Два медведя в одной берлоге

      В Казани, в квартире Димы Яшкина стоял громкий хохот. Толчинский с Фальковским пихались около кухонного гарнитура, и пока маленький пытался допрыгнуть до кружки, большой отодвигал её ещё дальше. — Не обижай маленьких! — Попросил Брукс, вошедший на кухню. Подойдя к шкафчику, достал Серёже самую красивую кружку. — Держи.       Толчинский показал Фальковскому язык и побежал к кофеварке. Брукс же повернул голову к Саше с Захаром, что сидели друг напротив друга с траурными лицами и опустив головы, словно два провинившихся школьника. Жестом Артуру показал на то, чтобы он всех увёл. Артур же сделал вид, что что-то будет рассказывать Серёже и утянул его вместе с кружкой кофе с кухни. Фальковский заинтересованно поперся за ними. Мэйсек закрыл тяжеленькую перегородку, оставив их втроем, чтобы ни у кого даже шанса послушать не было, и спросил: — Выпить будете или чай? — Меня от слова чай теперь тошнить ещё долго будет. — Саша поднял голову и остановил взгляд на Захаре, — Давай поговорим? — О чем? — Бардаков сложил руки на груди, вжавшись в спинку стула. — О том, как ты мне при всех наврал? Пошел бы ты, Саня. — Я не наврал. — Так, — Брукс все же достал бутылку с вином из холодильника. Следом достал три бокала. Сначала мальчишкам немного. Себе ещё половину бокала следом, — Захар. — Он тут же повернул голову и забрал протянутый бокал, — Постарайся не воспринимать его любые слова в штыки. Дай хотя бы объясниться. Выслушай. Можешь не согласится, но послушать прям желательно. А я вам обоим попробую помочь. Вы мне оба дороги и сильно нравитесь. — Брукс едва заметно улыбнулся, — Постарайтесь услышать друг друга. У вас еще есть время научится отношениям. — В чем мне дать ему объясняться? — Фыркнул Захар. — Опозорил меня и теперь еще что-то хочет. А даже извиняться не умеет. — Когда я успел? — Саша забрал из рук Брукса бокал. — Прости, что сказал это всё так громко и на улице. — Хотя бы вот за это. — Бардаков оттянул воротник худи Торонто и показал перебинтованное плечо. — Или ты, сука, сейчас весь в отца будешь — крикнешь: «я не помню, значит ничего не было!»?       Саша испуганно уставился на его плечо. В душе моментально появилось чувство вины. — Это я тебя? — Растерянно спросил Саша и тут же повернул голову к Бруксу. — Когда я успел?       Бардаков снова опустил руки, поджавшись. Его взгляд остановился на бокале. Он без раздумий разом опрокинул вино, словно это была водка. Саша растерянно сделал пару глотков в ответ. — Ты был не очень вменяемый в принципе. Возможно мы не уследили. Но да, ты его укусил. — Тихий и спокойный тембр голоса Брукса словно не давал мальчишкам права на громкий скандал с битьем тарелок. Он правда был заинтересован в том, чтобы все кончилось хорошо. — И дал по морде так, словно мне мало было прошлого вечера после игры. Забивай, конечно, победный голы, Бардаков, а потом отхватывай по самые… — Он замялся, — Блять, да пошло все нахуй. Я не могу так больше. — Прости, пожалуйста. Я не очень адекватный. — С грустью в голосе сказал Саша. — Я не отрицаю, что этого не было. Но я не знаю почему я так поступил. — Я тебе отказал в том, чтобы дать тебе, и ты не воспринял мой отказ. Как кинулся на меня. — Он приподнял худи уже снизу. Там был чёткий след от пальцев на боку. Саша вытянул руку через стол и приложил её к боку. Следы сошлись идеально. — Сам я виноват. Я понимаю. Но я был не готов к этому. — Пиздец. — Саша растерялся. — Господи блять… — Он закрыл руками лицо. — Прости, умоляю меня. — Жаль, что это нельзя контролировать. — С грустью сказал Захар. — Мне неприятно, когда ты меня трогаешь. У меня, как сказал Кертис, защитная реакция. Сказал, это потом пройдёт. Я просто… — Он повернул голову к Бруксу, что уселся рядышком, подогнув под себя одну ногу, — побоялся… Что будет как в декабре с Волком. Эта картина у меня стоит перед глазами. И я… Я просто испугался. Саше не дать было отпор. И если бы не Дима, он бы и правда забрал свое. — Я не хотел. — Взвыл Саша. — Господи, какое я чудовище. — Он мелко задрожал, — Захар, умоляю… Прости, если это правда получится. Но я пойму, если нет. — Поэтому твои слова, что ты меня любишь, стали вдвойне обидными. — Растерянно сказал Захар. — Только не плачь. Выдохни. — Брукс смотрел на него с грустью в глазах. — Разревешься — станет хуже.       Брукс дотянулся до бутылки. Наполнил бокалы по-новой. Захар протянул свой бокал Саше. Не было никакого смысла обижаться на то, что Саша никак не контролировал. И ведь даже наркотики, из-за которых он стал таким, он съел не по своей воле. Никишин растерянно сжал свой бокал. Звонко отбил стекло об стекло. Мальчишки синхронно ещё раз выпили содержимое. Брукс едва заметно улыбнулся. Захар больше не закрывался. Распрямил плечи. Ему немного стало легче. Он им гордился. Этот бедолага ему его напоминал. — Я… — Саша положил обе руки на стол и тут же уставился на Брукса. — Как мне понять где любовь, а где привязанность? Как мне найти эту грань. — Этим же самым вопросом Дима задавался все первое полугодие. Ты должен понимать, что у Кертиса такая аура. Он помогает, всегда склоняет голову. Не отказывает и всегда ласков. Он не только к тебе такой. Он и ко мне такой, и к Диме и много-много к кому. — Брукс подпер голову. — Ответь себе на вопрос — если бы Кертис относился к тебе холодно, если бы отказывал тебе и не откликался на твой зов о помощи — ты бы продолжал к нему относится хорошо? — Саша растерялся, вопросительно уставившись на Брукса. — Вот ты видишь пример моих отношений с Димой. Яшкину плевать как я себя чувствую, он сам у себя на уме, никак меня не поддерживает и руку помощи не протягивает. Это началось ещё до того, как Радулова не стало. Вот ты бы вынес такое от Кертиса? Вот ты бы продолжал бегать около него, спрашивать что-то, интересоваться, все ли хорошо. — Я не уверен. — Честно признался Саша. — Но вот с ним уверен, что да. — Его пальчики указали на Захара. Бардаков удивился его словам. — Ты меня уже за сегодня заебал с вопросами что не так и кто меня обидел. — Захар едва заметно улыбнулся. — Мамаша блять. — Я переживаю. — Признался Никишин. Тут же повернул голову. — А… А как же ты тогда