Два медведя в одной берлоге

Если хочешь уйти — сейчас самое время.

      Сгинуть в пустоте. Медленно открылись глаза. На ресничках замерли капельки. Руки все с разодранными костяшками и синяками сжимали крепко раковину, в которую капала кровь. На нем форма вся в пятнах, местами где-то разорванная. Он поднял голову. На него смотрело бледное отражение испуганного мальчишки. Это он? Наверное он. Ему тут и двадцати, наверное, нет. На нем его форма. Синяя форма с ярко-красной звездой. Чистенькая. Новенькая. Так будет лучше? Наверняка так будет лучше. На плечах мальчишки лежали руки. Запястья опоясывали манжеты рукавов с золотыми запонками. Темный пиджак. Взгляд с трудом поднялся чуть выше. Позади него, маленького испуганного ребенка стоял Роман Борисович Ротенберг. У него было серьезное выражение лица. Дорогой костюм. Властный взгляд. Он — его собственность. — Александр. Надев эту форму ты клянешься мне в верности. Ты клянешься мне, моему городу и моему клубу в верности. Никакой фальши. Никаких отказов. — Его голос звучал так странно. Эхо просто невероятное, словно он стоял в огромном концертном зале. Но нет же — маленькая уютная ванная его старенькой родной квартирки в Москве. Теплый желтый свет создавал уют. — Ты забудешь про все то, что у тебя было. Ты понимаешь это? — Я понимаю это. — Отвечает неуверенно мальчишка, испуганно смотря в свое отражение в зеркале.       Мальчишка видел совершенно другую картину. Такой же он. Уже старше. Не сильно намного. Уже проглядывалась щетина на изуродованном лице. Синяки на скулах, трещины на искусанных губах. Текущая кровь с носа. Покрасневшие белки глаз. Опухшее лицо от вечных слез. След от ошейника на шее. Вся синяя форма драная, вся в темных брызгах и пятнах. Капитанская нашивка поменяла цвет. На плечах все те же идеальные руки. Белая рубашка, темный пиджак, золотые запонки. Позади них — большая раздевалка на новенькой СКА-Арене с мерцающими лампами с холодным светом, от чего все цвета искажались, словно накладывая фильтр киношности. — Я хочу уйти от тебя. — Уверенно сказала взрослая версия Саши. — Я тебе отказываю и ухожу. Я устал. Я больше не могу. — Еще раз я это услышу, — ответил ему Роман Борисович, — это будет последняя фраза, которую ты скажешь в жизни.       На лице взрослой версии Саши появилась озлобленная улыбка. Ребенок испуганно вздрогнул, крепко сжав бортик своей раковины, видя, как одна из рук, что раньше лежала на плечах, изящно отошла в сторону. Словно из ниоткуда в руке появился пистолет. Озлобленный старший Никишин смотрел на свое детское лицо. — Если хочешь уйти, сейчас самое время. Ты сможешь. Ты еще сможешь. Я уже нет. — Он повернул голову, краем глаза посмотрев на чудовище позади себя. — Я говорю тебе нет. Я ухожу от тебя.       Рука тут же приставила пистолет к голове. Раздался выстрел.       Челябинск. Отель, где останавливалась команда СКА.       Захар Бардаков сидел на краю кровати, перебирая в руке телефон Саши, терпеливо дожидаясь его с расстрела. Бедолага. Да что ж он такой бедолага. За него было так страшно. Надо было за него заступиться. Не отпускать его в очередной раз. Пойти самому. Огрести самому. Жалко же ребенка. Жалко. Видно, как он уже едва дышит. Саша выдержал Рому сильно дольше чем Дима. Но его сожгло просто быстрее. Никишин сгорал на его глазах, словно был облит бензином. Надо было помочь. Все ли он сделал? Даже лекарств ему уже нужных купил. Растерянно посмотрел на часы. До игры оставалось все меньше времени. Где его Саша опять? Обычно уже возвращался.       По комнатам шли шумные разговоры. Вот раздался торопливый топот по коридору.       Бардаков почувствовал себя сильно хуже. Желудок начал сильно болеть. Он обнял живот, склонив голову крепко закрыв глаза. Тревога за Сашу? Отравление? Саша всегда говорил, что тревога чувствуется именно так. Тошнота разрастается. Появляется дрожь в руках. Сознание угнетается. Как же ему становится хуже. Где его Саша? — Ребята, пошлите, автобус приехал. — Раздался спустя долгое время голос помощника главного тренера. — Двадцать минут вам. — Погодите! — Раздался голос Дедунова в коридоре, — Там Серебру плохо стало. Он уже минут десять назад ушел блевать, и так и не вышел. — У нас Гриц тоже. — Отозвался Алистров.       Бардаков почувствовал острую резь в желудке. Она завалила его на пол. Он жалобно вскрикнул, и перевернулись на бок, начал жалобно скулить от боли. Ему сильно хуже. Нет, это явно не тревога. Услышав его жалобный вой, в комнату ввалился Толчинский. Сережа тут же подбежал к Захару, что весь покраснел, поджав ноги, и, дернув его за руку, сказал: — Быстрее! — Поторопил его друг, — Быстрее, блять! Траванулся тоже! Давай, пошли, я тебе помогу.       Захар с трудом пополз за ним. Но боль повисла тяжелым грузом на конечностях. И на пару метров не смог отползти. Ослабленная рука выпустила чужой телефон с разбитым экраном. Он завалился на пол. Не тревога. Не отравление. Кажется он умирает. — Фалька! — Вскрикнул Толчинский. — Степа помоги!       Фальковский торопливо зашёл в номер и, подхватив Захара на руки, дотащил его ванной комнаты. Сережа не стал церемониться и тут же сунул пальцы ему в рот Захара. Его начало выворачивать. — Это пиздец. — Растерянно сказал Степа, мягко уложив Захара на пол, крепко держал его за воротник футболки, пока мальчишка, положив руки на белый ободок, лишался всего содержимого желудка. Темно-синяя футболка быстро намокала от пота. Его всего лихорадило. — Серега, кажись это не просто так. — Ты че, думаешь, что нас Трактор траванул? — Удивлённо спросил Серёжа, смотря на высокого защитника. — Это совсем мерзко будет. — Я не думаю на Трактор. Там у всех мозги в голове есть. Я думаю на РоРо. Он-то уходил нормальный. — Фальковский задумался. — Погоди. Я вот этот салат даже есть не стал. Я только суп поел. — Я тоже только суп съел. — Серёжа пожал плечами. — Серебро же у нас всеядный, блять. Вон, неотложка ему в помощь. — Он опустил голову с грустью смотря на Бардакова, — Мне кажется просто в ресторане чет на кухне навернулось. У нас полегли все, кто рыбу эту ебучую ел. Вот Валя только лосося съел, его так же полощет… — Он огляделся, — Где, блять, Никишин опять?!       