным. — Мне кажется тебе эта самоуверенность боком выйдет. — Осторожно сказал Брукс. — Играясь с Романом Борисовичем не забывай, сколько народу он погубил. — Он действует шаблонно, предсказуемо. — Волк согнул спину, уперев руки в ноги и, наклонившись к Бруксу, что сидел перед ним на полу, вдруг спросил, — А кто решил, что я не могу быть самоуверенным? Я всю жизнь бегал от страшных проблем. Я убивал и меня убивали. Меня били. Насиловали. Ломали мне руки и ноги. Ненавидели. Унижали всей страной. Я был врагом народа. Но я живой. А Даррен Диц, который натравил на меня весь мир за мой отказ — лежит в гробу, потому что я его обхитрил и я все еще живой. А Александр Радулов, что весь сезон убивал меня с Дарреном наперегонки, портил отношения мои с Никитой, ссорился, дрался и унижал меня, и даже несколько раз наставлял оружие — ляжет в гроб через два дня, а я все еще живой. Лиза Лямкина, которая руками Даррена убивала меня, вредила мне, и едва не пристрелила меня под Уральцем, — Он оголил перебинтованное плечо, — теперь лежит в гробу, а я оказался сильнее, внимательней и я все еще живой. Нади Яшкина, с которой мы дрались за самого Яшкина, хотела меня убить в тот вечер. А я просчитал все и сам сделал это. — Его серые глаза смотрели на Брукса, который впал в ступор раскрыв рот от удивления, — Она мертва, а я все еще жив. И когда Радулов хотел меня убить, что Диц, что Яшкина, взяли и сказали, что не держат на меня зла и не хотят больше моей смерти. Если сама смерть сказала мне «я не смею помешать» почему я должен снова забиваться в угол, прятаться и ждать, пока мне в очередной раз отрежут все перышки на крыльях, замотают клюв скотчем и швырнут в золотую клетку, под видом того, что мне так будет лучше? Я тридцать один год бьюсь с жизнью за право жить. И какого хера я должен на тридцать первом году испугаться какого-то очередного психопата, которого до этого у меня были десятки, если не сотни. Я имею право вести себя так, как посчитаю нужным. Я заслужил своими руками это право. Я выбрался. Нашел способ победить свои проблемы. И я буду жить дальше. — Ты недооцениваешь Романа Борисовича. — Он слишком глуп для меня, Брукс. Но смертельно опасен для тебя. Просто помни этот факт. Представь себя на моем месте. Роман Борисович однажды тебя позовет в ресторан. И ты не сможешь отказаться. — Мэйсек растерянно отрицательно покачал головой. — Потому что побоишься. А вдруг это на что-то повлияет. А вдруг вот он расстроится. А вдруг больно сделает потом. А вдруг травить начнет за этот отказ. Ты сдашься и пойдешь как миленький. А после ресторана, напившись, он предложит тебе пойти к себе. Откажешь ли ты ему? Твоя голова уже не будет ничего понимать. И ты пьяный не умеешь отказывать. Ты снова согласишься. А потом не будешь внимательным, ступая по территории врага. И следующий глоток, что даст тебе Роман Борисович, закончит для тебя нормальную жизнь. А у тебя и так организм потасканный. И не надо мне говорить, что от травки ничего не будет. Будет, Брукс. А тебе с твоими расстройствами опасно с таким играться. — Волк пожал плечами. — Роман Борисович не меняется. У него абсолютно одинаковый сценарий. Когда я проявил к нему любовь ожидал сбоя в алгоритме. Но нет. Он идеальный. Если ты решишься на близкую связь к господину Ротенбергу, значит ты должен автоматически чувствовать боль. Я подозреваю, что все пошло из детства. И он тоже наверняка рос каких-то таких условиях, где была фраза «боишься, значит уважаешь. А уважаешь, значит подчиняешься.» И пока ты подчиняешься под страхом, ты марионетка в руках опытного кукловода. Брукс… Послушай, пожалуйста, меня. Я понимаю, как звучат страшно для тебя мои слова. Но вспомни себя два года назад. В самом начале того сезона, когда Дима только пришел в Петербург. Ты — равносильно что на ярмарке. Стоишь как ребенок, с игрушкой в руках. Рядом с тобой такие же дети. А перед вами театр с восковыми фигурками. И ты знаешь человека, что дергает несчастные фигурки за ниточки, пряча под маской лицо убийцы. Один из детей, что стоял рядом с тобой, весь такой… в странных кроссовочках с мишками, такой же кареглазый, как и ты, заинтересовался тем, что предлагал чарующий странник в маске. Ребенок подошел ближе. Его поставили тоже подергать за ниточки. Вы похохотали и с остальными детьми разошлись. Через какое-то время ты снова подходишь к этому передвижному театру. Все те же дети. А того, с мишками на кроссовочках уже нет. Но твой взгляд замечает, что восковых фигурок стало больше на одну. Но ты молчишь и просто смотришь. И в этот раз уже другой ребенок заинтересован действом. Странник дал попробовать поиграть в театре. И вот история повторилась. Вы посмеялись и разошлись. А теперь представь. — Кертис положил руки на свое лицо, полностью скрыв его, и сделал тон сильно тише. — В сентябре ты снова придешь к театру. — Он медленно раздвинул пальчики, и серые глаза полные злобы уставились на Мэйсека, — Нет ребенка в смешных кроссовочках с мишками. Нет и мальчишки, которого ты видел в прошлый раз. Твой взгляд останавливается на фигурках. Их снова стало больше на одну. Театр разыгрывается дальше. Пальчики ловко дергают куколок за ниточки. И вот странник в маске замечает твое любопытство. И приглашает тебя подергать за ниточки. Шумная толпа детей заинтересованно толкает тебя вперед. Тебе и самому любопытно, хотя тебя дома ждет мама и папа с вкусным ужином и мультиками. Вот и думай, что будет, когда ты согласишься подойти к этому театру, тебе дадут подергать за ниточки чужих фигурок.       