себе на этот вопрос ответишь? — Я его люблю. А он, кажется, совсем меня нет. — Брукс растерянно пожал плечами. — Я сам буду разбираться. Хотя… Кажется тут не в чем разбираться. Очередные тупиковые отношения. Волк был прав. Пора сваливать. — Он пожал плечами и остановил взгляд на Захаре. — Есть силы что-то сказать? Или потом? — Я не уверен, что это стоит говорить. Как Кертис говорит — всему свое время. Пока нет. — Захар подпер голову рукой, смотря на Сашу. Тот лишь немного покраснел, поджав губы. — Да ладно тебе смущаться. Мы не первый год вместе играем. Я думаю, это тоже переживём. — Я вот, — Саша повернул голову к Бруксу, — все думаю над твоими словами. Ты ведь не просто так пизданул про то, что будешь с нами играть. — Я поражён, что Никита не против Волка нам отдать. — Поддержал его Бардаков, — Хотя он прекрасно знает, что Кертис вытворяет с Ромой. И то… Какими силами все удирали в последний вечер — надо отдать Волку должное. Он у тебя молодец. Не знаю, какими силами он отвлек Рому, но все спаслись. Сбежали за Домовым, а тот и рад-радеханек по СКА-Арене побегать. — А ты с ними был? — Вдруг спросил Саша, уставившись на Захара, — Потому что… — Бардаков отрицательно покачал головой. — Тоесть Дед тебя одного оставил? — Я сам остался. Сказал ему, что сам уйду. Услышал о том, как все сбежали и понял, что было сильно поздно. Не важно, как я ушел. — Сними кофту. — Приказал Саша, медленно поднявшись из-за стола. — Никиша, не рычи на него. — Попросил Брукс, и, дернув мальчика за ручку, усадил обратно. — Ты в безопасности, Захар. Я держу его. Ты всегда можешь отказаться от его вопросов. — Он дернул Сашу за руку, когда тот недовольно зарычал, — А ты не обижаешься на это. Это называется личные границы. Каждый имеет право на то, чтобы не говорить то, что он не хочет. Мы не в полицейском участке.       Бардаков поджал губы. Тяжело задышал. Его окутал страх. — Я не обижусь, если нет. — С неохотой сказал Саша. — Просто я вижу, что ты волосы плохо промыл. Сено в голове. А ещё на тебе не твоя одежда. Твоя одежда лежит в портфеле в черном мешке. А ты не любишь чужую одежду носить. И кожа на руках и шее в мелких царапинах. Я так не сделал бы. — Он смотрел на него в упор. — Какой ценой ты выбрался?       Бардаков молчал. Опустил голову. Снова поджался. Приобнял себя руками, поджал обе ноги, закинув их на стул. Закрылся. Брукс мягко отвёл голову Саши в сторону. — Я же сказал, Саша. Не настраивай, если нет. Это явно не из легких воспоминание. — Я беспокоюсь. Чувствую, что ему больно. — Саша посмотрел в карие глаза Брукса. — А когда больно — опасно молчать. Я не с целью доебаться. — Паша меня не оставил. — Растерянно вдруг сказал Захар, обняв ноги, — Благодаря нему я и выбрался. Благодаря нему, думаю, и живой. И то, я не сильно уверен в том, как оказался уже со всеми. И уже пьяный. Я не помню этого. Но Дед показал мне кусочек видео, и показал с одной фразой — вы все разные, а из плена убегаете одинаково. — Я слышал эту фразу, да, когда Паша спасал меня, когда я из окна дома выпрыгивал, когда был на грани смерти. Насколько я знаю, она пошла после Яшкина, который много-много раз от Ромы убегал. — Саша кивнул. — Расскажешь?       Брукс удивился, и тут же посмотрел Саше в глаза. Бардаков же достал свой телефон. Порылся в нем и повернул телефон к ним экраном. Это была арена СКА. Ее длинные бесконечные коридоры. Внутренности все перепутаны, легко так просто не выбежать. Паша явно снимал из-за угла. Саша наклонился чуть ближе к экрану. Брукс сжал его руку в своей. Захару дали право свой кусочек истории поведать. И он решил использовать его. — Я ненавижу вас. — Вскрикнул Захар, стоя весь в мокрой насквозь форме СКА. Его крепко сжатые руки в кулаки дрожали. С него градом лился пот. Всегда чистые и объемные волосы, чьи кудри мягкими прядями падали на лицо, прилипли к мокрой коже. — Ненавижу! Вы лишили меня всего.       Ротенберг, стоящий напротив, резко схватил его за форму. Дернул на себя. Раскрыл вторую руку, сжав в руках белоснежные таблетки. — Ты мне подчинишься. И никуда не денешься. Никогда. Ты в моей власти и не имеешь никакого права мне перечить. — Он вдруг улыбнулся, поднеся руку с таблетками ко рту. — Ты остаешься?       Захар резко оттолкнул его, да так, что главный тренер СКА с грохотом завалился, съехав по стенке. — А ну взять его! — Вскрикнул хозяин своей охране.       Бардаков, едва успел распахнуть глаза, совсем кратко смочив губы языком. Увидев, как охрана рванулась к нему, словно тени из преисподней на живую душу, дернулся бежать, резко выдохнув. Коньки скользили по прорезиненным полам, но он не мог остановиться. Лезвия зацепились за порожек, и он рухнул, как подкошенный. Не увидел. Слишком поздно спохватился смотреть под ноги. Охранники, словно коршуны, налетели на него. Движения ломанные. Это уже не были люди. Только марионетки исполняющие приказ всемогущего хозяина.       Он закричал от ужаса, собрав остатки сил, и рванулся прочь. Воздух вырывался из его легких, как пламя из печи. Страх захлёстывал его, как ледяная волна. Коридоры, запутанные, как лабиринт, поглощали его, словно мрачный лес. Он не знал, куда бежать, не ориентировался в этом лабиринте. Спутал нужные повороты. И теперь уже никакая навигация не выведет его из этой темницы.       Размеренный топот мальчиков-охранников, их шаги, тяжелые и размеренные, пробуждали в нём животный ужас. Он мчался по коридорам, цепляясь за углы, что тормозили его. Было ощущение, что руки из стен повылезали, стараясь схватить его за форму. Каждое движение давалось все тяжелее. Но ужас гнал его вперед. Внезапно он увидел, как за поворотом заканчивается резиновый коврик. Коньки, которые должны были помочь ему, теперь станут его могилой. Он в ловушке.       Собрав последние силы, он рванулся вперёд, как загнанный зверь. Тёмно-синяя ткань его мокрой джерси развевалась на ветру, как знамя, сияя красной звездой и белоснежными цифрами. Его сдавленный хрип ужаса эхом разносился по коридору. Глаза заслезились от страха, и он почувствовал, как тьма поглощает его, как холодные объятия могилы.              