Врач зашёл в раскрытый номер. С грустью уставился на Бардакова, что продолжал избавляться от содержимого желудка. Захар с трудом уже что-то понимал. Мутная жижа быстро выливалась. Зеленоватый цвет сменился на желтый. — У-у-у, так, этого тоже… Уже вот до желчи дошло. — Врач присел рядом с Бардаковым. Осторожно осмотрел его. Мальчишка покрылся ледяной испариной, весь, кажется, зелёный уже, мелко трясущийся и задыхающийся. — Захар, понимаешь хоть что-то?       Бардаков закатил глаза и с грохотом рухнул на кафель в ногах у Фальковского. С приоткрытого окна был слышен вой сирен скорых. Пару уже точно уехало. Толчинский обеспокоенно смотрел на Фальковского. Степа неловко сложил руки в замок перед собой и пожал плечами. Что было делать — не ясно. Игра через четыре часа. Кажется ситуация становилась только хуже. У них, кажется, большие проблемы. — Блять. — Мужчина тут же торопливо набрал кого-то в телефоне и сказал, — Ещё одному неотложку надо. Бардакову сильно хуже. — Он нахмурился, слушая чью-то торопливую речь в телефоне. — Ротенбергу надо сказать. У нас уже троих увезли с подозрением на острое отравление. — Мы не пойдём. — Тут же сказал Толчинский, неловко потоптавшись рядышком. — Идите сами к этому уроду. — К счастью — это не моя работа. — Улыбнулся им врач, — Паспорт найдите мальчишке.       Фальковский тут же ушел с ванной. Врач присел рядом с Бардаковым, внимательно следя за его состоянием. Приложил руку к шее.       Этажом выше в номере Романа Борисовича раздавались сдавленные стоны.       Никишин, не соображая вообще ничего, пребывая в состоянии прострации лежал с завязанными за спиной руками и на животе. Рома же с большим наслаждением жадно насиловал его, сжав в руках его задницу. Торопливо выхлебал очередную бутылочку из мини-бара. Сам перевернул Сашу на бок, продолжив свое приятное времяпровождения. Едва он кончил, и, шлепнув Сашу по заднице, мягко вышел. С отвращением снял презерватив. В номер раздался громкий стук.       Саша лежал с приоткрытым ртом, с которого текли пузырящиеся слюни. Глаза с расширенными зрачками уперлись в белоснежный потолок. Мысли — словно скомканная вата испачканная в мазуте. Ни одной не достать. Странная прострация в организме. В голове только и был голос Яшкина. — Уходи. Уходи, Саша. — Повторял теплый голос Димы в голове, — Если хочешь уйти — сейчас самое время. Уходи. Уходи, Саша.       Ротенберг раздраженно выдохнул. Скинул ноги с кровати. — Блять, табличка для кого висит?! Сказал же, что мы потом сами доедем. — Он уставился на связанные, слегка посиневшие руки. — Роман Борисович! — Вскрикнул помощник главного тренера, — Это очень срочно.       Рома с неохотой накинул рубашку и надел быстро трусы и штаны. Застегивая ремень на ходу, пошел открывать. Мягким жестом пригладил слегка мокрые волосы, приведя их в привычную прическу. — Че, блять, надо опять?! — Он уставился злобно на помощника, с трудом восстанавливая дыхание. — Извините, Роман Борисович, — Растерялся помощник от громкого крика. — появилась большая проблема. У нас Грицюка, Серебрякова и Бардакова увезли на скорой неотложной помощи. Ещё шестерых сейчас врачи стабилизируют. Роман Борисович, большая часть команды не сможет даже из отеля выйти без тревожного мешка.       Ротенберг тут же раскрыл рот, не проверив ему. Застегнул рубашку. Тут же отпихнул его от себя и пошел быстрым шагом до лифта. Помощник бросился за ним. Рома явно не поверил словам. Грозно выйдя из лифта этажом ниже быстро пошел до ближайшего же номера. Его тяжелые шаги разбудили во многих страх. Те, кто еще казался адекватным, тут же пожалели об этом. Толчинский забился в угол номера, провожая взглядом спины врачей скорой.       Главный тренер тут же вжался в стену, следом отпрыгнул и помощник. Крепкие мальчишки в форме скорой неотложной помощи торопливо несли носилки. Рома проводил молча взглядом Бардакова. Поджал губы. В голове моментально появилось пару мыслей. Пропустив траурный кортеж, удостоверился, что Захара не вынесли ногами вперед, и все же дошел до номера. Тут, вроде бы, оба вратаря жили. Ну да — судя по сумкам, он угадал. Остановился на пороге ванной. Мойсевич сидел на коленях перед унитазом в покрывшейся мокрыми пятнами футболке, неловко поджав ножки. Скривился от отвратительного аромата. Вышел, засунув руки в карманы штанов. Пошел до следующей распахнутой двери. Тут один из помощников врача отпаивал едва соображающего Хайруллина мутной едкой жижей. Сам же Марат едва ли понимал что происходит, сидя как бесчувственная кукла. Рома растерянно вышел и встал в коридоре. Врач с помощником подошли к нему. — Нам последний шаг остался. Мы не можем проиграть сейчас. — Он нахмурился, — Сказали… Троих уже увезли. — Уже четверых. Рендулича тоже увезли перед Бардаковым. — Врач пожал плечами, — Предположительно еда. Больше нечем. Слишком большой радиус. Роман Борисович… Мы всех обошли… — Он замялся, пытаясь подобрать нужные слова. — Никишина нет, неизвестно в каком он состоянии. — Неуверенно сказал помощник. — Нормальный он. — Рома отмахнулся, — У меня он. Мне плевать. Нам надо выйти на игру. Я не могу сейчас поехать на арену с одним Никишиным. Делайте с ними что хотите, хоть рот, хоть жопу скотчем заклеивайте, но чтобы команда играла максимально в большом составе. — Роман Борисович, это будет тяжело. Много кому сильно хуже со временем становится. — Врач уперся, — Я не могу их выпустить в таком состоянии на лед. — Тогда будешь уволен! — Вскрикнул Рома. — Нахуя ты всрался тогда мне, если ты элементарных вещей сделать не можешь?!       Врач замолчал, с непониманием смотря на главного тренера. Помощник тяжело вздохнул, попытавшись не выдавать эмоции. — Ты че уставился?! Тоже на улицу хочешь?! — Зарычал Рома. — Я зачем вам такие деньги плачу?! Это приказ. Все, потери четверых мы не заметим. С остальными делайте что хотите, но выведите их на лед.       