Волк замолчал, смотря на него сквозь пальцы. Брукс растерянно смотрел на него в ответ. С трудом закрыл рот. Не мог отвести взгляд от его серых глаз. В номере стояла полутьма. Но серые зрачки словно имели тонкий золотой кантик. Словно… что-то смотрело на него изнутри. Словно за этими серыми глазами было что-то невообразимо большое, что пугало его очень сильно. — Представь, что ты согласишься. И твои руки коснутся золотых ниточек. И коснутся руки чужака твоих рук. А я стою, таким же ребенком как и ты и наблюдаю за тобой. — Вдруг он издал тихий смешок. — Он похищает детвору из темного двора. — Напел Волк, — Каждую полную луну пора кормить духа внутри марионетки. В череде своей он с куклой запирал украденных детей на чердаке. — Он слегка покачал головой, не сводя взгляда с Брукса, — И едва он свечу руками тушит, в ту же секунду дети корчатся от ужаса как тараканы в луже. — Тон стал серьезней и злобней, — Это кончится к утру, и кукловод, вернув контроль найдет очередной окоченевший труп. — Издал едва слышимое волчье завывание и продолжил нагнетать ужас, — И через неделю-две на новой ярмарке опять смотря его паноптикум в передвижном ларьке… — Он медленно опустил руки сделав тон настороженным, — вдруг неожиданно найду за витриной на виду восковых фигурок больше на одну.       Мэйсек поджал губы. С трудом отвернулся. Уставился на Диму, что лежал перед ним словно бездыханная кукла. Кертис молча показал ему фотографию, которую сделал еще в Торонто. Мэйсек растерянно забрал телефон из его рук и вытянул его перед собой. На фотографии Никишин лежал в своей привычной синей футболке с символом СКА на груди точно в такой же позе, как и Дима сейчас перед ним. Тоже не сильно выглядел живым. Весь бледный, изуродованный, с уродствами на коже. Тяжело и шумно начал дышать. Он не готов. Не готов стать таким же. Волк ведь прав. Все то, что он сказал — правда. Иного выхода не будет. У него точно не будет другого выхода. — Если я не соглашусь на контракт в СКА, а ты согласишься, Брукс, ты станешь следующим его мальчиком на сезон. Твои глаза видят уже двух таких марионеток. И знаешь, что я скажу тебе. — Он забрал свой телефон из ослабевших рук, — Я не готов увидеть в конце следующего сезона третью восковую фигурку.       Брукс растерянно кивнул, погрузившись в мысли. Волк же с грустью сам посмотрел на фотографию Саши. Было больно это видеть. Часть его все еще сильно боялась оставлять Сашу одного. Неизвестно, как пострадал Саша от того, что сделал он. Себя-то он спас от судьбы оказаться в театре. Но нет никакой гарантии, что убийца, прячущийся под маской, не переломает фигурку в руках со злости. Видя прекрасно, как Брукс загнался по поводу всего услышанного, осторожно спросил: — Точно не поедешь с нами в Канаду? Ты мог бы его в Виннипег отвезти. Вам там вроде понравилось ебаться и валяться в снегу. — Понравилось. — Согласился Брукс, с трудом отвлекшись от разрастающихся в голове мыслей. — Причина, от которой я оттуда убегал никуда не делась. — Он поджал губы, — Раз мне предложили контракт еще на год… ты? — Мы с Никитой приняли решение не выходить на лед больше. — Волк пожал плечами, — Я не знаю, что Никитка решил с тем, что ему придется доиграть финал. Скорее всего от состояния Димы будет зависеть. Возможно мы вернемся после паузы. У меня тоже есть пара не решенных вопросов. Но мы не вернемся на лед в следующем сезоне. Это уже скорее всего официально. Я полностью завишу от него. Что он скажет — так и будет. Да и… мне все равно не сильно-то рады на этом льду. — Радулова больше нет, что поставил тебе условие не появляться в Континентальной Лиге. Ты нужен этому клубу. А он нуждается в тебе. У тебя больше нет врагов, которые помешают вашему с Никитой долго и счастливо. — Брукс сложил руки на груди, смотря на близкого друга. — Диц мертв. Лиза мертва. Даже Радулов мертв. — Ротенберг все еще нет. — Кертис кивнул, — Хотелось бы это исправить. Но… я не готов на убийство. А по другому его не остановить. Он найдет себе новых Никишиных, новых Яшкиных, которых будет морально топить и унижать. И ты его никак не остановишь. Такие как он не меняются. — Мне Радулов так же сказал. — Брукс опустил голову, — Интересно, что он Диме сказал. Я слышал… что-то, но не смог ни слова расслышать. Перед тем, как его увезли.       Волк замолчал, смотря на Диму, что лежал без сознания, а то и просто уснувший, в кровати, свесив руку с зеленой крагой. Брукс бережно сложил вещи Саши в портфель. Достал из тумбочки паспорт. Усевшись на колени, сжал потрепанную красную обложку в руках. Он был не готов его открыть. — Им надо будет сдать его. — Волк тяжело вздохнул. — Они его искали. Никто не нашел. А ты первый нашел. Что-то ты мне договариваешь, Мэйсек. — Об этом я буду говорить со своим патологоанатомом.       