Вот лезвия коньков со звоном ударили об плитку. Не сделав и пары шагов, он с грохотом завалился. Мягкий металл, казалось, прогнулся под тяжестью его веса. Он упал на колени, словно подбитый тяжелым снарядом, его дыхание сбивалось, а сердце билось в груди, как пойманная птица. Едва успел руки подставить. Пол окропился его потом. Звуки приближающихся хищников становились все громче, они были уже рядом, их дыхание — ледяным холодом, их шаги — неумолимой поступью. Дернув за шнурки, он торопливо запихивал пальцы, раздирая их в кровь, дергал чертовы шнурки, которые с треском рвались под его усилиями. Едва успев выдернуть ногу из оков, он схватил конек и, не оглядываясь, бросил его в преследователей, надеясь хоть на мгновение замедлить их.       Кого-то он смог затормозить, но это было лишь мгновение. Их слишком много. Целая армада пластиковых человечков желающая ему смерти. Подскочив на одну ногу, он обхватил лезвие и крепление, его рука обвила металл, и острая грань прорезала ладонь, кровь хлынула ручьем. Он дернул конек на себя, но боль и отчаяние не давали ему остановиться. Впереди — лишь безжизненный коридор с последней дверью. Свобода. Надо было выбраться любой ценой. Выбраться. Выбраться!       Захар бросил второй конек и бросился босиком со всех сил по ледяной плитке. Напрягся, торопливо перебирая ногами. Задыхался. Сердце заходилось ужасом. Пот градом тек по лицу. Тело после тяжелейшей изнуряющей игры было совсем слабое. Но он не мог себе позволить слабости. Во рту появился привкус крови. Слюна совсем вязкая. Морда всполыхнула красками. Охрана перегродила ему последние стеклянные двери. Но он не собирался останавливаться. Крепко сжал руки в кулаки, уверенно разгоняясь. Зажмурился, успев развернуться боком. Крепкие руки схватили его за форму. Но он вынес собственным телом стеклянные двери. Вывалился с градом осколков и двумя охранниками на улицу. На него накинулись. Он дернулся, издав крик полный боли. Острое стекло блестело гранями на асфальте. Он рывком поднялся, скинув с себя сразу двух мужиков. Ему порвали форму. А он, сделав шаг, завалился снова на асфальт. Чья-то рука схватила за щиколотку. Он дернулся снова. Рывком достал свою ногу и бросился босиком вон со стадиона.       Ледяной ветер с залива был совсем не вовремя. Он вырвался из оков, и, сияя армейской звездой, разодранной формой, весь в защите, босоногий задыхающийся, весь в слезах, бросился вон. Торопливо зашлепали босые ноги по лестнице. Он с трудом сориентировался куда бежать. Мокрые пряди развивались на ветру. Марш-бросок проходил по ночному городу. Он совсем выбился из сил. Ноги стали слишком тяжелыми. Очередная лестница. Он почувствовал толчок в спину. Не успел затормозить. Полетел кубарем вниз, едва успев закрыть голову руками. Острые грани лестницы оставят на нем множество следов. Темно-синяя ткань совсем вся извалялась в грязи. Он влетел с последней ступеньки в ледяную лужу. Нога зацепилась за перила. Захар с трудом понимал ориентацию в пространстве. Но эти шаги уже эхом раздавались в голове. — Остановите его! — Раздался крик Ротенберга. — Не дайте ему уйти!       Бардаков с трудом достал ногу из-за перилы. Вскинул голову, встав на коленях в лужу, весь в грязи, скованный болью и ужасом, поднял взгляд наверх. Поскакала охрана вниз по лестнице. Но растолкав их, понесся Рома. Идеальный дорогой пиджак красиво развевался на ветру. Идеальная укладка даже не растрепалась. — Беги! — Раздался голос в голове. — Захар, беги!       Захар резко подскочил с лужи. Организм едва не сдался, рухнув обратно. Как назло, ни одного человека живого рядом. Где этот великолепный туристический Петербург, когда он так нужен! Бардаков стер грязь с лица и снова бросился бежать. Спотыкаясь, с трудом держа равновесие, сломя голову несся вон от арены, что переливалась ярким светом. Бросился в сторону. Ближайший же к арене Грицюк живет. Всего через два квартала. Жадно хватал раскрытым ртом ледяной ночной воздух. Послышался скрип шин. Он завыл, пронесясь через небольшой парк. С трудом заставил себя перепрыгнуть невысокий заборчик. Босые ноги приземлились на гравий. Не удержавшись, завалился. Ободрал все локти. Завыл от боли, как раненный зверь. Легкие сжимались с неменьшей болью, чем раздирало все тело.       Нельзя расслабляться. Нельзя выдыхать. Надо спасаться. Иного варианта выжить нет. Он столько раз слышал и видел, как удирал Яшкин. Больше десяти раз видел, как Никишин вырывается с оков, повреждая мышцы и кости, срывая голос от боли, и вырывается. Они могут — а он нет?!       Преследовали не отставали. Гнались за ним так, словно он весь годовой бюджет Петербурга украл. Едва уговорил себя подняться. Сжав пальцы на ногах, первые несколько рывков сделал на четвереньках, закапав белый гравий грязью и кровью. Рывком поднялся и побежал уже на двух ногах, что совсем ослабли и не выдерживая нагрузки, стали невероятно тяжелые. Кандалы застегнулись на щиколотках. Ошейник на шее окончательно его похоронит. Быстрее. Надо быстрее! Резко выдохнул весь жаркий воздух в ледяную ночь Санкт-Петербурга. Открылось второе дыхание. Стиснул зубы так, что казалось, что зубы растрескались от нагрузки. Но он мчался дальше. Следом за невысоким забором и парой статуй, что с унылыми лицами наблюдали за ним, был высокий зеленый забор. Он же трогал это растение однажды. Они с Сашей тут гуляли. У него очень острые шипы, что охраняли невероятной красоты цветы, что даже поздним вечером источали нежный и сладковатый аромат. Он разогнался по слякоти и коротенькой траве. Собрал последние силы. Резко сомкнув ноги, сгруппировался и подпрыгнул как можно выше. Руки схватились за верхние колья забора. Острые шипы впились в кожу и форму. Он полез наверх. С трудом перекинул обе ноги. Тело по инерции свалилось следом. Он разодрал шорты об колья. Свалился с полутораметрового забора на обочину. Сил встать уже не было. Это конечная. Больше не заставить себя и пальцем двинуть. Руки свело судорогой. Он сжал пальцами грязные волосы, в которых торчала трава. Расплакался. Он слабак. Не смог. Не убежал. Все могли, а он нет. Рядом с ним затормозила машина. Он поднял голову. Беленькая красавица с тонированными окнами. Едва успел миниджерси СКА рассмотреть, что болталось из стороны в сторону на зеркале заднего вида.       