Он тут же заткнулся. Повернул голову и осторожно заглянул в один из номеров. Хайруллин завалился, потеряв сознание. Бедолага еще и об кровать приложился при падении. Врач тут же дернулся на помочь. Ротенберг же одарил недовольным взглядом помощника и пошел до лифта, уехав к себе на этаж. Вернулся в номер. Раздраженно захлопнул дверь. Какая сука осмелилась это сделать?! Какая мразь решила потравить ему всю команду?! Он снял с ненавистью рубашку, швырнув ее на пол. Выхватил из мини-бара очередную бутылочку. Мартини. Раскрутив крышку, начав жадно хлебать алкоголь, пошел не глядя по номеру. Выдернул из штанов ремень. Встал около кровати. Бросил на пол уже пустую бутылочку. Вытер губы об руку.       Никишин лежал сжавшись в комок, отвернувшись к нему спиной. Весь в синяках и шрамах. Закрыл голову руками. Рома шумно выдохнул. Надо было успокоится. Он медленно обмотал руку краями ремня. Размахнувшись, со всей силы ударил Сашу. Тот даже не вздрогнул. На коже моментально проступил ярко-красный след. Роме стало сильно легче. Еще раз размахнувшись, нанес еще один удар по оголенной ноге. Ослабшая кожа треснула. Проступила кровь. Но Саша продолжал не сопротивляться.       Время быстро уходило. Врачи с трудом приводили команду в порядок. Из адекватных — человека четыре, да и тем уже было тошно видеть, как всех выворачивает. С горем пополам запихались в автобус и все же отправились на стадион. Ротенберг же, схватив Никишина за волосы, столкнул на пол. — Никишин, слушай мою команду.       Саша встал покорно на колени, уперевшись руками в пол. Опустил голову, зажмурившись. — Мы сейчас собираемся и едем на игру. — Рома опустился перед ним на колени, мягко принявшись поглаживать по волосам. Саша перед ним сидел с трудом делая каждый вздох воздуха. — Ты великолепный хоккеист. Ты меня слушаешься. Ты атакуешь при каждой любой возможности. Ты бережешь своих. Ты защищаешься и не даешь никому и шага ступить за свою синюю линию. Ты справишься. Ты у меня молодец. Покорный. Понимающий. Слушаешься меня. Команда принята? — Команда принята. — Прошептал Саша. — Мы должны победить. И ты сделаешь для этого все. Команда принята? — Команда принята. — С трудом сказал Никишин, совершенно ничего не соображая. — Я буду слушаться, хозяин.       Рома мягко приподнял его голову и наградил его властным поцелуем. Саша довольный отвечал, положив руку на его запястье. Рома поднялся с пола. Ногой швырнул ему его вещи, и сам принялся одеваться.       Последняя машина быстро доехала до ледовой арены. Ротенберг вошел в раздевалку. Игроки уже сидели в игровой форме, обнимая кто живот, кто ноги. Ни один уже не был нормальным. Рома осуждающе осмотрел всех. Толчинский, прикинувшись умирающим лебедем, хотя чувствовал себя вполне нормально, испуганно уставился за спину главному тренеру. Никишин вошел в раздевалку следом, с размаху захлопнув за собой дверь. Он был максимально серьезен, хоть и весь побледневший. — Степа, — шепотом сказал Сережа, подергав сидящего рядом защитника, что склонился к полу, сам разыгрывая роль отравившегося так, словно играл в Мариинском театре. — Никиша под наркотой.       Фальковский медленно поднял голову и с опаской уставился на Сашу, что вихрем прошел мимо, грозно топая ножками. Ни слова им не сказал. Никак не улыбнулся и не поддержал. — Пиздец. — Прошептал Степа, тут же склонив обратно голову. — Он все-таки сломал его. Это просто пиздец. — Может Яшку позовем помогать, если они еще тут? — Толчинский помотал головой, — Степа, нам надо с ним что-то делать. Он же его убьет. Это же не Яшкинкс, который выдерживал долго играть под дозой. В прошлый раз Никишину трех игр хватило, как он упал с передозировкой сразу в реанимацию. — Я понимаю. — Возмутился шепотом Фальковский. — Ты что, предлагаешь Яшкинксу забрать нашего Ники себе? А мы как играть будем без него, ты подумал? — Мне уже все равно, что мы отлетим сейчас от Трактора. Пускай этот Трактор сам как хочет ебется с этим ебаным Ак Барсом. Даже представлять не хочу что будет, если мы реально на них выйдем. — Да пизда нам будет. — Спокойно ответил Степа. — Я думаю, если Яшку и звать, то тогда чтобы просто рядышком был. Бардака-то увезли. Никишин без него как без рук. Ты помнишь, какой Яшкинкс был бешенный, когда Жафяров с простудой свалился? Это пиздец, он же тогда в коньках по потолку бегал — его никто не мог успокоить. — Он кратко посмотрел на друга. — Ладно. Давай я напишу кобыле, вдруг прибежит, жеребенка своего забе… — Че сидим?! — Ледяным тоном спросил Никишин.       Фальковский медленно разогнул спину. Саша стоял перед ними злой, как бык, состроив недовольную рожу. Взгляд бегал, не в состоянии ни за что зацепиться. Руки в крагах крепко сжаты в кулаки. Толчинский поджался от страха, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать скулить. Грозный широкоплечий капитан стоял загородив весь свет. — Я спрашиваю че расселись?! — Вскрикнул Саша. — А ну на лед, уроды!       Хайруллин, забыв от страха про тошноту и диарею, схватил клюшку и бросился бежать, едва не сбив Ротенберга с ног. Фальковский только потянулся за клюшкой, как Никишин громко зарычал, оскалив белоснежные зубы. — Я не ясно выражаюсь?!       Он уже было замахнулся кулаком над Сережей, как тот просто схватил коньки и босиком побежал вон с раздевалки. Фальковский бросился за ним. Никишин задыхался от переполняющей его злобы. Раздевалка оказалась пуста. Все от него разбежались. Он тут же развернулся и пошел на выход. Рома улыбнулся ему и сказал: — Молодец, Саша. Ты правильно все делаешь.       Раскатка проходила на высоких скоростях. Ребята в синих шортах только и успевали отпрыгивать от Никишина, который то и дело как-то их цеплял и всячески ругал. Притормозивший на красной линии Ткачев обеспокоенно уставился вперед себя. Как много народу у них нет. И этот мальчишка капитан раньше был совершенно другой. То стоял и хохотал, то обнимался с кем-то и кидал шайбы за борт, а сейчас даже не улыбнулся ни разу. Рядом с Володей затормозил Калинин. — Чего такое? Нашел чего интересного? — Тут же спросил капитан. — Их сильно меньше. — Растерянно сказал Володя, и, кратко глянув на притормозившего рядом Кравцова, тут же сказал, — Серебрякова нет на воротах. Даже на льду нет. Только один этот Мойсевич, который еще странно себя ведет. Бардакова не вижу… Грицюка не вижу… — Рендулича тоже нет. — Согласился Виталя, поддержав друга, — Да, они все еще какие-то бледные… Пару раз Хайруллин куда-то торопливо убегал, словно… — Не благодарите. — Спокойно ответил Калинин. — Мы обязаны сегодня выиграть.       