На пыльных обломках моего 과거

//Они вновь остались одни. Дольше всех задерживались, но их тяжело было вытворить из их личного храма искусства и дома. Для них это серое здание было домом. Никто не говорил этого, это аксиома, эта мысль сама закралась к ним в голову. -Сигма и Николай ждут нас внизу, — рыжий парень толкает своего товарища с последних ступенек, и они вместе бегут до дверей, ослепленные закатным солнцем… -Эй, придурок, позвони мне, когда будешь на мосту — я выйду.–дружеский удар в предплечье. -На мосту моих воспоминаний? Ты только включи… -Что? –глубокие и блестящие, как июньское озеро, глаза смотрят на острые черты лица. -Сердце свое включи. Ему ещё нужно пожить творческой жизнью. Необходимо. Чуя видит только каштановые волосы за солнечным бликом и пояс от пальто. Завтра они встретятся. И так много раз, пока сердце Чуи способно творить.-Ладно, но если нас поймают — я свалю все на тебя. Парень в джинсах и белой футболке подбегает к скульптуре, наклоняется и целует в губы. Потрясенный Чуя не может выдавить и фразы из себя, но фотографирует. Дазаю и не нужно слышать: их мысли взаимно прослушиваемы и передаваемы. Магия лучших друзей. -Ты че педик? -мальчишка в куртке показывает снимки в галерее айфона. -А тебе то что? Ты, вроде, никогда против не был… -Держи свое пальто и пошли! —Накахара не даёт ему договорить, бросает в руки сложенную пополам вещь и сумку, гремящую значками, как смех детей. Сумка Дазая была отдельным видом искусства. Небесно-голубая с молочными вставками, напичканная японскими конфетами и жвачками, значками и картинками, цветами и древней грязной акварелью. И пахла она особенно. Каким то родным химозным ярким запахом. Наверное, это конфеты: подарки весны для депрессивных людей. -Вы еще не ушли? Опять последние остались, Накахара, Осаму! Если вы будете и дальше шуметь и задерживать школу — я подниму вас на отчисление! —пожилая женщина в очках буквально выпихивает их из единственного укрытия их творческих душ. Они вновь остались одни. Дольше всех задерживались, но их тяжело было вытворить из их личного храма искусства и дома. Для них это серое здание было домом. Никто не говорил этого, это аксиома, эта мысль сама закралась к ним в голову. -Сигма и Николай ждут нас внизу, — рыжий парень толкает своего товарища с последних ступенек, и они вместе бегут до дверей, ослепленные закатным солнцем… -Эй, придурок, позвони мне, когда будешь на мосту — я выйду.–дружеский удар в предплечье. -На мосту моих воспоминаний? Ты только включи… -Что? –глубокие и блестящие, как июньское озеро, глаза смотрят на острые черты лица. -Сердце свое включи. Ему ещё нужно пожить творческой жизнью. Необходимо. Чуя видит только каштановые волосы за солнечным бликом и пояс от пальто. Завтра они встретятся. И так много раз, пока сердце Чуи способно творить.-Ладно, но если нас поймают — я свалю все на тебя. Парень в джинсах и белой футболке подбегает к скульптуре, наклоняется и целует в губы. Потрясенный Чуя не может выдавить и фразы из себя, но фотографирует. Дазаю и не нужно слышать: их мысли взаимно прослушиваемы и передаваемы. Магия лучших друзей. -Ты че педик? -мальчишка в куртке показывает снимки в галерее айфона. -А тебе то что? Ты, вроде, никогда против не был… -Держи свое пальто и пошли! —Накахара не даёт ему договорить, бросает в руки сложенную пополам вещь и сумку, гремящую значками, как смех детей. Сумка Дазая была отдельным видом искусства. Небесно-голубая с молочными вставками, напичканная японскими конфетами и жвачками, значками и картинками, цветами и древней грязной акварелью. И пахла она особенно. Каким то родным химозным ярким запахом. Наверное, это конфеты: подарки весны для депрессивных людей. -Вы еще не ушли? Опять последние остались, Накахара, Осаму! Если вы будете и дальше шуметь и задерживать школу — я подниму вас на отчисление! —пожилая женщина в очках буквально выпихивает их из единственного укрытия их творческих душ.