Свои?!       Дверь распахнулась. Паша Дедунов выскочил из машины и, схватив его за руки, покрытые приличным слоем грязи, дернул на себя, заставив подняться. Толкнул в машину. Захар упал на задние сидения. Тело моментально почувствовало себя в безопасности и он потерял сознание от изнеможения, издав облегченный выдох.       Захар замолчал, вырвав себя из страшных воспоминаний. Мэйсек пребывал в некотором шоке, даже не зная, как на это все реагировать. То, что он сначала увидел, а потом услышал в рассказе Захара привело его в ужас. Никишин же с грустным видом смотрел на Бардакова. Захар раскрыл руку. Ладонь рассекала рана, на которой были очень аккуратные швы. Он заставил себя снять худи Торонто. Сидящим напротив предстала картина, только подтверждающая его слова. Бинт обвивающий плечо перекрывал собой много синяков. Несколько рваных ран было на руках и ребрах. Вся кожа покрыта царапинами и синяками. Он выглядел словно вырвавшийся с поля боя. Почувствовав себя неуютно снова натянул на себя худи. Накинул на голову капюшон. Схватив бокал двумя руками выпил остатки. Мэйсек молчал, даже не зная что и сказать. Но Саша прекрасно понимал, что никакие слова не помогут. Паша Дедунов прав — они все разные. Но из плена выдираются одинаково. Доставая все силы из тела, убивая мышцы перегрузками, не жалея себя бегут. Спасают жизнь. Единственная благодарность — выжить. Но им — не привыкать. — Надевая синюю форму обрекаешь себя на то, чтобы выживать. — Шепотом сказал Саша, остановив не моргающий взгляд на стеклянной столешнице, впав в странное состояние. — Выживаешь под гнетом общественности. Выживаешь под натиском главного тренера. Выживаешь на адских тренировках. Выживаешь, пытаясь не впадать в запои, не убивать легкие сигаретами и не начать употреблять. Ты только выживаешь. Ты не живешь. Это вечная схватка. Тебя никогда не становится жалко. Ты расходный материал. Ты ведь за СКА — тебя можно облить помоями. Ты ведь за СКА — тебя можно убивать на льду. Ты ведь за СКА — значит не имеешь права идти против мнения главного тренера. — Он медленно закрыл глаза. По щекам потекли слезы. Захар закрыл лицо руками, сам с трудом держась, чтобы не разреветься. — Я даже самому страшному врагу не пожелаю оказаться на том месте, где находится любой из нас. Армейская душа воспитывается в бою. Но никто не думал тебе даже намекнуть на то, что ты получишь подписывая контракт. Битва со смертью. Шестьдесят восемь попыток убить тебя на льду от людей в другой форме. Шестьдесят восемь попыток убить тебя морально, выливая помои на тебя, не важно, где ты находишься. Ты плохой — потому что ты игрок СКА. Тебя можно убить. Тебя не жалко. Нас нормально отравить, лишь бы мы проиграли игру. Нас нормально убивать об борты, лишь бы мы проиграли игру. Грязь против нас на игре — поощряется. Попробуй кого-то жестковато толкнуть — получи несколько матчей-дисквалификаций и денежный штраф сверху. Оскорбления с трибун на нас — нормальное явление. Крикнешь что-то в ответ — получи огромный штраф, присядь на лавку, почувствуй себя виноватым. Нам друг за друга заступаться нельзя — получи по морде штрафом «зачинщик драки», где может быть все, от большого штрафа до матча-дисквалификации. Другим за своих заступаться можно, как и забивать кого-то одного толпой. Наша жизнь проста. Где запрос на неправильное решение судей от нас — значит Ротенберг все купил, судьи — мрази продажные. Где запрос играющих против нас на неправильное решение судей — торжество справедливости, а судьи — честные работяги. Ты виноват, даже когда ты невиновен. Тебя можно убить, даже когда ты этого не заслуживаешь. — На его измученном лице появилась улыбка. — Да, и за каждым действием и словом смотрят, чтобы найти, к чему прицепиться. Никаких заслуг не признают, каждую удачу и победу высмеивают, все твои проблемы лишь повод на тобой поиздеваться. — Он шумно выдохнул, — Да… Раз, два… — СКА. — Дрожащим голосом ответил ему Бардаков. — Каторжная судьба — никакой тебе «долгой жизни, быстрой смерти». Только мучения, кандалы, наручники, ошейник. Твоя участь — молчать и терпеть. А когда жизнь бросает тебе вызов — бросаться и бежать. Бежать так, словно ты уходишь от того, кто хочет тебя убить. Ему нужны нормальные игроки. А есть только мы. — Пиздец. — Выдохнул Брукс. Они вдвоем так спокойно об этом говорили. Будто все происходящее с ними нормально. — Вы же хорошие игроки. — Для него нет. Вечно недовольная мать. — Саша поджал губы, — Не думаю, что даже если мы ему кубок у Яшки отберем — его это устроит. — Саша выдохнул. — Ладно. Забудем про него, как он этого заслуживает. — Его взгляд остановился на рассеченной ладони, — Я подозревал, что было все не сильно благополучно. Но чтобы настолько… — А ты не помнишь, как прыгал на соседский балкон, когда Рома ломился к тебе в дом? — Захар вдруг улыбнулся, хотя сидел абсолютно бледный и убитый. — У меня был хороший учитель, который убегает чуть лучше, чем делает минет. — У меня тоже был в этом пиздатый учитель. — Усмехнулся Саша. — Один и во всем. Он меня всему научил. Самым полезным навыкам. Я теперь все умею. — Он подпер голову. — Ну пиздец, что могу сказать.       Брукс разлил остатки. Мальчишки звонко отбили бокалы друг об друга. Выпили, синхронно и шумно выдохнули. — Вы мне знаете что скажите — я не вижу смысла убегать. — Растерянно вдруг сказал Брукс. — Ну убежишь ты — сейчас спасешься. А завтра же идти на тренировку — он снова там. И снова бежать? — Это если б ты с нормальным человеком был, то да. — Саша провел кончиками пальцев по грани бокала, — Но это же Рома. Он сейчас помнит — на утро уже нет. Так что смысл вполне логичный. Что самое забавное, он может с тобой потом какое-то время не общаться и заставлять помощников грузить на тебя двойную нагрузку, мол, ты провинившийся. Но, конечно, так никто не делает, и как он уходит — так сразу всех отпускают. — Никишин задумался, — Есть у меня к тебе одно странное предложение. У Димы висит джерси СКА. Ты мог бы её примерить? — Это ловушка. — Тут же очнулся из мыслей Бардаков. — Не смей! Брукс не смей. — И правда странное. — Он улыбнулся, — А чего такого? Я её уже надевал. — Спокойно сказал Брукс, и, поднявшись из-за стола, пошел на выход. Мальчишки синхронно побежали за ним, словно утята за мамой-уткой. — Ничего со мной не случилось. — Я видел в каком состоянии та футболка наша. — Бардаков легонько пихнул жопой Сашу, и тот едва не завалился. — Судя по всему ты её носишь уже чаще, чем Дима за весь прошлый сезон. — Мне нравится как ткань сидит. — Наврал Брукс.       