Он поехал дальше на раскатку. Ткачев тут же повернул голову и вопросительно уставился на Кравцова. — Че это было ща за «не благодарите»?! — Растерянно спросил Виталя, — Я не понял, потом еще раз не понял… — Я тоже не понял. Он им, по лучшим заветам Казанского Ак Барса, ноги переломал? — Володя вытянул руку и осторожно цепанул Никишина, — Санька… Иди на пару секунд полялякать.       Никишин затормозил перед ними. Кравцов испуганно уставился на него. Саша оскалил зубы, недовольно рыча, весь насквозь мокрый. — Хули надо?! — Да я так… — Ткачев сам растерялся. Где этот милый солнечный ребенок под двадцать первым номером? Что за мутировавшее исчадие ада? Что за помесь Яшкина и Радулова перед ним. — А где Барди твой? — Не твое дело, урод.       Никишин резко отпихнул его от себя, да так, что Виталя едва удержал Володю на коньках. Тут же развернувшись, торопливо уехал, заодно огрев клюшкой Фальковского, что решил попить водички, пока ему меняют клюшку. — Чего урод-то сразу. — Грустно сказал Ткачев. — Ну вырос я таким. Урод… — Что-то с ними не так. Я никогда Никишина таким не видел. Но я… только слышал о таком… И ты тоже слышал. — От Ткачева. — Согласился Ткачев. — С Авангарда. Та их история про конец нового года. — Оба парня уставились на срывающегося на крик Никишина, что кинулся на Мойсевича, что с трудом держался чтобы не сблевать прямо на лед, — Я… боюсь ошибаться… но… — Никишин наелся наркотиков. — Растерянно ответил Кравцов. — Это пиздец. Он же неуправляемый теперь. — Надо ребят предупредить осторожно. И так, чтобы Калина не услышал. Я потом кого-нибудь поймаю в уголке, спрошу, какого черта. — Ткачев повернул голову, и, вытянув клюшку, крюком зацепил Шабанова, торопливо пробегающего мимо. Максим на вираже влетел в спину Кравцову, и, не став с этим ничего делать, просто обнял его, уткнувшись мордой в номер. — Шабан! — Это я. — Максим скромно выглянул из-за чужой спины и уставился на Никишина, что стоял уперев руки в бортик, пока Рома перед ним что-то ему увлеченно рассказывал, положив руку на плечо, — О нет. Наш ребенок маленький. А чего он злой такой, перепуганный… Кто обидел? — От ребенка слышу. — Кравцов слегка повернул голову, — Осторожней будь. Никишин, кажется, наркоты нажрался. Хуй знает насколько сейчас неадекватный. — Понял. — Растерянно сказал Максим, остановив взгляд на двадцать первом номере. — Жалко мне его. Я… — Максим, нет! — Вскрикнули синхронно Ткачев и Кравцов.       Максим им ничего не ответил. Раскатка быстро закончилась и команды уже пошли говориться к игре. Никишин встал в раздевалке около своей лавки, и молча смотрел за тем, как периодически кто-то подскакивал и убегал, зажав рукой рот. Ни слова ни сказал. Его сдавленное дыхание тяжелым грузом ложилось в душах игроков. Давно в раздевалке не было так тихо. — Послал же господь испытания. — Недовольно бубнил Хайруллин, решив перевязать конечек. — Господи, я не самый лучший твой воин. — Взмолился сидящий рядом Зыков, сидя склонившись к полу, с трудом перебарывая желание умереть прямо сейчас и прямо здесь, — Еще одно такое испытание и мы встретимся с тобой сильно раньше.       Фальковский спрятал руку с телефоном за спину Толчинскому, который трясущимися от страха руками пытался в тысячный раз замотать крюк клюшки, испуганно смотря на спину Саши, что откидывал на него грозную тень. Степа попытался максимально обширно описать ситуацию с происходящим пиздецом кобыле. Уж Яшкин точно придумает чего с этим дальше сделать. Сережа чихнул, и Степа, испугавшись этого, выронил телефон.       Звук падения моментально вызвал гробовую тишину. Зыков замер раскрыв рот. Хайруллин замер подавая ему бутылочку с водой. Притихли и Алистров с Дедуновым. Полное молчание. Было слышно как лампы гудят над головой. Вся команда, словно в детской игре на «раз-два-три, морская фигура замри!» замерла. — Раз, два, три. — Прошептал зажмурившись Толчинский. — Я считаю, ты смотри.       Никишин медленно сжал руки в кулаки. Сережа побледнел, увидев, как грозная фигура капитана приходит в движение. Мысленно поблагодарил семью и любимый город за все. Саша медленно повернулся к ним лицом. Фальковский зажмурился, уткнувшись носом в двадцать восьмой номер. Сережа не дышал от страха, мысленно уже поблагодарив и полный состав Авангарда, и уже зашедший мыслями за ЦСКА. — Я что, — Ледяной тон в голосе Никишина пробудил в парнях мелкую дрожь, — не ясно выражаюсь?!       Дедунов осторожно стащил с ног гетры, беззвучно указав Алистрову на капитана. Тот торопливо закивал. Стянул свои, следом без единого звука взяв изоленту. — Я что, блять, тысячу раз, — Он начинал явно серьезно злиться. Фальковский разучился дышать, боясь двинуться лишний раз. — должен говорить о том, что телефоны в раздевалке запрещены?!       Никишин резко выхватил клюшку из рук Зыкова. Только замахнулся ей, словно топором, над Сережей со Степой, как Дедунов с Алистровым тут же кинулись на него. Паша перекинул эластичную ткань гетров на шею и резко дернул Сашу на себя. Володя подставил подножку. Никишин с грохотом перевалился и очень неудачно упал на спину. Они вдвоем тут же кинулись на него и, схватив за руки, вжали в пол. Зыков с Хайруллиным подскочили помочь. С трудом вчетвером смогли удержать Сашу, что начал бесноваться. Никишин сорвался на истошный громкий крик, забившись в истерике. Удавка на шее затянулась чуть сильнее.       Толчинский с Фальковским тут же выдохнули, осознав, что беда прошла мимо. Степа поднял телефон и отправил наконец сообщение. Никишин со всей силы резко взмахнул ногой, скинув с нее Валю Зыкова. Дернул руками, да так, что в руках у Дедунова с Алистровым осталось только по одной краге. Резко подскочил рывком на ноги, громко заорав: — Я что, не ясно выражаюсь?! Вы что себя ведете как уроды моральные?! — Саня, заткнись, заебал. — Дедунов, успев подняться на ноги, с размаху ударил Сашу по морде кулаком. Хайруллин едва успел присесть, как Саша, перевалившись через него, упал без сознания на пол. — Вы че, нахуй, как из ада вылезли с Яшкиным. — Он потряс недовольно рукой. — Я че блять, долго вас успокаивать буду. То один орал, как бешенная сволочь, то второго забирать начало.       