Брукс вытащил остатки личных вещей и сложил их все в портфель. Взял на себя обязательство отвезти все вещи туда, куда он должен был вернутся. Повесил его портфель себе на плечо. Собрал и вещи Димы. Повесил их на другое плечо. Волк даже притрагиваться ни к чему не стал. Лишь посмотрел в окно, затянутое тучами. Хмуро уставился на Брукса, что застегнул куртку с символом Ак Барса. Волк застегнул свою. Их не хотели даже в отель пускать. Через минуту прискакали и Никита с Артуром. Посовещавшись, подхватили Диму и мягко вынесли на руках с номера и отправились с бездыханным телом вниз. Пока ждали такси, все попрятались в курточки. На улице было довольно холодно и все еще стояла зима. Артур бережно застегнул на Диме курточку. — Как ты думаешь, что ему будет лучше? — Поинтересовался вдруг Брукс, и, достав из кармана зажигалку, начал щелкать ей. — Мне кажется ему лучше остаться с кем-то, с кем не страшно. — Артур уселся по другую сторону от Димы и мягко заправил светлые волосы за ушко, — Если ты будешь рядом, я думаю, вы все переживете. Главное пить ему не давай много и сам не пей. — Ахтямов поднял грустный взгляд, — Ты, я смотрю, тоже как убитый. — Саша был мне не последним человеком. — Признался Мэйсек. — Он меня поддерживал последнее время. Дал много хороших советов. Он был…       Брукс вдруг замолчал опустив голову. Задумчиво посмотрел на пляшущий огонек и отвел палец в сторону, от чего огонек погас. Полный штиль на улице, хоть и с хорошим минусом настраивал на какие-то личные разговоры. — Мне кажется, будет лучше если я Диму хоть немного в себя приведу дома. Вы не против, что я останусь рядом с ним? — Ты сам знаешь, как вам будет лучше. — Поддержал его Никита, — Я бы тоже так поступил. Домой ты всегда его успеешь привезти. Но можно и Кертиса послушать… — Он присел на корточки, мягко поглаживая Диму по белым гетрам, — Никишин скорее всего уже знает о том, что случилось. И захочет Диму как-то поддержать. До Казани у них нет времени кататься. У них еще минимум одна игра впереди, а то и две. Я бы повременил, хотя бы до того момента, как Дима на ноги сам не встанет. — Я могу сразу вот это все забрать. — Кивнул Артур, указав на тяжелые коньки Димы, что были привязаны к портфелю, пока сам Дима лежал на лавочке, облокотившись о Мэйсека, вытянув ноги в носках в темное пятнышко и отельных тапочках. — Я за Анютой поеду. — Куда вы в итоге? — С улыбкой спросил Брукс. — Я в Торонто. — Артур улыбнулся, — Свожу Аню в тот красивый большой театр, в котором она хотела побывать. — Мы поедем с Никитой в Медисин-Хат. — Сказал неуверенно Кертис. — Уверенней, Волчара. — Никита повернул голову, — Поеду с его семьей знакомится. Родители мне уже даже девочек привезли в Кольцово. Сейчас я своих сорванцов за ручки и бегом из страны. И мы едем расписываться. — Лямкин посмотрел с улыбкой на Брукса перед ним, — Я вижу как ты сильно изменился, Брукс. Хочу так же. Пускай я дурак наивный. Но я снова хочу попробовать этой жизни дать шанс. — Покончить с ней всегда можно. — Согласился Брукс. Раскрыл руку, увидев, как две машины заворачивают к отелю, — Тогда всем удачи. Надеюсь с вами со всеми свидимся. Никита, не забывай, что ты Диме тоже нужен. Возвращайся. — Я подумаю. — Лямкин счастливо улыбнулся, — Не сильно-то хочу. Но ради Димы — можно и вернутся.       Обе машины остановились мягко около них. Никита с Артуром помогли свалить Диму на задние сидения. Брукса все потрепали из мальчишек и пошли в свою машину. Волк же подзадержался перед Бруксом. Задумчиво покачал головой и сказал: — Я думаю, ты не представляешь, что за груз на себя взвалил и собираешься в одиночестве его унести. Не сильно я верю в тебя. Ну ладно, куда уж деваться от тебя. Перестанешь справляться — проси помощи. Ты тоже не один, как и Дима. — Он мягко обвил руками шею Брукса и прошептал на ухо, — Отпусти Сашу. Сожги его вещи с веточкой тимьяна. Ему это поможет. И тебе и ему. Удачи тебе с ним.       Они потрепали друг друга и уселись последние по машинам. Артур с Никитой и Кертисом отправились в аэропорт, с небольшой остановкой у Кертиса дома. А вторая машина быстро доехала до дома, что самыми высокими этажами уже ловил первые лучики восходящего солнца. С трудом взвалив на себя Диму, Мэйсек поволочился с ним домой в полном одиночестве.       Дима пришел в себя уже дома у Брукса. Лежал на диване. Открыв глаза увидел широкие зеленые заросли зелёных красавиц, а за ними с трудом разглядывался вид на город, укрытый тяжелыми тучами. Потер морду руками в зелёных крагах. Задумался. Расстегнув их, снял. Осмотрелся. Никого? Совсем тихо. Его бросили?       Скинул онемевшие ноги на теплый пол. Устало сгорбил спину. Опустил голову. Слезы тут же полились по щекам. Он завыл, чувствуя, как его снова накрывает истерика. Услышал шаги. Тут же повернул голову, сидя весь в слезах.       Брукс, одетый в пижамку, зашел к нему в гостинную. Поставил напротив него кружку с кофе и поставил тарелку с яичницей, где была и колбаса, и помидорка и приличный слой сыра. Желудок громко заурчал. Дима же уставился на еду. Есть ему не хотелось. Брукс осторожно примостился рядышком и прошептал: — Я рядышком. Переодеться не хочешь? — Дима отрицательно покачал головой. — Ты со вчерашнего вечера в форме. — Он постучал пальчиком по защите на руках. — Война окончена. Можно снимать броню, мой воин. — Я не представляю как жить дальше. — Вдруг сказал Дима. — Я никогда настолько близкого человека не терял. — Он стыдливо закрыл трясущимися руками покрасневшую морду. — Брукс… Я же не смогу без него. — Я понимаю. Но когда ты теряешь таких друзей, нормально чувствовать себя плохо. — Я хочу заглушить эту боль. — Признался Дима и закрыл глаза руками, шумнл дыша через рот. — Боже. Какая слабость. Беспомощность. Только и хочется, что реветь. — Надо поесть. И станет сильно легче. Ты… После матча уставший. Сильно много работал. Сильно устал. — Брукс кивнул, — Давай. Пару ложечек. Пожалуйста.       