Открыв дверь в гостиную, пошел в трофейной стене, где был целый склад разнообразных джерси. Он вытянул руку и выловил джерси СКА. Сидящие на диване Серёжа со Степой и Артуром даже заткнулись в своих рассуждениях. Мэйсек стянул джерси с вешалки и сразу же напялил её на себя, даже не разглядывая. Села идеально. И пахла приятно. Слегка пригладил растрепанные волосы. Вроде Яшкинские кофты на нем все немного висели, а эта как родная. Бардаков вытянул ручки, увидев как Саша пошатнулся, и поймал его, когда его не удержали ноги. Толчинский громко сглотнул слюну. Артур неловко потыкал указательными пальчиками друг в друга. В гостинной настала немая пауза. Брукс приятно улыбнулся. — А к этой квартире у кого-то доступ есть…? — Растерянно сказал Бардаков. — Я вам отвечаю, было не так. Мы уходили было не так!       Брукс удивлённо смотрел на них, стоя в синей джерси СКА и подранных чёрных джинсах. — Что не так? — Удивился Брукс. — Мне не идёт синий? А в молодости мне нравилось. — Брукс, очень осторожно. — Артур обнял за шею Фальковского, выглянув из-за него. — Очень медленно повернись боком и посмотри в зеркало.       Мэйсек осторожно повернулся боком к зеркалу, что было во всю стену. Распахнул глаза. На рукаве был его номер. Он чуть повернулся, не отводя взгляда от джерси. Взгляд карих глаз упал на фамилию. Это была его именная игровая джерси. Приподнял подол и вывернул его. Даже хлястик есть, чтобы к шортам прицепить. Ему стало немного не по себе. Он опустил голову и провел рукой по эмблеме. Приятнейшая ткань на ощупь. Схватился за воротник и принюхался к ней. Знакомый аромат. Кофе, древесина и табак. Так пах Радулов. Это его аромат одеколона. Дима трактовал этот запах как запах смерти. Совсем не так. Приятный аромат. Тяжелый, да, словно удар веслом. Не сильно гармоничный. Но Саше он пиздец как сильно шел. Брукс перевел взгляд на Сашу. Тот повис на руках Бардакова, весь побледневший. — Радуловской с Локомотива тоже не было. — Испуганно сказал Артур, вцепившись в Фальковского, угрожая его задушить. — И Ак Барсовская была. Но её сейчас нет. — Единственная домашняя форма Ак Барса — та джерси Радулова, которая была на Диме. А вот его как раз кофты я давно не видел в доме. — Неуверенно сказал Брукс. — Пиздец. Откуда она здесь?       Бардаков осторожно усадил Сашу на пол, и подошёл к нему. Вытер взмокшие от волнения руки об штаны и осторожно вытащил мешающуюся ленточку. Брукс следил за ним через зеркало. Черная атласная ленточка держала бирочку. — Тут записка. — Улыбнулся Бардаков, кратко посмотрев на Мэйсека через зеркало. — Узнаю почерк. Это Рома писал. Только он так пишет — выгибая «Б» и «Д» не в те стороны. — Я боюсь спросить что там написано. — Брукс зажмурился. — Читай. — В слух? — Удивился Бардаков. — Ладно. О, это типа стих. — Он повернул голову. — Жаба, я не очень в английском. Переведешь ему? — Не, ну ты нашел кого попросить. — Артур положил голову на Фальковского. На ноги Степы улегся Толчинский, сложив босые ножки на подлокотник дивана. — Ща покумекаем. Помедленнее, если там изящных метафор много.       Бардаков шумно шмыгнул носом. Никишин сидел раскинув ноги, остановив взгляд на белых цифрах «17» на спине Брукса. У него была только одна догадка о том, откуда эта тряпка могла взяться. Но он решил ее позже озвучить. — «… Дым в потолок. Мысли при себе — о том что думал я сказать не мог. Не хотел, меня не поймут, меня не поймут! Смысла нету, разговоры ни к чему не приведут….» — Захар читал медленно, чтобы Артур с Сашей и Степой успевали все перевести втроем Бруксу, а сам растерянно перевернул бирку. — «Я рос тут и не знал людей. Тараторили — в мир пойдешь, держись — не гуди, не пей. Будь сильней. Ты держись — будь один, но под всех не стелись. Ты понимай, на верх гордость поднимай. Ты то не баран, крепись. Лишь поймет тебя чистое небо над головой.» — Это слова из песни. — Вдруг сказал растерянно Толчинский. — Погоди. Я слышал ее. — Он перевел взгляд тут же на Сашу. — Тебе же… тоже ее слова знакомы. — Я знаю, почему она так начинается. — Согласился Никишин, — Я не так давно бирку на коньках увидел. Думал просто рекламка. А там тоже строчки из этой же песни. Но их не Рома писал, я вам, нахуй, отвечаю! — Какие? — Удивленно спросил Артур.       Никишин с трудом поднялся на ноги. Ушел до коридора. Порылся в своей куртке. Вытащил свой паспорт. Снова рухнул на пол и прочитал: — «Решил сорваться я туда, где был. Там за полями мой дом и старый мир мне мил. Я не забыл. Кружи, воспоминания мои покажи. Чувства те — прошлого вкус. Забыл бедлама этажи.» — У него задрожал голос. — «Голову сломя понимал, я шел туда. Мне не хватало звезд, травы и леса шепота. Сонный, сонный, сонный мир, но мил. Я скучал, родимый край, я пру, я не забил…» — Это загадка. — Выдал Артур. Резко подскочил на диване. Он бросился бежать вон с гостинной. Весь табор помчался за ним с громким топотом. Артур ввалился в спальню. Тут же торопливо добежал до Димы, что крепко спал, закрывшись руками. Засунул руки ему под джерси Ак Барса, на котором был сорок седьмой номер. — Ну точно! — Он вывернул бирку и вытащил красную ленточку. Осторожно потянул за нее. Вытащил и записку. — Ха! Лучший жабий детектив в действии! — Не разбуди мне его. — Попросил Брукс. — Он только уснул.       