Они вчетвером связали его по рукам и ногам. Крепкие защитники оттащили его подальше в раздевалку. На лице Саши растекался очередной синяк. — Дед, ты старший. — Шумно выдохнув сказал Толчинский. — Делать-то чего нам опять?! — Да план все тот же. — Он взвыл, — А не, погодите, без меня. — Он торопливо скрылся в туалете, — Валя крайний!       Зыков испуганно похлопал глазами. Команда уставилась на него. — В душе не ебу что делать. — Он почесал затылок, — Ладно, похуй, импровизируем.       Все пошли в растерянных чувствах на лед. Последние двое защитников волочили под белые руки Пашу Мойсевича, что последние двадцать минут и разогнуться не мог от острых резей в животе. Будто лезвий наглотался. Приказ был дан — вывести максимальное количество игроков в команду. Приказ был выполнен так, как понят. Понят как попало.       Ротенберг молча осматривал каждого своего игрока внимательным взглядом. Нахмурился, когда не увидел Никишина. Положил руку на плечо Дедунову, что с раздражением вытирал едкие слюни с губ об рукав и спросил: — Капитан наш где? — Блевать ушел. — Паша скинул руку главного тренера с себя, — Не надо так делать. Я вам не Никишин.       Рома скривил недовольное лицо. Нахмурившись наблюдал за происходящим на площадке. Спустя десять минут и одну забитую шайбу Трактором Рома понял — с его помощником что-то не так. Растолкав плечами всех, скрылся в коридоре, пока шла коммерческая пауза. Зашел в раздевалку. Тут же его взгляд заметил Сашу, что сидел на полу, недовольно рыча. Его руки и ноги были связаны, так же как и рот, гетрами. По лицу текли соленые слезы. Он поджал ноги в коньках, уперев взгляд в пол, совершенно ни на что не реагируя. Появление Ромы перед ним не вызвало никакую реакцию.       Никишин цеплялся за остатки адекватного состояния. Оно выбивало из него градом текущие слезы. Но организм был в ярости. Он обязан подчинится. Его всего ломало от этой двойственности. Теплая рука Ромы мягко стянула с его лица гетры. Мягко стерла слезы. Рома наклонился и принялся его целовать. Рычание тут же утихло. Организм расслабился. — Тех, кто с тобой так поступил, ты не жалей. — Попросил Рома, мягко развязывая путы с ног и рук, — Ты можешь подставить их. Можешь толкнуть под врагов. Ты у меня молодец. Ты справишься. Ты же никуда не уйдешь? — Я никуда не уйду. — Растерянно сказал Саша, остановив пустой взгляд с бегающими зрачками на металлический значок на лацкане пиджака. — Я послушный. Выпусти меня. Я подчиняюсь.       Рома мягко стянул все оковы и с трудом поднял Сашу на ноги. Никишин неловко потоптался в конечках, став выше Ромы. Ротенбергу пришлось приподнять голову. Как-то он проморгал, как маленький щупленький московский ребенок в его руках вырос в такую лошадь. — Иди. Покажи им кто тут главный.       Никишин, как послушная лошадь, послушавшись приказа, пошел грозно цокая ногами в коньках на выход на лед. Рома едва успел за ним. — Сука, чтоб тебе всраться. — Разочарованно вздохнул Дедунов. — А так все хорошо начиналось.       Капитан соскочил на лед, и, грозно прокручивая клюшку в руке, поехал до своих. Кравцов попятился назад, побоявшись, что еще и ему за что-нибудь прилетит. За счет два-ноль например. Он же сделал его таким. Виталя растерянно шмыгнул носом. Только пересекся взглядом с разъяренным Никишиным как спрятался за спину Яруллину, которого на смех разбирало.       Первый период закончил свои десять минут довольно быстро. Игроки чаще убегали с лавки в раздевалку, чем на лед. Роман ничего не мог с этим делать. Заметил более менее тех, кто еще подавал признаки адекватности. Не уходящий со льда Никишин бесил как своих, так и чужих. Он лез в борьбу, лез в чернуху и в грязь, бросался оскорблениями. Но цапал и своих и чужих. Счет не изменился, и обе команды так и ушли со счетом два-ноль.       Максим Шабанов был обеспокоен тем, что лицезрел половину первого периода. Не стал слушаться «старших» которые советовали ему не лезть в чужую команду. Он так не мог. Жалко ему было этого ребенка. Почапал быстрым шагом до чужой раздевалки. Большая часть команды прошла мимо него. Очень удобный уютный закуток здесь. Даже не видать его толком. Он вытянул руку и, схватив Сашу за белый рукав, тут же сказал: — Никиша, давай поговорим?       Саша замер перед ним. Он громко рычал. С трудом делал каждый вздох. С него ручьями лился пот. Весь бледный в красных пятнах. Ему явно не очень хорошо. — Че надо?! — Саша, я боюсь за тебя. — Обеспокоенно сказал Шабанов, задрав голову. Большая разница в росте делала ситуацию немного комичной. — Ты как себя чувствуешь? — Я себя не чувствую. — Спокойно ответил Никишин, — Мне запретили.       Максим растерялся. Слезы? Правда ведь они. У него глаза покраснели. Он весь был словно разъяренный дикий зверь. А с покрасневших глаз потекли слезы. У него сердце заболело. — Где Бардаков? Почему его нет рядом?       Никишин замолчал. Крепко сжал руки в кулаки. Шабанов нисколько его не испугался. Ротенберг, уходящий последний со льда, задержался. Услышал разговоры. Заметил, как его капитан стоит с кем-то разговаривая. С кем-то в черной форме. Так нельзя делать. Он всунул руки в карманы штанов и медленно подошел к ним. Увидел Шабанова перед собой. Максим растерялся и побледнел. — Чем заняты? — Мило улыбнувшись спросил Рома. — О чем болтаете?       Максим застеснялся и замолчал. Поджал губы. Тут же перевел взгляд на Никишина. Саша начал тихо рычать. — Это видимо ты решил всю нашу команду отравить. — Рома отрицательно покачал головой, и, вытянув руку, мягко коснулся плеча Саши, — Ники, это плохой мальчик. — Шабанов распахнул от ужаса глаза, медленно попятившись назад, — Ники, взять. И не жалей его. — Нет, нет, пожалуйста! — Вскрикнул Максим, — Это не я! Это Калинин! Это все он!       