Дима опустил руки. Уставился в тарелку. Красиво выглядит. Даже вкусно. Взял с неохотой вилку и все же принялся есть. С трудом запихнул в себя еду. Брукс крепко сжал его руку, наблюдая за ним. Ему было больно видеть Диму в таком состоянии. Он принял решение собраться с силами и потянуть Диму вон из болота, в которое он проваливался. — Давай выпьем. — Дима раскрыл руку над кружкой с кофе. — Меня тошнит от этой боли. — Сейчас пить не самый хороший вариант, Дима. Хуже будет только. — Брукс мягко поглаживал Диму по грязным волосам. Яшкин вопросительно уставился на него, взяв все же кружку в руки. Сделал пару глотков. Брукс решил пояснить свои слова. — Лучше не будет, ток ещё меньше жить будет хотеться. Ты же обычно пьёшь для веселья, но сейчас весело не будет, даже если до беспамятства напьёшься. Ещё сильнее будет угнетать. И стыдно станет перед ним, что память о нём запиваешь. Плюс он сам по себе спустя время работает в обратную сторону. Не надо. Подожди с этим. Потерпи.       Яшкин закрыл глаза и молча лакал кофе. Слабость стала только хуже. Он допил все. Раскрыл руки ладонями вверх. Вдруг сказал: — Не хочу форму снимать. Не хочу с поля боя уходить. Забыть. Мне кажется это просто забыть его. — Он повернул голову, — Мне больно, Брукс, не столько от потери. Я виноват. Саша мне снился. Говорил, что не считает меня виноватым. Несчастный случай. — Брукс тут же замер, вопросительно смотря на него, — Просто несчастный случай. Он так сказал. Что это значит? Разве что я не виноват? Это же значит, что я убил, но не специально. Одно другого не отменяет. Меньше вины, но не полное ее отсутствие. — Ты не виноват. Уже даже Саша тебе сказал об этом. — Он вложил свою руку в его. — Мой маленький. Со всем справимся. Правда. — Тебе ведь тоже плохо? — Дима повернул голову, — Больно ведь. Ты же с ним начал общаться, когда он стал нормальный. — Да, начал. Он очень опытный был. Не в плане игры, это и так понятно. В плане… Отношений, скорее. Видения на жизнь даже в целом. Мы с ним много и часто говорили. Кажется, что меня к нему Волк ревновал. Потому что, когда мне захотелось пореветь и поныть, я написал Саше, но не ему. — Интересное замечание, что тебя Волк ревнует. — Дима опустил голову. — Я должен был, но не умею. Не винишь меня за это? — Нет. Мы живём, Дима, так как получается. Так как можем. — Он повернул голову и вдруг спросил, — Он тебе что-то сказал, прежде чем его унесли? Может предупредил о чем-то? — Нет. — Дима растерянно потёр сухие руки. Опустил рукава на джерси. Снова брызги. — Сказал что бы я берег их. Это было все. Конкретно ничего не упоминал больше. Не успел, я думаю. Я жалею, что не поговорил с ним нормально. Жалею, что получилось все вот так. Глупо. Из-за меня. — Он остановил взгляд на карих глазах Брукса, — Я находился в какой-то прострации последнее время. В каком-то странном ваууме. И раз за разом видел эту ситуацию. — Он пожал плечами, — Я понимаю, что там много народа было. Даже не помню, кто был из ваших. Но… Сознание почему-то вытащило мне спину нашего игрока, что побежал дальше, пока Саша падал. Я помню семёрку. — Шипачев и Адамчук были на льду с вами, да. — Брукс хмыкнул, — Ты думаешь, это было важно? — Обычно сознание мне так чем-то подсказывает. Я помню, что была какая-то ситуация, где Саша был виноват. Толи когда на Волка нападал, толи ещё как. Да, я с этим ничего не делаю. Не знаю, что делать с тем что я что-то знаю и понимаю. Вот, опять же, как сейчас с этой семеркой. Вот что она мне даст? Что изменится? Ничего же. — Ну… — Брукс пожал плечами, — Если он сам свалился, а этот таинственный незнакомец мимо проезжал, это, конечно, ничего нам не даст. Но вот если он упал из-за условно подножки — это так-то уголовное преступление.       Яшкин кивнул погрузившись в раздумья. Резко почувствовал себя сильно хуже. Какой-то странный приступ тревожной тошноты. Нахмурился, прислушиваюсь к ощущениям. Остановил взгляд на тарелке. Ну не мог же Брукс его отравить. Откуда тогда это чувство? Растерянно выдохнул. Поджавшись, закрылся руками, поджав ноги. Недовольно взвыл. — Тебе хуже? — Оставь меня одного. Пожалуйста просто сделай это. — Попросил Дима. — Я могу уехать домой в Казань? — Побудь пока со мной рядышком. — Брукс поднялся, — Хорошо, я оставлю тебя одного. Но… Ненадолго. Я в любом случае рядом.       Дима проигнорировал его, сжавшись в комок. Брукс забрал тарелки. Хмыкнул, посмотрев на него. Он не знает, что с ним делать. Он сделал все, что мог. Ушел, беззвучно закрыв дверь. Пошел на кухню. Поставил грязные тарелки к общей куче в посудомойку. Даже запускать её не хотелось. Он уселся за обеденный стол. Молча скрутил себе косяк и, выкуривая его, сидел и любовался видом из окна на горы. Он сейчас не хотел оставаться один. Но вот у него выхода другого нет. Кертис где-то по дороге в Стамбул. А… Саши больше нет. Он потёр устало рукой лицо с грустным видом. Тяжело выдохнул едкий дым. Одного не хватит. Сделал себе ещё один, и, подперев голову рукой, закрыл глаза. В квартире явно надолго будет тихо.       В Челябинске же команды Трактора и СКА готовились к матчу. В большом и чистом отеле, где обитала команда из Петербурга во всю готовили завтрак. Большая часть команды ещё спала. Никишин, что лежал на кровати у стеночки, лежал прикрыв рукой лицо, шумно и тяжело дыша. Его словно могильной плитой прижало. В глазах все плыло. Очень удобно — с этими побочками даже пить не надо было. У него наверняка ещё и температура поднялась. С трудом повернув голову, уставился в окно. Взгляд задержался на Захаре, что крепко спал, приобняв игрушку в виде Коня-Огня, что был их маскотом. Ему её кто-то подарил. И Никишин все пытался вспомнить кто.       