Артур осторожно развязал ленточку. Подошел с запиской к Саше. Сравнил почерк. Бардаков же развязал ленточку с кофты Брукса. На всех трех разный почерк. — Это Шипачев писал. — Толчинский указал на записку в руках Артура, — Он подчеркивает буквы «ш» и «т». Старомодный стиль писательства. — Он поймал на себе кучу вопросительных взглядов. — Чего такое? Вы что, бухаете только таким составом? — Сколько я был на пьянках и гулянках с Яшкиным, — Артур взмахнул запиской, — но уж писать там никого не заставляли. — Он уставился в совсем небольшой текст. — «Лишь поймет тебя чистое небо над головой.» — Все синхронно повернулись к Бруксу. Тот пожал виновато плечами. Артур продолжил. — «Переплет — мысли все те же, но там порядок не мой. В сердце слот для кого-то свободен. Снова печаль нападет, но зашитого сердца уже не жаль. От греха подальше — умотал. Сердце зашил, душу залатал. Прощай, я ухожу, сердце на замок…» — Не просто отрывки. — Брукс указал пальцем на записку в руках Захара. — У меня про сомнения в себе, какую-то неуверенность. Ровно то, что меня и описывает. И она висит на кофте СКА. В котором я сомневаюсь. Но странны тогда строчки про «не стелись», хотя при этом верны строчки про то, что я один. — Он вытянул руку указав на спящего Диму. — Не поспоришь, да? — Все синхронно кивнули. Он перевел пальчик на записку в руках Артура. — А Саша очень сильно переживал последнее время вот как раз примерно о таком. И я думаю, я не один видел, как ровно про него описание «сердце зашил, душу залатал». Ровно то, что он сделал, когда Яшкин ушел от него ко мне. Он его правда любил, хоть сам в себе не так давно признался. — Он повернул голову к Саше. — У тебя что? Есть что-то такое? — Я ездил в Москву после Канады с Кертисом. — Саша с грустью признался, — Больно по мне резанула эта поездка. Оказался в родном доме. В старенькой панельки, пил из своей любимой кружки, где край сколол еще когда был совсем маленьким. «Чувства те — прошлого вкус. Забыл бедлама этажи» — ровно про ту боль, которая осталась на языке. Это было уже словно в прошлой жизни. Но оно осталось приятным привкусом во рту. Уехал с родной Москвы, а теперь расхлебываю боль в этом привкусе. — Мне кажется тут не все. — Фальковский указал на записку в руках Артура. — Текст ровно на половине останавливается. Там дальше сюжет есть. — Он поднял взгляд, — Жаб, ты хорошо в Диминой коллекции ориентируешься? Мне кажется куска там не хватает, и найдем мы его как раз среди коллекции. — О нет. — Артур побледнел. — Что там за строчки должны быть? — Че-то там про скрипучее крыльцо, — Бардаков пожал плечами. — Есть идеи? — Есть.       Артур снова ломанулся вперед. И снова все пошли за ним по дому, только теперь уже до комнаты самого Артура. Он открыл шкаф, в котором был идеальный порядок. Вытащил свою джерси из Торонто. Принюхался к ней. Все так же пахнет цветами. Все еще пахнет Аней. Толчинский подошел к нему и вытащил синюю ленточку. На ней снова записка. Артур уже сам решился ее прочитать. — «В дикий старый мир я еду, прет по венам ток. Будет скрипеть крыльцо так же. Все как и раньше, который год уже по душе — тишина. Красота от дома до моста. Я спешу, где все ок, без бутора вода чиста…» — Он перевернул записку. У него тоже текста было многовато, — «А там, за полями, старый мир мне мил. Из этих улиц он весь есть, и я их не забыл. Не разлюбил, честно. Тут моя весна, тут моя осень и снег. Тут прожитой жизни тона…» — Артур показал всем текст. И снова другой почерк. — Аня, моя девушка, почти жена мне ее как-то повесила. Сказала, что на память. — Меня напрягает слово «бутор». — Никишин перебирал ленточку в руках. — Я понимаю, что странно, что я это знаю, но вообще, на слэнге — добавки, которые усиливают влияние психостимулятора на организм. Их включают в наркосмесь, чтобы «приход» оказался более мощным. Остатки, которые остаются неиспользованными после приготовления наркотика в кустарных условиях. — Это шлак. — Растерянно ответил ему Толчинский. — Просто отходы производства. На нормальном языке. Так что в сюжет текста вписывается. — Он хмыкнул. — Как думаешь, что это может значить? — Я примерно понимаю. — С грустью сказал Брукс, смотря на Артура, что погрустнел. — Ребенок с душой не ребенка. Светлый ребенок в темном подвале жизни. Он хочет тут остаться, но больше хочет уехать. И боится нарваться на Сашину судьбу. — Я понимаю, что отсюда уехать — никаких гарантий нет. Но там, — Он приподнял джерси Торонто, — будет лучше. Кажется, что там и правда «вода чистая». А тут… с Яшкиным… третьим вратарем в составе, — Артур выглядел очень грустно. — Слово это ваше странное в любом случае подходит. Соседа моего по квартире видели? — Все синхронно кивнули. — Я люблю эту квартиру. Люблю сюда возвращаться. Знаю какая половица под моей ногой скрипнет. Помню на память где какая посуда хранится. От того и будет «дикий старый мир». — Он повернулся к Захару. — Мы весь текст собрали?       Бардаков все же решил нагуглить текст. Отправились обратно на раздумия в гостинную. Толчинский вдруг затормозил и дернул Брукса за рукав. — Снимай ее. Не могу на нее смотреть. Раздражает меня. — Не хочу. Без нее холодно. — Спокойно сказал Брукс. Тут же замер, когда все петербуржцы остановили взгляд на нем. — «Я так, в качестве шутки, от Гусева примерил форму СКА летом. А потом весь сезон пытался ее снять так, чтобы она меня не убила.» — Прошептал Фальковский, когда Брукс вытащил синий рукав из ручки Сережи и уселся на диван. — Это слова Димы, который едва Гусеву шею не свернул за эту форму, когда тот стоял и ржал над ним на первой же тренировке.       Никишин вдруг улыбнулся и, вытянув руку, сказал: — Ты же не первый раз ее надеваешь, да? — Брукс кивнул, смотря заинтересованно на него. — Тихо. Сейчас очень осторожно. — Он переглянулся со своими ребятами и сказал, — Ты был только на двух матчах на нашей арене. Ты точно не знаешь слов. Один раз играл, а второй скорее всего больше на Яшкина отвлекался. Я знаю действенный способ. — Артур уселся рядышком с Бруксом и натянул на себя джерси Торонто. Вот и встретились два блаженных. СКА и Торонто Мейпл Лифс. Никишин же присел на колени перед Бруксом и тихонько затянул, — Всегда бороться только за победу. Команды лучше, прямо скажем нету… — Мы за медали вместе будем биться, — поддержал его Бардаков и Толчинский тут же зажал ему рот рукой. — Вперед, армейцы северной столицы. — Выдал Брукс. Ахтямов испуганно вскрикнул и отскочил от него. — Бля-я-я. — Никишин перевел взгляд на своих, что стояли в ровном строю. На его лице нарисовалась глупая улыбка. — Пацаны, кажется пиздец. Это гримм. Печать смерти. Оно реально работает. — Давай посложнее. — Согласился Фальковский. — Яшка ее только на третий раз смог запеть. — Они с Никишиным затянули уже вторую. — Ничего не жаль, ни огня, ни роз, если за мечту. — Если за мечту, если все всерьез, — Дернулся Бардаков, — Так играйте вы…?       