Он тут же сорвался бежать. Никишин помчался за ним. Шабанов вскрикнул от ужаса, пока за ним неслось тяжелое неповоротливое чудовище. Родную арену хорошо знал. Резко завернул. Никишина ноги не удержали. Он влетел в стенку и рухнул на пол раскинув ноги. Шабанов же, задыхаясь, продолжил удирать. С двух ног заскочил в раздевалку, и, резко выдохнул. Рывком дернулся назад, и подпер собой дверь, из-за которой послышались громкие оскорбления. Шабанов молчал. Вся команда вопросительно уставилась на него. Ткачев обеспокоенно убрал бутылку от рта, смотря на то, как Максим задыхается, уперев руки в ноги, сгорбив спину, подпирая ей дверь. — Никишин ебнулся. — Взвыл Максим. — Господи, блять, я думал я рожу… — Мы не определились еще как назвать новорожденного. — Кравцов попытался разрядить обстановку шуткой, прекрасно понимая к чему все ведет. Судя по недовольной роже Калинина — делать это было не менее опасно, чем контактировать с чужим капитаном. — Не надо никого рожать.       Виталя протянул ему бутылку с водой. Шабанов уселся к себе на лавку и начал жадно хлестать воду. Кравцов же, сделав вид, что забыл что-то в коридоре, ушел из раздевалки. Увидел прекрасно торчащие ноги из-за одного из поворотов. Знакомые коньки. Это Никишин. Прислушался. Услышал едва слышимые всхлипы. — Калинин, значит. — Растерянно сказал Рома, подходя к Саше, что лежал перевернувшись на живот и тихонько плакал. — Ники, послушай мой голос.       Виталий очень осторожно выглянул из-за угла. Распахнул глаза. Ротенберг мягко присел на колени перед Сашей. Достал пару таблеток из пиджака. Вложил их в приоткрытый рот своего капитана и сказал: — Кушай, маленький. Сладости. Они сделают тебя сильным. — Он провел рукой по мокрым волосам Саши, — Ничего. Убьем значит мы с тобой этого Калинина за непослушание. Значит, как команду довести до полуфинала это он хочет, — Рома задумался, рассматривая Никишина, что притих, закрыв голову руками, — значит… как себе место в команде Москвы выбить, это он хочет. А как насильно проигрывать, так уже нет. — Рома опустил голову и сказал, — Ники, убей этого Калинина на льду. Команда принята? — Команда принята. — Покорно ответил Саша, поджав ноги в коньках.       Кравцов тут же спрятался за угол, чтобы Рома его не заметил. Услышал тяжелые шаги ног в коньках и следом шарканье ботинок. Беда.       Начался второй период. Команда хозяев выглядела очень грозно на фоне умирающих и задыхающихся ребят из Петербурга. Все больше гостей города продолжали косить острые боли и последствия тяжелого отравления. Команда лишилась Зыкова, который не смог разогнуться от болей, а следом лишилась и Алистрова. Никишин же играл сразу за двадцать пять человек, включая вратаря, который не был в состоянии даже резко с щитков подскочить. Саша ловко подставлялся под точные удары чужих игроков. Шайба больно прилетала в тело, но он, словно ни в чем не бывало, подскакивал и бежал дальше.       Вот его борьба дала результаты. Один четкий пас на Хайруллина, и Марат, с трудом стоящий на ногах, с плывущим взглядом, поражает ворота Фукале, не дав ему уйти с сухарем в этот прекрасный вечер пятницы. На середине периода Никишин, весь перекошенный, озлобленный, увидев, как шайбой завладел капитан чужой команды, со всей силы приложил его силовым об борт. Калинин рухнул у него в ногах, тут же поджавшись. Саша же выхватил шайбу. Судьи свистнули, увидев прекрасно, как чужой капитан не может сам подняться со льда. Саша влез и начал агрессивно ругаться с судьями. Те с трудом задвинули его на лавку штрафников и тут же закрыли двери, заперев его словно в клетке. Сами же принялись смотреть повтор момента. Трактор-Арена недовольно громко бушевала. Они были недовольны происходящим. Судьи же молча смотрели повтор момента. Мнения сошлись. Один из главных пошел объявлять штраф: — За удар в область головы и шеи, команда СКА, номер двадцать первый, пять и двадцать, удаление до конца матча. — Судья тут же повторил жестом сказанное.       Ротенберг, растолкав бедолаг, перескочил через лавку игроков и тут же принялся ждать одного из судей. Те же приехали вдвоем — по одному было опасно соваться. Никишин же стоял крепко сжав руки в кулаки, уставившись на царапину на акриле. Он уже ничего не соображал. Ничего не понимал. Он сделал что-то плохое? Хозяин его теперь накажет. — Пиздец. — Растерянно сказал Дедунов. — Бля, пацаны, я не могу больше сидеть. У меня будто все кишки разрезаны. — Паша повернул голову, отрицательно покачав головой врачу, состроив гримасу полную боли. — Не могу, бля.       Врач увел его в раздевалку к таким же как и он бедолагам. Мойсевич стоял на коленях в воротах, весь покрывшись ледяным потом, смотря на табло раскрыв рот. Он ничего не соображал. Едва шайбу успевал поймать глазами, как она снова от нее уходила. Повернул голову. Судьи выиграли словесную битву у Ротенберга. Для Никишина матч был окончен. Саша вышел с лавки штрафников. Тут же пошел до лавки запасных. Поймал на себе взгляд Ротенберга. Рома резко вскрикнул: — Плохой Никишин! — Саша моментально поджался, — Будешь наказан! Пошел вон отсюда!       Капитан подчинился и молча ушел. Не дошел и пары шагов до раздевалки, как организм, сдавшись от эмоциональной и физической перегрузки, сдался. Он с грохотом рухнул на пол, даже не успев подставить руки.       Игра продолжала идти. И теперь Мойсевича некому было спасать. Молодой вратарь скошенный тяжелейшим отравлением был чуть эффективнее лопаты. Не смотря на то, что обе команды играли без своих капитанов, команда хозяев льда быстро собралась и взяла себя в руки. Бояться было некого. Того, кого боялись от игры отстранили. И теперь осталось только сиять. За последние пять минут второго периода Ткачев забивает, уводя счет все дальше. Толчинский, решив поймать момент, успел удрать два в одного к воротам Зака. Забил вторую. Своей радостью и четкостью удара по воротам сам себя Роме выдал, что он нормальный. Услышав, что он в третьем периоде со льда уходить уже не будет, разочаровался сам в себе. Ладно, он уже давно не спорил, что он глупый.       