Шумно выдохнул, отвернул голову. Закрыл глаза. Кажется наконец смог задремать. Но болезненная дрема сделала только хуже. Перед глазами встал берег, на котором задувал ледяной ветер. С трудом распознал проглядывающийся среди острых скал затянутый туманом Золотой мост. Владивосток? Он сидел на берегу, мягко обнимая свои ноги. Все небо затянуто тяжёлыми тучами. Перед ним стоял Волк, одетый в странную одежду. Словно какую-то национальную. Широкий пояс, одежда тёмных тканей, какой-то балахон весь в узорах. Рядом с ним сидел вполне настоящий и живой волк. Саша вопросительно уставился на происходящее. Повернул голову. Рядом с ним лежал маленький жеребенок, неловко подобрал свои ножки. Увидел на его тёмной шкурке чью-то тень. Растерянно повернулся чуть дальше. Позади него стоял высокий и грациозный жеребец, что шумно фырчал. На его ногах и теле были затянувшиеся шрамы, словно несчастная лошадь попала под стаю хищников. На ногах виделся ровный ряд от зубов, что ещё кровоточил. Даже морда вся была покрыта следами от укусов и царапин костей. Раскраска в точь совпадала на шкурке малыша. Чуть правее стоял Дима, положив руку на холку. Но тень не от него. Позади него было ещё что-то. Он присмотрелся. Увидел только хлыст в руке со знакомыми часами. — Беги от него. — Попросил Дима. — Не связывайся с ним. Он тебе не поможет. Ты должен выбраться сам.       Лошадь тут же кивнула, и, наклонив голову, подтолкнула легонько спящего жеребенка. Он растерянно осмотрелся, поджав копытца, к которым были привязаны цепи. Тут же уставился растерянно на хозяина. Никишин молчал, не зная что делать. Пожал плечами. Повернул голову уже к Кертису. Тот ему приветливо улыбнулся. Протянул бледную руку. Волк рядом с ним тут же приподнялся. Оскалил зубы. Саша присмотрелся. Волк был весь в крови. С его шкуры капала кровь, что собиралась в темные лужи, а оттуда быстро убегала в воды залива. — Пошли со мной. Не слушай его. Он говорит то что должен. То, что укажет ему хозяин. Я освобожу тебя. Мы с тобой со всего выйдем. Пошли. Доверяй мне. Доверяй. Ты же знаешь, что я не дам тебя в обиду.       Никишин приподнялся. Медленно уселся на колени. Его тело с трудом приходило в движение. Поднялся на хрупкие ножки и жеребенок. Недовольно побил копытцем. Следом тут же зазвенела цепь.       Только он протянул руку до Кертиса, как зашумели воды залива. Поднялся порывистый ветер. Послышалось, как заскрипели деревья за его спиной. Он тут же обернулся, уставив испуганный взгляд вперед. Позади Димы стоял Ротенберг, крепко сжимающий хлыст. Это от него большая тень. Это от него весь этот ужас? Поднял чуть выше взгляд. На сопке позади них закачались верхушки деревьев. Вылетели птицы из широких темно-зелёных крон сосен. Вот он увидел тощую ногу в лаптях, где береста мягко обвязывалась вокруг щиколоток. С леса вылезло что-то невероятно огромное. Растрепанное чудовище, у которого была голова из черепа оленя. На его рогах висел мох и ленты. Леший, как его решил обозвать для себя Никишин, вылез из леса. За пару шагов преодолел большое пространство берега, мягко тупая по острым скалам. Резко ступил ногой около Ромы, который тут же отшатнулся от него. Лошадь около Яшкина тут же растерянно встрепенулась, получив хлыстом. Яшкин сам же замер, и, упав на колени, закрыл руками лицо. Лесное чудище дошагало до Кертиса. Протянуло ему обе руки, встав за спиной волка. — Выбирай, что тебе достанется. — Голос был такой знакомый… Словно это… Лямкин? Ну его же голосочек. — Пошли, дитя, с нами.       Никишин уставился на руки, где одну покрывало золото, а вторую покрывало серебро. — Я просто хочу домой. — Упёрся Никишин. — Заберите меня. Освободите меня. — Только посмей согласится. — Голос Ромы был таким громким, перепугал его, словно гром среди ясного неба. — Я тебя никуда не пускал!       Он ударил хлыстом. Яшкин рухнул в песок. Лошадь обессиленно упала рядом с ним. Никишин тут же отшатнулся. Сорвался бежать до Волка и таинственного лешего. Жеребенок с трудом поволочился за хозяином. Но берейтор был против. Никишин вскрикнул, почувствовав, как хлыст ударил его по спине. Тяжелейшая боль сбила его с ног. Он захлебывался от боли. Жадно хватал ртом ледяной воздух. Вытянул руку до Лешего. Растерянно схватился за ближайшую руку, которое обвивало золото многочисленными браслетами. Леший ловко потащил его на себя и мягко взял на руки, словно маленького ребёнка прижав к себе. Мягкий мох упёрся в спину. От него пахло лесом. Жеребенок растерянно огляделся. Леший мягко поднял второй рукой жеребенка и замер. Кертис жестом показал своему волчонку запрыгивать. Хищник ловко поскакал лапами с когтями по веточкам-рукам. Тут же следом запрыгнул Кертис и сам. Леший медленно выпрямился. Рома недовольно что-то крикнул им. Только замахнулся хлыстом, как Леший мягко толкнул его ножкой, завалив на песок, и, протоптавшись по нему, быстро пошагал обратно в лес.       Из странной дремы его выдал звук будильника. Чёртово утро. Растерянно открыл глаза, недовольно взвыв. Только моргнуть теперь. Даже не повернуть и головы. — Бегу! — Воскликнул Захар. — Тихо! Я рядом!       Он зажал зубную щетку во рту и прискакал к нему одетый в мятую до ужаса футболку СКА. — Помоги. — Жалобно попросил Саша. — Пожалуйста, помоги мне. — Тихо, сейчас, да. — Захар вытер мокрые руки об футболку. — Сейчас только вспомню где оно валяется все.       Он скрылся за поворотом в ванную. Саша же обречённо смотрел в потолок. Как заставить мышцы двигаться? Как помочь себе в таком состоянии? Он шумно выдохнул. Тут же распахнул глаза. До него дошло, что он не может и вздоха сделать. Словно лёгкие не раскрылись снова, а слиплись. Начал задыхаться, испуганно смотря в потолок. Тело не подчинялось. Безвольная кукла лежала на кровати, жадно хватая крохи воздуха.       