Все замолчали. Брукс опустил голову. Сжал во вспотевших ладошках синие рукава. Артур отполз от него на край дивана и перекрестил. Но кажется было слишком поздно. Мэйсек шумно выдохнул и дополнил нужные строчки на ломанном русском: — Бейтесь за мечту, силы не жалей, силы не жалей, — Он поднял голову, остановив взгляд на глазах испуганного Никишина. — За СКА Петербург. — Пиздец, я сваливаю. — Растерянно взмахнул руками Толчинский. — Да ну нет! — Он топнул ножкой, — Нет! Да не может быть! Да ну ладно я — лох. Мы с Дедуновым сами попались. Рома зажал в темном углу нас, напялил джерси и все, ты был вчера игроком Авангарда, а сегодня сам кобыла. — Он повернул голову на Фальковского. — Ты вот, блять, трижды лох. — Трижды лох. — Согласился Фальковский. — Дали поносить футболку. Думаю, ебать, надпись классная. — Он улыбнулся испуганному Артуру. — Очень пиздатая. Который год любуюсь, сидя на поребрике у парадной, отпивая Балтику. Уже в нескольких местах до дыр протерлась. Но не могу. Нравится. Моя. — Я ничего не понимаю. — Завыл Артур, обняв ноги, — Почему?! Как вы смогли сломать мне немца?! Мэйсек, блять, Брукс! Я с тобой общаться не буду. Снимай нахуй это!       Брукс снял джерси СКА. А под ней оказалась футболка СКА. Все разошлись громким ржачем, а Ахтямов лишь с грустью отмахнулся. — Ну знаешь, поверье есть, типа, не сидеть на стуле, где беременная сидела. Или чтобы замужняя подружка тебе кружку подарила, тогда точно замуж выскочишь. — Согласился Сережа. — Вот я полагаю тут так же работает. Косит всех без разбору. Одна вещь, иногда даже надеть его одного раза хватает. И все, и пиздец: красно-синий самый сильный. — Черно-белый там пелось. — Ответил вдруг Брукс. — О, не, живой еще. — Облегченно выдохнул Саша и обнял маму медведицу за шею, — Трактор тебе не даст легко на дно уйти. Черно-белый самый смелый. — Ебать, коней, ебать, блять. — Отмахнулся Толчинский, — Идите в пизду. А я спать пойду. Только не с этим прокаженным. — Мы загадку с записками еще не разгадали. — Задумчиво протянул Артур. — Оставьте мне их. Завтра Аня придет, мы попробуем вместе что-нибудь придумать. Но эта вся «ж» не спроста. Последний раз мы так всей толпой крыс в окружении Яшкина ловили. — Не красно-белый, не бело-голубой, — Задумчиво протянул Бардаков, смотря на то, как все сдали Артуру записки вместе с ленточками, — А только красно-синий, и больше никакой. — Молодец. — Похвалил его Саша. — Выучил на второе тысячелетие пребывания в СКА. — Только про черно-белый не пиздани при Роме, а то я ему расскажу, что ты с Ткачевым баловался. — Это с каким-таким Ткачевым? — Синхронно задали вопрос Толчинский с Фальковским. Бардаков испуганно уставился на Никишина. — Та-а-ак! — А ты с Шабановым и Кравцовым! Я ж молчу! И вообще: Когда мы едины — мы непобедимы. Черно-белый. Только черно-белый. — Уволен. — Растерянно ответил лучшему другу Никишин. — Наконец-то. — Облегченно выдохнул Бардаков. Сдернул со стенки джерси Трактора, на котором как назло остался двадцать третий номер, и, напялив ее на себя, с громким топотом убежал из гостинной.       Никишин же перевел взгляд на Ахтямова. Он растерянно шмыгнул носом, обняв ножки, мелко дрожа. — А может быть все-таки в СКА? — Екатеринбургский Автомобилист. — Испуганно ответил Артур. — В России нет уже давно команды лучше чем Авто! — У, пиздец, а этого тоже уральская недуга скосила. — Отмахнулся Фальковский. — Локальное «Уральское Дерби» в Казанской хате. — И в судьях белорус. — Согласился Толчинский. — Во дожили, да? — Пизда. — Ответил Никишин. — А ну кышь по койкам. И мы пойдем.       Брукс помог мальчишкам застелить диван и кресло. Погасил везде свет и побрел уставший совсем в кровать. С неохотой разделся. Уселся на край кровати. Опустил голову, в полной тишине. Крепко сжал в руках джерси СКА. Повернул голову назад, надеясь услышать хоть что-то хорошее в свой адрес, услышав, как Дима заворочался. Но в ответ была лишь тишина. Мэйсек закинул ноги на кровать и задумчиво спросил, приобняв их: — Я могу тебе чем-то помочь? Ты совсем притих. — Я хочу остаться один сейчас. Оставь меня в покое. — Резко ответил Дима, уставив взгляд в черное небо Казани, что виднелось в окне.       Брукс закинул голову. Шумно и резко выдохнул. Боль резко пронзила грудную клетку. Он скинул ноги. Натянул на себя футболку и принялся натягивать штаны. Дима вопросительно повернул голову и увидел, как его рука забрала его паспорт с тумбочки. Брукс схватил джерси с пола и пошел на выход. — Ты куда? Я не… не хотел бы, чтобы ты… — Уважать твои просьбы, — Брукс ему мило улыбнулся, пока по щекам бежали слезы, — мой способ проявить любовь. Я ухожу, оставляю тебя в покое.       Он захлопнул дверь и отправился на выход, крепко сжав в руках паспорт. Бардаков, соскочив с дивана, услышав торопливые шаги, побежал за ним. Отдернул на себя за футболку. — Брукс, Брукс… ты чего? — Я еду домой. Мне сказали, что хотят побыть одни. Не стану спорить.       Дверь в спальню распахнулась. Дима высунул морду. Уставился на Мэйсека. Он растерянно вытащил свои руки из рук Захара и развернулся на выход. Никишин же осторожно выглянул из гостинной, дотягиваясь до худи. Кажется, сейчас будет скандал. Он уже давно для себя определился с кем из пап останется. — И ты бросишь меня, да?! — Резко спросил Яшкин, уставившись на Брукса. — Наигрался, да? — Ты ахуел? — Растерянно спросил Бардаков, уставившись на Диму. — Ты че, блять, с головой в каких отношениях?! Ахуел, я тебя спрашиваю? Этот человек весь вечер хлопотал около тебя, беспокоился, чтобы никто лишний раз тебя не потревожил. — Я не с тобой разговариваю. — Дима оттолкнул дверь и вышел из спальни. Весь растрепанный, одетый в одну джерси Саши. — Ты что, блять, кинешь меня сейчас, когда я в таком состоянии? Не хотел бы помочь?       