Пошел перерыв. Ткачев стоял и разговаривал с капитаном, что стоял приложив лед к виску, о чем-то явно возмущаясь. Кравцов с Шабановым, сговорившись, пошли на поиски умирающего. Калинина было не жалко. А вот Никишина — очень даже. Они вывернули в чужой коридор. Торопливо прошли мимо раздевалки, где из-за приоткрытой двери доносились крики Ротенберга. Максим тут же вытянул руку, увидев знакомые конечки. Они бросились бегом до темного угла. Никишин лежал без сознания в углу вытянув ноги. По лицу с носа быстро бежала кровь. Судя по большому пятну на форме — бежала давно, но никому до него не было дела. А даже кому и было — было не вариант сбежать от главного тренера. Они на счет три сговорились и разом подняли его. — Блять, кобыла. — Взвыл Шабанов, крепко сжав руки Никишина в запястьях, торопливо шагая за Кравцовым, что нес его за коньки, — Ебать он тяжелый. — Да недолго ему осталось. — Едва дыша сказал Кравцов, — Будет потом, как Яшкин, бегать, костями греметь, дурак. Чем думает только. — Ну неужели никому не жалко его? — Растерянно спросил Максим, торопливо волоча тело до раздевалки. — Ну жалко же! — Я так понял что все прячутся за его спину, поэтому это сопутствующий ущерб.       Они усадили его на пол. Максим сбегал за водой. Обратно вернулся с Ткачевым. Все трое встали над Никишиным. — Ну что, какие идеи? — Никаких, я думаю. После игры можно его с собой утащить. — Кравцов забрал бутылку из руки Максима и принялся отпаивать Сашу ледяной водой. — Пиздец. Бедолага. А если у него передозировка будет, чего делать будем? — Он поднял голову, — Трупы хоронить умеете?       Ткачев с Шабановым вопросительно посмотрели на Виталю в ответ. Дружно посмеялись. Пока обсуждали свое, Шабанов незаметно пристроился рядышком с Сашей. Осторожно прижался к нему. — О-о-о, — Ткачев махнул рукой, — растопили твоё социофобное сердечко? Все, пиздец, да? Когда свадьба? — Да идите вы. — Отмахнулся Максим, приобнял Сашу, — Единственный нормальный капитан. — А если я в следующем сезоне стану капитаном, ты все равно этого москвича поганого любить будешь?       Кравцов тут же уставился на Ткачева, не поверив этому вопросу. Максим растерянно шмыгнул носом, но, ничего не став говорить, снова спрятался за Никишина, мягко сжав его ледяную руку.       Раздался вызов на лед. Парни тут же замерли, увидев как у Саши раскрылись глаза. — Никишин! — Сорвался на крик Ротенберг.       Все трое тут же бросились врассыпную, когда Саша дернулся с пола, решив подняться. У него перед глазами все поплыло и потеряло в цветах. Он встал на колени, уперев руки в пол. Его начало страшно тошнить. Он склонился к полу. Услышал властные шаги. Они удушающим страхом отражались в душе. Рома схватил Сашу за горло, рывком подняв с пола. Никишин покорно пошел за ним. Обернулся. Увидел как за ним волочился жеребенок, с трудом перебирая копытцами в цепях. Повернул голову обратно. Растерянно уставился на Ротенберга. — Зачем ты так обращаешься со мной? Я был плохим? Я могу уйти. Давай я уйду? — Ты останешься. — Он привёл его в свою раздевалку и тут же усадил на лавку. — Саша, ждешь тут. — Мне плохо. — Растерянно сказал Саша. — Я хочу уйти. — Я против. Сиди. Это приказ.       Рома молча закрыл раздевалку и торопливо пошел на игру. Злобно уставился на табло. Этот поганый счёт в три-два совершенно не радовал. Надо было что-то делать. Шумели и веселились болельщики Трактора. Распевали радостные песни. Команда, повершившая в себя, еще и без Никишина на льду, расправила свободно крылья. На первых минутах забил Шабанов. Через минут десять забил Глотов. Счёт стал угрожающим. Рома терял людей. Врачи то и дело уводили ребят. С трудом уже можно было два с половиной звена собрать в кучу. Паша на воротах прислонился одним боком к ледяной раме, уставившись пустым взглядом вперед себя. Удушающий приступ мешал следить за шайбой. Он с трудом дернулся в сторону. Робинсон ловко поразил ворота в очередной раз.       Ротенберг уставился на табло. Шесть-два. Упер руки в бока, не зная что делать. Ситуация безвыходная. Он опустил взгляд на сидящих на лавке бедолаг, что сидели с траурными лицами. Все все прекрасно понимали. Он сам виноват. Не уследил. Не был внимателен. А теперь расплатился тем, что придется ехать на седьмую игру. Он махнул рукой, скривившись, когда прозвучала финальная сирена. Ребята с трудом вывалились на лед, поблагодарив из последних сил своих болельщиков «Армейцев с Невы». Рома же пошел задумчиво по коридору. Даже в раздевалку не стал заходить и, сказав помощникам, что они остаются на ночь в Челябинске, а полетят уже только с утра, отправился на выход. Набрал один из номеров и молча слушал о том, как ему отчитываются о состоянии тех, кого увезли на белоснежных каретах с красной полосой. Всех более менее стабилизировали, в кому никто не впал. У него была небольшая вероятность выкарабкаться на седьмой игре. — Ебаный седьмой матч. — Он раскрыл дверь и уселся в машину. Закрыл руками лицо, шумно выдохнув. — В ресторан поехали. Надо выпить. Надо срочно что-то выпить.       Команда собрала кости и тряпье в кучу, отправившись до автобуса. Фальковский крепко держал Никишина за воротник толстовки, ведя его рядом с собой. Саше заклеили рот изолентой, связали снова руки гетрами за спиной, и вели, словно преступника. По другую сторону шел Сапего, крепко держа его за плечо. Мальчишку усадили в самый конец автобуса. Сережа осмелился усесться рядом. Степа уселся на другой стороне и достал телефон уже без страха.       В Екатеринбурге, пока матч еще шел во всю, Яшкин уставился на яркий экран телефона, увидев всплывшее уведомление от Степы. Внимательно прочитал о том, что у них происходило. Большое полотнище текста пробудило в нем жуткий страх за тех, кто ему не безразличен. Он с трудом приподнялся с дивана. — Брукс!       