Раздались эхом торопливые шлепанья босых ног. Захар тут же показал ему шприц с лекарствами и с силой перевернул на бок. Трясущимися руками протёр фиолетовую кожу на заднице и вколол лекарство. Саша даже не почувствовал ничего. В глазах темнело. Он задыхался. — Не, братец, не надо подыхать, я тебя умоляю. — Взвыл Захар, свалив его обратно на спину и приподнял его голову — Тихо. Дышим глубже. — На завтрак погнали! — Радостно вскрикнул Грицюк в коридоре, и громко постучался к ним в номер — Э! Граждане начальники, епта бля! Просыпаемся, пока начальник колонии не пришёл.       Захар растерянно смотрел на Сашу, что быстро бледнел, задыхаясь. Запустив руку в его волосы, наклонился чуть ближе.       Саша потерял сознание, издав едва слышный вздох. Бардаков тут же зажмурился. Положил руку ему на грудь. Постарался почувствовать биение чужого сердца. Быстро же оно заходилось. — Вот падла. Лишь бы умереть у меня на руках. — Растерянно сказал Захар. — Королева драмы. Весь в отца, бля. Тот хоть на руках у ебырей подыхал. Ты то мне зачем вот это сейчас устраиваешь.       Услышал довольный ржач и громкий топот по коридору. Все пошли завтракать. Он же как послушный пес остался сидеть рядом, мягко придерживая голову Саши, чтобы он не дай бог не задохнулся. Спустя минут десять томного ожидания, Саша растерянно распахнул глаза. Издал резкий и глубокий вздох, наконец вдохнув полной грудью. — Ну слава богу. — Улыбнулся Захар. — С воскресением. — Пятница же была. — С трудом сказал Саша. — Пиздец. Что за сюр происходит?! Ну неужели это все побочки? Или у меня уже крыша едет... Может я ебнулся уже, да и пора в ПНД? — Да нам всем, я думаю. — Он улыбнулся. — Рад видеть тебя ожившим. Полегчало немного? — Немного, но да. — Тогда пошли на завтрак.       Захар помог Саше подняться на ноги. Вручил ему футболку посвежее и шорты. Они торопливо наспех оделись и последние побежали на завтрак. В большом роскошном зале стоял равномерный шум посуды и столовых приборов. Ни одного разговора. Захар с Сашей заняли последние два места около Марата Хайруллина, что смотрел вопросительно в тарелку, оставив руку с вилкой на весу. Саша тут же взял кружку, едва успев жопу прижать, и жадно сделал пару глотков. Довольный издал едва слышимый стон. Дышалось, конечно сильно лучше. Явно организм в себя приходил после сюрреалистичных снов.       Захар же задрал рукава у худи, и, придвинув к себе тарелку с салатом, повернул голову тут же спросил: — Мойра, ты чего не ешь? Тоже тошнит? — Да нет, я как раз голодный. — Задумчиво сказал Марат, и принялся перебирать овощи и морепродукты в салате. — Да будто привкус странный. Словно чего-то порченное. Но я вроде все обнюхал — такого даже близко нет.       Бардаков посмотрел в тарелку. Лежали неопознанные части океанических обитателей. Наверное это были куски креветок, а может и кальмаров, а может и осьминога. В остальном — овощи и листья салата. Захар решительно кинулся на еду. Он был очень голодный. Марат сложил руки на столе, сжав вилку в руке и внимательно наблюдал за Захаром. Он с большим удовольствием сожрал две охапки овощей. Натыкал вилкой эти самые куски и закинул их в рот. С большим удовольствием принялся жевать их. Никишин развалился за столом подперев голову рукой и вопросительно смотрел на Захара. Ему есть не сильно хотелось. Он сделал ещё пару глотков. Перевел взгляд за соседний столик. Там тоже шли какие-то обсуждения. И все как один указывали в тарелку и с подозрительными лицами перешептывались. Бардаков сожрал большую часть салата, как вдруг, прекратив чавкать замер. Оба парня с разных сторон уставились на него. Захар приоткрыл рот и выклюнул все обратно. На языке остался чёткий привкус плесени. — Дрянь какая. — Бардаков принялся ковыряться в месиве, что было все в слюнях. — Где-то че-то будто протухло. — Растерянно сказал он, — Но вроде на вид все нормально. — Он хмыкнул, — Рыба была бы тинистая на вкус. — Я сомневаюсь, что это рыба, либо ей очень плохо. — Ухмыльнулся Марат, показав ему четвертинку маленькой салатной креветки. — Так ладно. Нахуй. Ещё блевать пол дня не хватало.       Бардаков откинулся назад и дернул Серебрякова за капюшон. Никита наклонился к нему, качаясь на стуле. — Братан, ты почувствовал, что с хавкой чет не так? — Не знаю. Дед вон тоже так же сказал. Я сожрал — мне все вкусно. Это вы, москвичи, все выебываетесь. — Так Дед не москвич вроде. — Сонно спросил Саша, расстелившись за столом, сам поковырял вилкой салат. Принюхался к нему. Да вроде бы нормальный на вид. С нехотой закинул в себя кусок кальмара. Склизкий и мерзкий кусок моментально вызвал у него приступ тошноты. Он тут же выпюнул его и, дернувшись вон из-за стола, помчался мимо столиков, и торопливо скрылся в туалете. Даже дверь был не в силах закрыть. Рухнул на колени и моментально избавился от всего содержимого желудка. — Беременный. — Пошутил Бардаков, попытавшись успокоить работяг.       Все издали тихие смешки. Захар кратко бросил взгляд за стол, где сидел тренерский штаб. Роман Борисович увлечённо ел какой-то суп, охотно черпая его ложкой, пока остальные переговаривались. Официанты прошлись ровными рядами, забрав тарелки с салатом. Следом за ними вернулся покрасневший Никишин, едва ступая по полу, приобняв живот. Рухнул обратно за стол. С грустью посмотрел в пустую кружку с кофе. — Блять, выблевал все. — Он приподнял руку, остановив красивую официантку. Девушка ему мило улыбнулась и наклонилась к нему. — А можно мне ещё кофейка? И побольше, не в этой стопке. — Конечно, Александр. — Вежливо отозвалась она и забрала у него небольшую кружку с кофе.       