Брукс разочарованно посмотрел на него. Ничего ему не ответил. В голове была только одна мысль. Волк был прав — пора проваливать. Он пошел к входной двери, схватив свою куртку. Бросил паспорт внутрь. Бардаков, отрицательно покачав головой, вдруг дернулся за Бруксом и сказал: — Меня забери с собой! Я не хочу с ним жить больше. — Мама-медведица. — Никишин выскочил из гостинной, одеваясь на ходу, — И меня! Меня забери!       Мальчишки взялись за руки и побежали вдвоем за Бруксом. Яшкин пошатнулся. Вжался спиной в стену, обреченно провожая взглядом их. Через несколько шагов на выход побежал и Фальковский, прихватив в охапку Толчинского, который досыпал в его руках. Мэйсек открыл дверь и выпустил их всех вперед. — Если ты сейчас уйдешь, я тебе этого не прощу. — Ледяным тоном сказал Дима. — Главное, чтобы ты себе простил все то, что происходит между нами. — Брукс достал ключи от этой квартиры из куртки и положил их на входную тумбочку. — Люблю тебя, Дима. Жаль ты меня нет.       Он вышел из квартиры и ушел, захлопнув за собой дверь. В квартире настала гробовая тишина. Яшкин же опустил голову. Оттолкнулся от стены. Раздраженно поправил зеленый рукав. Захлопнул дверь следом. — Ублюдок самовлюбленный. Пиздуй, раз так надо. — Он сдернул кольцо с пальца и швырнул его на пол. — Урод, блять! — Он резко вскрикнул, — Урод, блять! Муж, еще, сука! — Топнул он ногой, — Да будь ты проклят, пидорас!       Он резко заорал, крепко сжав руки в кулаки. Его всего мелко затрясло от сжирающей обиды. Он завалился в кровать. Укрывшись одеялом с головой, громко разревелся. Обида и боль сковали его и он почти сразу же уснул.       Вся банда вышла из дома, где под окнами стояла дорогая матовая иномарка. Никто не обратил внимания на номера чужого региона. Брукс же уселся на лавочку под домом. Закрыл руками лицо. Никишин стыдливо отвернулся, спрятавшись в теплые объятия Фальковского. Бардаков же уселся рядом. Мягко обнял его. — Блять. Какая же я мразь. Ему же плохо. Что я сделал?! — Тебе тоже больно. А он — ахуел. — Бардаков крепко обнял его. — Прости, я сейчас успокоюсь. — Он стыдливо вытирал трясущимися руками слезы. От стыда охота было просто исчезнуть. — Почему вы со мной побежали? Надо было там оставаться. — Пускай один поживет. — Фыркнул Степа. — Ему полезно, как всегда говорил Дамир. Одиночество его отрезвит. Еще приползет к тебе на коленях. Ты, главное, его не прощай.       Мэйсек молчал, спрятавшись в объятия Захара. Четыре утра. Теплая Казань. И целая толпа народу оставшаяся без крова. — Я предлагаю, — Саша вытер слезы сам. Последнее время не выносит вида того, как другие плачут. Моментально у самого слезы на глазах наворачиваются. — Надо до утра дожить… А там видно будет. — У меня всегда только один вариант. — Брукс вытащил телефон. Разблокировал его и решился позвонить. Стояла полнейшая тишина. Захар медленно поднял взгляд на небо, куда уставился Саша. Луна сегодня была необычайно большой. Вот, видимо, собеседник взял трубку. Брукс всхлипнул и дрожащим голосом сказал, — Спасай меня. Я не смог больше. Я ушел.       Все трое прислушались. Никишин же осторожно разжал пальчики спящему на руках Степы Сереже и забрал его портфельчик к себе. Бардаков вдруг улыбнулся, услышав тяжелый вздох в ответ. — Ты не один, да? — Сонно спросил Кертис в телефоне, прижавшись к Никите, что спал с ним в обнимку. — Они все со мной убежали. Я даже не предлагал этого. Но мальчишки похватали вещи и побежали вперед меня вон из квартиры. — Брукс с трудом держался, чтобы не разреветься. — Пожалуйста, Кертис.       Волк вытащил руку. Мягко потрепал Никиту по волосам. Лямкин раскрыл с неохотой глаза. Потянул лениво лапки, и резко прижал к себе Волчонка. — Тут беда случилась. — Шепотом сказал Волк, мягко проведя рукой по лицу возлюбленного. — Кому помочь надо? — Сонно спросил Никита в ответ, снова закрыв глаза. — Бруксу и всем питерским малышам, как я понял. Есть у кого заночевать? — У меня диван на пятерых. — Сонно сказал Никита и, заворочавшись, положил голову на мягкую грудь Кертиса, снова собираясь уснуть. — Пускай ползут. Сам им открое…       Он уснул, почти сразу же засопев. Кертис же счастливо улыбнулся и сказал уже в трубку адрес и сказал: — Едьте. Все. Потом, минут за пять позвоните, я спущусь и открою. Только у нас там малыши спят, сильно чур не шуметь. — Спасибо. — Облегченно сказал Брукс. — Обожаю тебя, Волчара. — Ты столько раз меня спасал, что я обязан ответить тем же.       Брукс же вызвал такси. А сам опустил голову и уставился на руку, где было обручальное кольцо. Снимать его не было никакого желания. Еще все образумится. Еще все станет нормально. Надо просто обоим выдохнуть. Он постарается найти в чем был не прав. — Ты все правильно сделал. — Прошептал Бардаков, сбив Брукса с мысли. — Ты ни в чем не виноват. Ты сделал все, чтобы ему было комфортно. Но получил по морде за свою заботу. Значит выход только один — пора уходить. — Пора. — С грустью согласился Брукс. Обернулся, увидев, как во двор въехала другая машина. — Пошлите, уже приехали.       Они с трудом запихнулись в такси и поехали до дома Никиты Лямкина.       Из той машины, что стояла во дворе, выскочил мальчишка и открыл дверь на задние сидения. Подал руку пассажиру. Роман Борисович вылез с машины. Гордо поправил дорогой костюм. Достал из кармана ключи от дома. Махнул в прощальном жесте машине и сказал: — Пока свободны. Потом позвоню, если надумаю.       Он открыл дверь и пошел внутрь, ступая привычными властными шагами по керамограниту.       Он все равно дождется своего. Эта чертова лошадь будет его собственностью. Кажется, уловка с джерси сработала так, как должна была. Скандал, крики и вопли, возможно даже крики о разводе. Контакт на синюю форму всегда обходился дорого. Он вышел из лифта, отправившись до самой последней двери на лестничной площадке. Немного подумав, дернул за ручку. Вдруг не заперто? Дверь сразу же сдалась перед гостем.       Ротенберг зашел в квартиру. Беззвучно закрыл за собой дверь. Вдохнул ледяной воздух квартиры. Облегченно выдохнул, увидев связку ключей на тумбочке. Аж вот так все закончилось? Он собой загордился. Поправив пиджак, снял ботинки и пошел беззвучно по пустой и тихой квартире до хозяйской спальни. — Привет, Димка. — Нежно позвал гость хозяина квартиры. — А я в гости.