Мэйсек, с трудом раскрыв глаза, развалившись в кровати, с неохотой вылез. Поежился от холода. Укутался в плед с головой и пошлепал до гостинной. Открыл дверь и просунул внутрь любопытную мордочку. Дима тут же обеспокоенно уставился на него, словно пытаясь в его глазах найти какую-то поддержку. Растерянно протянул руку с телефоном. Брукс зашел внутрь. Дошел неспеша до него. Осторожно спросив разрешения, уселся рядышком и уставился в экран. Дима мелко дрожал поджав ноги. В шоке прочитал текст. Поднял голову. Мягко откинул руку с пледом. Дима тут же нырнул к нему в объятия, и, завыв, расплакался. — Я рядышком. — Прошептал Брукс, согревая его своим теплом, осторожно дыша через рот, — Ты боишься за Сашу? — Очень сильно. Я хотел бы помочь… Но они так далеко… — Челябинск не далеко. — Брукс опустил голову, мягко и нежно перебирая пальцами его волосы, согревая своим теплом. — Если хочешь, поедем вместе. Я тоже за него беспокоюсь после всего того, что прочитал. — Мне так жаль, что Саша не выдержал. — Всхлипнул Дима, с трудом держась, чтобы не впасть в истерику. — Я такой слабый. Я же тряпка такая. Как я ему помогу? Как смогу…? — Ты сможешь собраться ради него. Он верит в тебя. Знает, что ты убережешь его. Знает, что ты поймешь его и не осудишь. — Брукс мягко второй рукой провел по жесткой щетине, с грустью смотря на него. — Ты у меня слабенький сам. Сам тяжелый этап переживаешь. Но… вы можете за счет этого оба держаться. — Нужен ли я тебе такой? — Вдруг спросил Дима, приподняв голову, — Да еще и с вот этим неловким табором, где кто в лес, кто по дрова. — Ты нужен мне любым. И я буду любить тебя любым, Дима. — Брукс мягко поглаживал теплой рукой его покрасневшее лицо. — Детишки твои меня не смущают. Ты чувствуешь в себе силы помочь ему? — Нет, но я не могу его бросить. — Дима поднял голову, — Помоги мне собраться. Я думаю, придется ее снять. — Он указал на свою форму пальцем, — Я не смогу сам. Помоги мне.       Брукс кивнул. Дима зажмурился и протянул ему трясущиеся руки. Мэйсек осторожно осмотрел его и принялся раздевать. Медленно стягивал тяжелую форму, что была вся вонючая. Яшкин с трудом дышал через рот, чувствуя, как слезы быстрыми реками потекли по щекам. Молчал, перебирая в голове мысли. Ненавидел себя. Он не может допустить еще одной смерти. Не может лишится своего маленького милого Сашки. — Я не знаю как помогать людям, что только недавно нажрались наркоты. — Признался Дима. — Обычно я был таким. Обычно я впадал в странное состояние с которого выбирался через какое-то неопределенное количество времени, и то, только за счет других. Могу ли я вот такой… зареванный, ослабший и бесполезный подставить плечо своему Саше? Смогу ли я ему помочь вот такой… когда даже назвать его по имени не могу? — Он всхлипнул, стыдливо вытирая слезы, — Саша просил его отпустить. Мой Радулов просил его отпустить. Его голос до сих пор стоит в голове. — Дима растерянно раскрыл руку и помахал ей перед своей рожей. — Вот тут он вот стоит перед глазами. Живой, скалящийся своими остатками зубов.       Голос сломала боль. Дима уткнулся мордой в ноги Брукса и громко заплакал. Брукс сам с трудом держался, чтобы не разреветься. Он должен быть сильным ради Димы. Должен быть. Так ему будет лучше. Так он быстрее выберется из этого страшного состояния. Так ему станет легче. Эта чертова боль, пережевывая которую сам себе делаешь хуже — она ведь так и будет дальше растекаться по психике и отравлять ее. Как на зло у них закончились игры. Бруксу всегда это помогало. Игры тащили его на свет божий. Он подсознательно приучил уже себя — сейчас, пока игр нет, можно реветь, пить, орать, истерить, и оглушающе громко молчать, давая черноте сожрать душу. Как только игры начинаются заново — он обязан быть в лучшей форме. Диме было тяжело это объяснить, да и не факт, что с ним так все сработает, как и с Бруксом. — Хочешь, я попрошу помощи у Анюты с Артуром, а то и у Волчонка? Быть может они чем-то помогут. — Не хочу, чтобы кто-то знал, что мой маленький Ники оступился и свалился. Даже Волку нельзя об этом говорить. — Дима тяжело вздохнул, — Никишин влюбился в него. А Волк никогда не упустит варианта помочь. Если Кертис бросит своего Никиту ради Саши, это сделает всем только хуже. — Он вдруг поднял голову, и, раскрыв глаза, уставился на Брукса. — Я должен справиться сам. Мне доверились. Мне рассказали и попоросили помощи. Значит ли, что мне хватит сил ее оказать? — Он отвел взгляд, с неохотой признавшись, — Вся лига слышала то, что произошло. Все в курсе что случилось. Многие из моего окружения понимают, чем это могло зацепить меня. Я боюсь… — Боишься чего? — Осторожно спросил Брукс. — Боюсь, что Рома не просто так моего Сашку отравил. Боюсь, что он специально это сделал, зная, что я прибегу сломя голову. Боюсь, что на мне зацепят ошейник и завалят на колени. А что… если Трактор проиграет? Тогда мне придется играть против Ромы. Будь Саша у меня за спиной, я был бы уверенней. Но его нет. Зная, что Никишин, что Бардаков, что Толчинский и Фальковский в безопасности, я был бы уверенней. Но сейчас никто из них не в безопасности. Что если это все просто один большой театр. Что если Рома не отпустил меня? Что если… — Рому ты больше не интересуешь. — Брукс пожал плечами, и мягко потянул Диму на себя. Заставил его подняться с дивана. Стянул остатки формы, полностью оголив его тело. — Он нашел себе другие интересы. Он нашел себе другую игрушку. Он отпустил тебя. — Брукс вдруг едва заметно улыбнулся. — Я тебя в обиду не дам. Если позволишь, я буду рядом с тобой и поеду с тобой. — Я бы хотел. — Признался Дима. Остановил взгляд на его светло-карих глазах. — Брукс… Спасибо, что не бросил меня, что терпишь меня… Мне сильно легче, зная, что ты рядом со мной и не осуждаешь меня за странные выходки. — Я тебя за них полюбил. — Мэйсек кивнул. — Я буду рядом пока нужен тебе. — Он мягко наклонился к нему, и Дима сам начал с ним целоваться. С неохотой отстранившись, закрыл глаза, и прошептал в его губы, — Мы остались друг у друга. Я обязан тебя защищать любой ценой. И буду беречь тебя. Ты самое ценное, что есть в моей жизни. И я не готов тебя потерять. Я так долго ждал тебя. — Я останусь рядом с тобой и не буду давать тебе поводов для беспокойства. — Дима обвил его шею руками. — Я люблю тебя, Брукс. — Он поднял взгляд, — Мы можем поездом поехать до Челябинска? Я вижу как у тебя трясутся руки. Не хочу тебя в таком состоянии за руль пускать. — Конечно, Дима. Хоть на ковре-самолете. Поедем, посмотрим как там твой жеребенок справляется. — Если ему будет очень плохо, мы можем забрать его на паузу? — Конечно. Хоть всех. — Брукс кивнул, — Даже не спрашивай. Я в любом случае соглашусь с тобой.