Вернулась через несколько мгновений с большой красивой кружкой с логотипом отеля. Поставила рядом с ним блюдце и саму кружку следом. Он с большим удовольствием затянулся ароматный кофе. — Походите, поспрашивайте, вдруг кто-то из моих детишек захочет добавки. — Он ей мило улыбнулся в ответ, а сам с трудом сдерживал очередной приступ тошноты, — А то они у меня стеснительные мальчики.       Девушка кратко кивнула. Официанты снова прошлись с подносами. Поставили перед всеми глубокие супницы. Захар с грустью вздохнул. — Не люблю Фо Бо. — Он отодвинул тарелку. — Блять, я че, даже не поем сегодня перед игрой? — Ну без шансов, братец, если будешь так выебываться. — Усмехнулся Дедунов. С радостью отдал свою маленькую кружечку. Ему, как и многим следом принесли большие кружки с кофе.       Никишин же придвинув к себе тарелку с супом. Зачерпнул немного ложечкой бульон. Осторожно попробовал его. Пряности, приятный привкус наваристого говяжьего бульона. Он принялся осторожно хлебать суп, стараясь не вызвать очередной приступ. Захар же с грустью вылавливал овощи из салата. Говядину он не любил, а всю вот эту кухню не понимал. — Если на второе принесут то, что ты ешь, — Осторожно сказал Саша, — Можешь мою порцию забрать. Мне только бульончик оставь.       Бардаков кратко кивнул. Все продолжили завтракать, хотя по местному времени был уже обед. У них очень скоро игра. Надо было нормально поесть, что бы хоть силы были.       Кажется, супчик всем пришелся по вкусу. Рома вдруг громко засмеялся, и, похлопал одного из помощников, радостно воскликнул: — Хорошая идея, друг мой! Так и поступим! — Нам пизда. — Тут же констатировал шепотом в гробовой тишине Никишин. — Да мы уж поняли. — Растерянно сказал Хайруллин, торопливо доедая супчик. — Че они там придумали? В два звена теперь будем играть? — В одно. — Улыбнулся Никишин, — И вы со льда так же не будете уходить как и я. — А потом будем отхватывать что медленные на середине периода. — Кивнул Бардаков, задумчиво прожевывая хрустящие ростки. — Это было несъедобно. — Улыбнулся ему Саша. — Ну ешь, кролик ты мой. Только чур будешь меня в туалет пускать проблеваться.       Бардаков тут же зажал челюсти испуганно уставившись на Никишина. Тот снова расплылся по столу и подпер голову рукой закрыв их с Маратом собой от внимательного взгляда тренерского штаба. — Да шутит он. — Успокоил сидящего рядом бедолагу Марат, — Это ж тебе не Том Ям, где половину ингредиентов жрать нельзя, но они зачем-то лежат в твоей тарелке. Выдохни, тут все съедобное. Покрайней мере я все съедаю и пока живой. — Ты ещё не показатель. — Отозвался с соседнего столика Дедунов. — Ты и кирпичи по ночам жуешь. — Это козинак. — Возмутился Хайруллин, — Он домашний. Ну подсох немного. Ну бывает. Ничо не кирпичи. — А я думал это щебенка — Растерянно сказал Мойсевич. — Такой хруст стоит, думаю, ебать, там наверное хавка вместе с зубами в желудок падает. — Я вас сейчас обоих ебну. — Марат кивнул, — Завидуйте молча.       И снова прошлись официанты, забрав тарелки. Никишин с улыбкой проводил взглядом обе тарелки которые они с Захаром опустошили напополам. Саша выпил весь бульон и скушал тонкие кусочки говядины, а вот Бардаков съел все остальное. Сделал пару глотков кофе. Желудок перестал бунтовать. Отлично. Наконец-то он заткнулся. Жаль этот по гарантии вернуть нельзя.       Перед ним спустя пару минут поставили большую порцию пюре и стейк из лосося. Следом рядышком положили тартар. — С морепродуктами тут явно не клеится. — Растерянно сказал Марат, принюхавшись к тарелке. — Так… Кто будет пробовать? — Мне кофе жалко. — Отозвался тут же Никишин, — Не смотри на меня.       Они уставились на Бардакова. Тот обернулся и уставился на то, как Никита Серебряков с большим удовольствием принялся поведать стейк, охотно заедая его пюре. Остальные сидящие рядом с ним неуверенно начали есть свою еду. Захар за всем наблюдал. Вроде никто нос не воротил. Не смело зачерпнул вилкой тартар. Осторожно принялся есть его. — Лосось. — Констатировал он. — А ты логичный. — Усмехнулся Саша, смотря на месиво в тарелке, — А я думал сова. — Так, что за буллинг. — Возмутился Бардаков. — Иди Грицюка цапай. Он в Нью-Джерси пойдёт. — Всей душой, блять, ненавижу Нью-Джерси Девилз. — Усмехнулся Хайруллин. — Я туда даже за миллион в день не пошел бы. — Я бы лучше, конечно, в Торонто поехал, чем в Каролину. Ну… Взяли на драфте, а выебываться запретили. — Это чтобы от синего не отвыкать? — Улыбнулся Бардаков, довольный поедая стейк вместе с пюре. — Конечно, я поэтому же в Петербург и приехал. Потому что мне синий идет. — Поддержал его Саша и придвинув свою тарелку к нему. — Ешь молча. Умнее будешь.       Саша смотрел за тем, как ребята неспешно обедали, едва слышно перешептываясь. А сам только и думал о том, что дальше делать. Опустив голову, достал незаметно телефон и открыл диалог с Анютой. Она по его просьбе пересмотрела немного лечение, когда он пожаловался, что совсем ни в какую его не хватало больше чем на половину дня. Быстро заказал себе сразу лекарства в ближайшей аптеке. Удивился тому, что она прислала ему рецепт. Видимо совсем дело дрянь. Остановил взгляд на первом закреплённом диалоге. Волчонок. У него ещё и аватарка другая в отличии от диалога с Захаром. Там Волк — максимально официальный, взял фотку с сайта своей команды. А у него на фотографии он сидел среди зарослей зелёных растений в каком-то доме, пока на фоне были слегка туманные Уральские горы. Хотелось сильно пообщаться с ним.       Его из размышлений выбил аромат одеколона. Принюхался и тут же замер. Крепкие руки легли ему на плечи. Он тут же спрятал телефон под резинку шортов, и уткнулся в тарелку. — Почему не ешь? — Осторожно спросил Ротенберг, мягко поглаживая своего капитана по крепким плечам. — Наелся. Вы же знаете — я с утра не могу есть много. Я лучше после игры хорошо поем. — Хочу с тобой пару вопросов обсудить, до того как поедем на игру, так что как кофе допьешь, поднимись ко мне.       Саша растерянно кивнул. Ротенберг молча ушел. Никишин тут же достал телефон и, тяжело вдохнув, принялся торопливо пить кофе. — Да успеешь ты ещё на расстрел уйти, Выдохни хотя бы — Растерянно сказал Марат. — Долго нельзя. Пиздюлей за это получу. — Он выхлебал кофе. — Если будет какой-нибудь десертик, свистините мне его.       Парни синхронно кивнули. Саша вытер морду салфеткой и пошел на выход, оставив телефон Захару. Тяжесть в желудке напрягла. Кажется и эта кружка кофе будет в пустую.       Стараясь игнорировать подступающую тошноту, поднялся на лифте на этаж выше. Пошел до номера Ромы. Посмотрев на часы удостовериться, что шёл не сильно долго и облегченно постучался. Услышав тихое «войдите», переступил порог. Пошел на поиски по большому номеру. Прошёл мимо гостиной, прекрасно понимая что от него ждали. Свернул в спальню. Ну конечно. Рома лежал на кровати уставившись в свой телефон. Саша покорно и молча встал перед ним, сложив руки в замок перед собой. — Поговорить с тобой хочу. Ты продолжаешь с Волком контакт держать? — Вы мне запретили. Мой ответ нет.       Рома злобно посмотрел на него. Моментально переменился в лице. Саша тут же опустил голову. — Что, хочешь спросить зачем он мне? А тебе отвечу зачем… — Он раздвинул ноги и принялся расстегивать ремень, — За работу.       Саша молча продолжал стоять, ничего не ответив. Рома с раздражением откинул телефон в сторону на кровать. Поднялся с неё, и, схватив мальчишку за волосы, грубо завалил в кровать. Саша не сопротивлялся. Не было смысла. Получил наотмашь по лицу. Зажмурился, не дав слезам побежать по лицу. Стиснул челюсти вместе, прекрасно понимая, к чему его хотят приобщить. — Если он вам не сопротивлялся, как я, если он отвечал вам взаимностью, почему вы продолжаете издеваться надо мной?       Рома вдруг замер, крепко сжав чужие волосы в руках, Саша поджал губы, и медленно поднял голову. Взглядом полным боли уставился на него — Ты мне не мальчик на сезон. Ты этого не достоин. Ты этого не заслужил. Ты плохо справляешься со своими обязанностями. Я тебя наказываю. — Тоесть я даже рядом с Яшкиным не стою, настолько я плохой? — Растерянно спросил Саша, — Почему Кертис вас выбесил, а обязан расхлебывать я. Я ведь не ответственный за чужое поведение. — Он тяжело вздохнул, — Вы разве не понимаете, что от вас бегут все как от огня, только из-за вашего поведения? Почему вы не станете к нам добрее. Вы посмотрите на результат того матча, где вы были спокойны. Тут да, который был. Который закончился нашей победой. Хватит над нами издеваться. Пока вы ещё держите контроль над ситуацией, пока вас ещё через день слушаются. Пока вас ещё воспринимают. Вы теряете власть, Роман Борисович. В ваших интересах успокоится и перестать буйствовать. — Он упёрся руками в его ноги, устроившись между них, — Просто послушайте меня. — Я тебя послушал. А теперь заткнись и работай молча.       Саша ударил его по руке и, вырвавшись из крепкой хватки, вскрикнул: — Я ухожу от вас! Ухожу! Я больше не собираюсь тут проводить ни дня. Я расторгну контракт сам. Заплачу по расторжение и просто уйду! — Да кто тебя такого возьмёт? Да кому ты нужен такой. Ты посмотри на себя. Слабый, маленький, сопливый юнец. Ты никому не нужен кроме меня.       Саша замер. Он точно такие же слова уже слышал. Рома их говорил Яшкину, когда тот закатил ему истерику при всех в раздевалке. Яшкин выдрался. Ушел. И теперь счастлив. — Уйду куда глаза глядят. Да хоть в Сочи, хоть в Барыс. Уйду. И как можно дальше от вас. С меня хватит.       Рома огрел кулаком Сашу, заставив его заткнуться. Никишин пошатнулся. Рома тут же нырнул рукой в тумбочку. Схватил таблетки, что у него всегда лежали на готове на любой экстренный случай и задрав голову Саши, пока он глотал кровь с разбитой губы, с силой толкнул ему таблетки в рот. Саша вскрикнул дернувшись.       Наркотики. Это чёртовы наркотики.       Он завозился, попытавшись закричать. Рома крепко зажал ему рот рукой, второй держа за волосы. Дернул на себя. Закинул на него ноги, вжав в себя. Саша возился. Старался выплюнуть содержимое. Но вязкие слюни все растворили. Рома нажал пальцами на шею. Саша с трудом сглотнул слюну. — Ты остаёшься. — Шепотом сказал Рома и мягко отвёл руку в слюнях от рта. — Ты больше никому кроме меня не нужен. — Никишин растерянно упёрся руками в крепкие плечи Ромы, смотря на его доброе лицо. Сердце быстро заходилось в ужасе, разгоняя отравленную кровь по организму. — Да ведь, Сашенька? — Я никому не нужен кроме тебя. — Признал покорно Никишин. Голова медленно опустилась. Он шумно потянул слюни в рот. Глаза закрылись. — Ты ведь остаёшься? — Я остаюсь. — Признал Саша, ловя последние остатки сознания. — Я никому кроме тебя не нужен.       Он наклонился к Роме и сам принялся его целовать. Рома с большим удовольствием ему отвечал мягко приобняв. Запустил руку в шорты, и, схватив Сашу за задницу, прижал к себе. Тот лишь завалился на него, издал довольный стон и провалился в тьму.